Бандитский Петербург.

Декабрьские снегопады лирично подходят к концу. На календаре алеет предпоследняя суббота этого года. Сессия не за горами, настроения вообще нет, на работе завалы, Достоевский вялится в больнице. У Гоголя опускаются руки. За минувшие дни он серьезно похудел, белокурые космы растрепались и начали сечься. На бледном лице под уставшими глазами начали появляться пугающие синяки. Его прежняя неиссякаемая весёлость и излишняя энергичность проиграли в ожесточенной схватке с нервозностью.       Сейчас Гоголь сгорблен над учебниками и пытается понять хотя бы название темы. Через тридцать минут ему бежать на подработку, а он со вчерашнего вечера даже глаза не закрывал. Или с позавчерашнего..? Он их, видимо, еще ближайший месяц не закроет, пока все экзамены не сдаст. За окном назойливо шумят люди, сильнее всего визжат дети, разламывая и разгрызая мысли об учебе пополам. Парень подходит к окну и мечтает задернуть шторы, но краем глаза замечает на улице белоснежную красоту. Зеленые молодые елочки, которых, как ни странно, решили высадить именно в их захудалом дворе, распушились на морозе. Белые хлопья сыпались прям на голову и затмевали видимость. Сугробы выстраивались из мозаики расписных снежинок, одетых в нежные кружева. Люди, самые разные, как елочные игрушки, бесились и резвились в хороводах. Из замерзшего окна хрущевки они казались такими беззаботными и слегка глуповатыми, что даже при одном только взгляде ты улетаешь в неизведанную высь, с головой погружаешься в негу и отдыхаешь. Отдыхаешь…       Гоголь уже позабыл значение этого слова. Он все-таки оставляет вид из окна открытым и возвращается в свою загнившую квартиру. Глаза утыкаются на неестественно пустующее место. Точно, в прошлом году здесь стояла елка, которую они совместно украшали с… Достоевским. Сердце екает. Тоска, ранее надолго запертая в клетке переживаний об учебе, врывается в мозг.       Как давно он не заглядывал к Федьке? Того уже, вроде как, в стационар перевели. После воспоминаний об их последней встрече в груди разливается приятное тепло, но оно тут же тушится черной плесенью страданий. Гоголь садится на пол и вздыхает. Слезы рвутся из глаз. В голову лезут флешбеки о совместно проведенном времени. И Коля резко осознает, что никогда не чувствует себя с Достоевским херово. Этот парень каким-то магическим образом затмевает все переживания, и рядом с ним Колька ведет себя чуть ли не как ребенок. И ему так комфортно…

пошло все нахер.

Гоголь, заплаканный и шмыгающий, хватает куртку и вылетает из квартиры. Плевать на работу, плевать на учебу, не плевать на Достоевского. В памяти четко вспыхивает дорога до больницы, и вот она уже рисуется перед глазами.       Когда парень буквально влетает в холл, он похож на городского сумасшедшего. Охранник уже намеревается схватить трубку телефона для созвона с полицией, ну или огнетушитель для самообороны. Гоголь наконец-то приводит себя в Божий вид и запыхавшийся, с миленькой улыбкой подходит к регистрации. —Здрасьте! Ой, давненько не заглядывал к вам… — он смотрит на человека перед собой и видит хорошенькую девочку. Надо же, на этот раз повезло. — Ах, хе-хе, а я это… Парень нелепо краснеет. Очарование этой куколки способно сразить наповал любого. Подкрашенные зелененькие глазки невинно хлопают, розовые щечки горят, пепельный блонд струится по острым плечам. Девчонка выглядит как сбежавшая из магазина игрушек Барби, и ее красота даже заставляет усомниться в профессионализме. У куклы наверняка какое-нибудь типичное смазливое имя, Анжела или Виолетта. Эта напущенная красота вызывает даже в своем роде отвращение. — Мне это… Мне звонили из рая, сказали, у них там этот сбежал… Как его… Ну скажи мне и я тебе скажу… Ангел, во! Короче ангел у них сбежал, но ты не бойся, я тебя не выдам, — гениальнейший подкат вырывается из уст белого комка резко заигравших гормонов. Девушка лишь надменно цокает и закатывает глаза. Нет Коль, не выйдет из тебя пикапер. — Ай, ладно! Звонили-не звонили, выдам-не выдам… Мне бы к Федьке Достоевскому попасть. Организуешь, малыха? — Девушка вздыхает и говорит номер палаты. Гоголь, мать твою за ногу, угомонись!       Парень поднимается на лифте и попутно проводит психологический анализ, что же он сказал не так. Он резко, чуть ли не с ноги, открывает несчастную дверь палаты и видит недоумевающего Федора. Секунда, и… — Достоевский, сволочь, ты какому дьяволу душу продал?! — мигом подлетает и упирается руками в бока. — какого хера тебе хотят дать все юбки нашего университета, а у меня даже регистраторшу склеить не получилось! Нет, ну ты мне объясни, ты как это делаешь? Приворотным зельем по утрам пшикаешься или что?! — интересно, ему самому с себя не смешно? — Ни «здрасьте», ни «как поживаешь» тебе… — Достоевский откладывает книгу на тумбочку. — Пропал, значит, на две с лишним недели… Погоди, что? Ты пытался склеить администраторшу? Через секунду по палате разносится хриплый смех и обиженное сопение. — Коль, ну ты… — Федька утирает слезы. Он не смеялся так с самого рождения. — Ох, господи… Ну хочешь, я тебе дам… — Что? — Что? Что? — …Хочу. — …Я тоже. И я. Минута молчания затыкает обоих. — …Ну ты это… Прости что не заходил. Сам знаешь, такой геморрой сейчас у всех… — Это да… Ты елку-то украсил? Я помню, ты Новый год любишь. — Да какой Новый год… Без тебя совсем не то, Федь. Выздоравливай скорее, — Гоголь тяжело вздыхает. —Да у меня тут тоже жизнь не сахар. Кормят не пойми чем, из литературы у них тут только вон, — парень указывает на тонкий журнальчик. — «Пособие для начинающих урологов». — Слуш, а давай я домой тебя заберу. Под свою ответственность. Все сиропчики-микстурки куплю, повязочки там, компрессики буду делать. В полном объеме короче. В глазах Достоевского разгорается луч надежды. Он похож на кота, которому вот-вот перепадет огромный кусок лосося. — Конечно! — парень хрипит под конец громкого восклицания и закашливается. Приходится перейти на шепот. — Прости, мне нельзя долго и громко разговаривать. Ты у моего лечащего врача узнай все подробности. Надеюсь до нового года перееду обратно.

***

Переехал. Тридцать первого числа, ровно в двенадцать, спасибо, что не ночи. Сейчас лежит на своей законной койке, смотрит «Иронию судьбы» уже в третий раз, закусывает мандаринкой и ждет свою пчелку из универа. Слава богу на работе Гоголю дали выходной, так что во второй половине дня можно к празднику подготовиться как следует. Он все-таки нарядил елку, потому что Достоевский ему покоя с этим не дал. Что, кстати, очень удивительно, ведь Колька раньше сам рвался ее наряжать. А сейчас забот по горло, никак с этим не получалось. А Федька вон, хотя бы мотивацию дал.       За эти дни они даже успели в ментовку сгонять и заявление на этих придурошных, из-за которых вся каша и заварилась, написать. Вряд-ли, конечно, полиция этим быстро займется, но совесть чиста будет.       Настроение у Достоевского хлещет во всю. Ему дали больничный, и в кое-то веки есть, чем дома заняться. Потому что после больницы ты будешь счастлив даже горошинки в оливье посчитать, ведь все свое. Родное. — Приветик! — Гоголь вернулся ровно в четыре часа. От парня веяло морозцем и свежестью. в руках у него висел небольшой пакетик с разнообразным содержимым: готовые магазинные салаты, фрукты, сыр с — шокирующая информация — колбасой, и все это, как звезда на елке, украшала бутылка шампанского. — Мама родная… Ты сколько на это потратил? — Достоевский аж присел. — Да не парься ты, мне премию на работе выписали. — И никто не узнает, что она вся ушла на лекарства. Приготовления на стол прошли довольно… весело. Внезапно снизошло озарение, что тумбочки перед телевизором им явно не хватит (и как они раньше праздновали?), так что парни передвинули кухонный стол в гостиную, оставив при этом, конечно же, пару царапин на линолеуме.       Синяк Достоевского почти сошел, шрамы зажили, оставалась одна проблема с голосом. Он страшно сипел и хрипел, иногда даже не мог дышать. Тот гопник знатно приложился. — Феденька, чего такой грустный? — Гоголь, румяный и светлый, в синеньком фартучке и убранными в хвост волосами был похож на любящую жену-домохозяйку. — Да вспомнил я… Тварей этих. — Слова летят грубо и остро. — Так, Федор, — Гоголь садится, берет за плечи и смотрит крайне серьезно. — Новый год через тридцать минут. Давай мы все это оставим в прошлом. — Да я… — кашель прирывает мысли. — Федя, тише, все хорошо, — Коля быстро наливает лекарство в бокал с водой и отдает парню. Ему становится легче. — Ну вот и все. Давай садиться уже.

***

Стол сияет от закусок. Все они приготовлены явно не из первоклассных продуктов, но зато с душой. На Гоголе парадный белый костюм с игривой шляпкой. Белая коса торжественно лежит на плече и кончается алым бантом. Достоевский тоже приоделся: шелковая рубашка с фиолетовыми нашивками и отутюженные штаны. Волосы в менее ухоженном состоянии: он так и не успел покраситься.       Два голоса приглушенно считают куранты. Пепел от записок летит в золотое шампанское и мигом выпивается. Такой коктейль быстро бьет в мозг, пусть и несильно. Достоевскому нужно откашляться. — Федь, посмотри на меня. — Гоголь буквально горит. Его щеки краснеют все больше, взгляд настойчив. Одно мгновение, и он быстро приближается к парню. Он выдыхает в губы напротив, сразу же их чмокая. Глаза закрываются сами. Пальцы ерошат ломкие волосы. Сердце бьется как попало, вот-вот остановится…       Но Достоевский отвечает. Его губы, обветрившиеся и зарубцевавшиеся, осторожно пробуют чужие. Хотя… Их и чужими уже не назовешь. Одна рука скользит по румяной щеке, вторая опускается на шею. Он поддается вперед. Сердца ловят единый ритм. — Я исполнил твое желание?