Плен, превратившийся в удовольствие.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и думал о том, что даже это чувство — жалость к себе — было ему раньше чуждо. Гордость, злость, презрение, азарт — да. Жалость — никогда. А теперь она разъедала изнутри, смешиваясь с обидой, с той гадкой, липкой правдой, которую выложил Ричард за обедом. Я видел. В этом и была суть. Он видел. И все, кому надо, — видели. Рокэ Алва, выставленный напоказ, как трофей, как предупреждение. И Ричард смотрел на это и думал не о том, как остановить, а о том, насколько это эффективно как стратегия. Разумом, проклятым, холодным разумом стратега, Рокэ понимал: Окделл прав. Массовые казни были бы хуже. Бесконечная война — хуже. Его, одного, сделали козлом отпущения, и это сработало. Но понимать — не значит принять. И уж точно не значит простить. Он не заметил, как задремал — сон сморил его, тяжелый, без сновидений, похожий на обморок. Очнулся уже в темноте. За окном выла вьюга — первая настоящая надорская метель, которую он встречал здесь. В комнате было тепло, горел камин, и кто-то заботливо укрыл его пледом. Слуги? Или... Мысль о Ричарде кольнула острой, болезненной нежностью. Рокэ сел, провел рукой по лицу. В висках стучало. Нужно было решать, что делать дальше. Прятаться в комнате, как нашкодивший щенок, он больше не хотел. Хватит. Он уже отлежал свое после порки. Рокэ встал, прошелся по комнате, наткнулся взглядом на столик у двери. Там лежал свернутый лист бумаги, придавленный подобранным на прогулке гладким речным камнем. Он развернул. Почерк Ричарда — четкий, уверенный, без завитушек. «Рокэ. Я буду ждать тебя, если захочешь прийти. В моем кабинете. Там, где мы начинали. Без условий. Просто поговорить. Р.О.» И ниже приписка, словно после раздумья: «И да, в моем доме секс до сих пор не используется для наказания. Я нарушил свое слово, и это останется на мне. Я не ищу оправданий. Просто хочу, чтобы ты это знал, прежде чем решишь — приходить или нет». Рокэ перечитал записку три раза. Пальцы чуть дрожали — то ли от холода, то ли от того, что внутри закипало что-то странное, похожее на облегчение. Он не ищет оправданий. Он признал. Это было... это было так по-человечески, так по-окделловски, что Рокэ вдруг рассмеялся — глухо, надрывно, но искренне. Леворукий его дери, ну почему этот человек не может быть просто чудовищем? Почему он заставляет его сомневаться, злиться, ненавидеть — и тут же тянуться к нему, как к единственному теплу в этом промерзшем мире? Ответа не было. Был только выбор. Ричард сидел в том же кресле, что и в самую первую ночь. Перед ним стояли два бокала, графин с вином и... колода карт. Небрежно брошенная на угол стола, словно он не знал, убрать ее или оставить. Когда Рокэ вошел, Окделл поднял голову. Взгляд у него был усталый, но не затравленный. Спокойный. Так смотрят люди, которые приняли решение и готовы отвечать за последствия. — Спасибо, что пришел, — просто сказал Ричард. — Ты оставил записку. Я подумал, что если не приду, ты явишься сам и выломаешь дверь, — Рокэ криво усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А мне эта дверь нравится. Хорошая дверь. Ричард фыркнул, но улыбка вышла грустной. — Садись. Вина? — Налей. Они пили молча. Рокэ чувствовал, как терпкое тепло разливается по груди, чуть притупляя остроту обиды, но не забивая ее полностью. Ричард ждал. Он не торопил, не пытался оправдаться снова — просто сидел и давал Рокэ время собраться с мыслями. — Знаешь, чего я не могу понять? — наконец заговорил Алва, глядя в свой бокал. — Ты говоришь, что тебе было жаль меня. Что ты вытащил меня оттуда, потому что не выносишь, когда люди так страдают. И я... я хочу в это верить. Потому что иначе — зачем все это? — он обвел рукой комнату, кровать, самого Ричарда. — Зачем тебе было возиться со мной, учить, ждать, терпеть мои истерики и недоверие, если ты мог просто запереть меня в подвале и приходить раз в неделю для... ну, ты понял? — Мог бы, — кивнул Ричард. — И, наверное, какой-то частью себя даже хотел. Это проще. — Вот именно! Проще! — Рокэ поставил бокал на стол, резко, с глухим стуком. — Так почему ты не выбрал простое, Ричард? Зачем тебе эти сложности? Зачем тебе я — со всеми моими тараканами, страхами, с этой проклятой гордостью, которая все равно никуда не делась, даже после всего? Он не выдержал, встал, прошелся по комнате. Ричард следил за ним взглядом, не двигаясь с места. — Потому что, — тихо сказал Окделл, — когда я смотрел на тебя тогда... в Багерлее... я видел не просто врага. Не просто инструмент для устрашения. Я видел человека, которого ломают. И мне это было... — он запнулся, подбирая слово. — Мне это было омерзительно. Не потому, что я такой благородный, Рокэ. А потому что я знал: если ты сломаешься по-настоящему, если в тебе не останется ничего, кроме страха и боли — мне будет неинтересно тобой владеть. Мне нужен был ты. Весь. С твоей злостью, с твоим умом, с твоей проклятой гордостью, которая бесит меня до скрежета зубовного, но без которой ты был бы просто пустой оболочкой. Рокэ замер у окна, вцепившись пальцами в подоконник. — И ты решил, что лучше всего для этого подходит постель? — А что еще? — Ричард тоже встал, но не приближался, давая пространство. — Дружбу ты бы не принял — слишком много крови между нами. Уважение — ты и так знал, что я тебя уважаю как воина, но этого мало. Власть... власть у меня уже была. Оставалось только одно место, где я мог показать тебе, что ты мне нужен не как тряпка под ногами, а как равный. Пусть странно это звучит. Пусть через боль и страх поначалу. Но ты же видишь — я не врал, когда говорил, что секс может быть удовольствием. Ты сам теперь это знаешь. Рокэ молчал, вглядываясь в свое отражение в темном стекле. За ним, в отражении, маячил Ричард — большой, спокойный, ждущий. — А та ночь, — глухо произнес Алва. — Когда ты меня... выпорол. Ты сам сказал — это было наказание. Ты нарушил слово. — Да, — Ричард не отвел взгляд. — Нарушил. Испугался за тебя так, что крышу снесло. И сорвался. Это не оправдание, это объяснение. Прости. Я правда... — он сжал переносицу пальцами, устало потер глаза. — Я не знаю, как еще загладить эту вину. Предложить тебе сделать то же со мной? Не думаю, что тебе это нужно. Рокэ резко обернулся. — А если нужно? Повисла тишина. Ричард смотрел на него с каким-то новым, странным выражением — не испуг, нет, скорее... интерес? Любопытство? — Ты хочешь меня выпороть, Рокэ? — спросил он без насмешки, просто уточняя. — Нет. — Алва мотнул головой. — Не хочу. Я не ты, мне не доставляет удовольствия чужая боль. Но я хочу... — он запнулся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты понял. Чтобы почувствовал хоть сотую часть того, что чувствовал я. Беспомощность. Унижение. Страх перед тем, кто сильнее. — Я не могу этого почувствовать, — спокойно ответил Ричард. — Потому что я сильнее. И ты прав — это неравно. Но я могу дать тебе власть надо мной в другом. В игре. Рокэ вскинул бровь. — Опять карты? — А почему нет? — Ричард усмехнулся, прошел к столу, взял колоду, перетасовал привычным, ловким движением. — Карты не врут. Карты не жалеют. Карты ставят всех в равное положение. Хочешь — сыграем. На желание. Но с одним условием. — С каким? — Если выиграю я — ты примешь мои извинения. По-настоящему. Не словами, а делом. Позволишь мне искупить вину так, как я сочту нужным. Если выиграешь ты — я сделаю все, что ты скажешь. В пределах разумного, — добавил он, чуть улыбнувшись. — Весь кулак я тебе обещал не совать без твоего желания, так что просить засунуть мне в задницу что-то членовредительное — не катит. Рокэ фыркнул, но напряжение в плечах чуть отпустило. Этот разговор, такой странный, такой откровенный, выматывал, но и... лечил? Что-то внутри потихоньку вставало на место. — Хорошо, — сказал он. — Давай карты. Ричард протянул колоду. — Нет, — мотнул головой Рокэ. — На этот раз тяну я. Обе карты. Одну тебе, одну себе. Ричард кивнул, убирая руки. Алва выдохнул, взял колоду, перетасовал еще раз, чувствуя пальцами шероховатость старого картона. Загадал: пусть будет честно. Просто честно. Вытянул две карты. Положил на стол рубашками вверх. — Твоя, — он сдвинул одну карту к Ричарду. — Моя. — Открываем одновременно? — Да. Они перевернули карты. Ричард — червонный валет. Рокэ — пиковый король. Алва смотрел на карту и не верил своим глазам. Пиковый король. Черный, как вороново крыло, с суровым лицом и мечом в руке. Его карта. Не дама, не валет — король. — Что ж, — голос Ричарда звучал ровно, но в глазах плясали чертики. — Поздравляю, ваше величество. Вы выиграли. Рокэ перевел взгляд с карты на Окделла. Тот стоял напротив — спокойный, сильный, красивый. Его враг. Его хозяин. Его... кто? — Я выиграл, — медленно повторил Рокэ, смакуя слова. — Значит, ты выполнишь мое желание. — В пределах разумного, — напомнил Ричард. — Разумного, — эхом отозвался Алва. Он обошел стол, приблизился вплотную. Ричард не двинулся с места, только чуть приподнял подбородок, глядя сверху вниз. Рокэ протянул руку, коснулся пальцами его щеки — колючей от пробившейся за день щетины. Провел по скуле, спустился к шее, к ключице. — Раздевайся, — тихо сказал он. — И ложись на кровать. Лицом вниз. Ричард моргнул, но послушался. Не говоря ни слова, стянул камзол, рубашку, штаны. Остался совершенно голым, прошел к кровати, лег, устроив голову на скрещенных руках. Рокэ смотрел на него. На широкую спину, переходящую в узкую талию, на крепкие ягодицы, на длинные ноги. Красивое тело. Сильное. Сейчас — беззащитное. Он подошел, сел на край кровати. Положил ладонь на поясницу Ричарда, провел вниз, к ягодицам. Тот вздрогнул, но не шелохнулся. — Ты боишься? — спросил Рокэ. — Нет, — голос Ричарда был глуховат, но спокоен. — Я тебе доверяю. Эти слова ударили под дых. Доверяет. Зная, что Рокэ сейчас может сделать с ним все, что угодно. Зная, что тот проиграл, уничтожен, сломан — но доверяет. — Дурак, — хрипло сказал Алва. — Леворукий бы тебя побрал, какой же ты дурак, Окделл. И наклонился, прижимаясь губами к его позвоночнику. Поцеловал каждый позвонок, спускаясь все ниже. Ричард выдохнул — шумно, сбивчиво. — Я не буду тебя бить, — прошептал Рокэ между поцелуями. — Не буду унижать. Я просто хочу... хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — когда тебя ласкают, не требуя ничего взамен. Когда не ждут, что ты должен кончить, должен стонать, должен быть красивым. Просто... принимают. — Рокэ... — голос Ричарда сел. — Молчи. Ты проиграл. Ты мой. На эту ночь — мой. И я буду делать с тобой то, что хочу я. А я хочу... — он помолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу дать тебе то, чего у меня самого никогда не было. Просто нежность. Без условий. Без игр. Он раздвинул ягодицы Ричарда, наклонился и поцеловал его там — легко, почти невесомо, просто касаясь губами чувствительной кожи. Ричард дернулся, застонал сквозь зубы. — Тихо, — Рокэ погладил его по бедру. — Тихо. Это не больно. Это просто я. Он целовал его долго, неспешно, изучая языком и губами каждую складочку, каждую ложбинку. Масла не было, но он и не стремился проникнуть внутрь — просто ласкал, дразнил, доводил до дрожи одними лишь поцелуями. Ричард скулил в подушку, сжимал простыни, выгибался, но не просил остановиться. И не пытался перевернуться, перехватить инициативу. Позволял. Отдавался. Рокэ чувствовал, как от этого зрелища закипает кровь. Как член упирается в штаны, требуя разрядки. Но он не спешил. Сегодня ночь принадлежала не его похоти, а чему-то другому. Чему-то, что он только начинал в себе узнавать. — Повернись, — прошептал он, когда понял, что больше не выдержит. Ричард перевернулся. Глаза у него были влажные, губы прикушены, член стоял каменный, упираясь в живот. Рокэ скользнул взглядом по этому телу — такому знакомому, такому желанному — и улыбнулся. — Тебе хорошо? — Ты издеваешься? — выдохнул Ричард. — Я сейчас лопну. — Не лопнешь. Я не позволю. Рокэ разделся сам — медленно, глядя Ричарду в глаза. Тот смотрел жадно, но рук не протягивал, ждал. Когда Алва остался голым, он навис над Окделлом, опираясь на локти, почти касаясь губами его губ. — Ты мой, — повторил он. — Сегодня. Запомни это. — Я запомню, — хрипло ответил Ричард. — Я все про тебя запоминаю, жемчужина моя. Рокэ поцеловал его. Нежно, долго, смакуя вкус, тепло, дыхание. И скользнул вниз, беря в рот его член. Ричард застонал в голос, выгнулся, запустил пальцы в волосы Рокэ, но не давил, не управлял — просто гладил, перебирал пряди, пока Алва не спеша, со знанием дела вылизывал его, дразнил, доводил до исступления. Когда Ричард был уже на грани, Рокэ отстранился, поднялся, усаживаясь сверху, нацеливая его член себе в зад. Медленно, дюйм за дюймом, он опускался, принимая в себя эту горячую, твердую плоть. Ричард смотрел на него снизу вверх — завороженно, благодарно, безумно. — Рокэ... — выдохнул он. — Тсс. Я сам. Он двигался медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым мгновением. Тем, как Ричард сжимается внутри него, как пытается сдержаться, не ускориться, как смотрит — словно Рокэ — центр вселенной. И Алва вдруг понял, что это — и есть ответ. Вот она, настоящая власть. Не в цепях и плетях, не в унижении и страхе. А в том, чтобы любимый человек смотрел на тебя так, словно ты — его личное чудо. Он кончил первым — без рук, просто от вида Ричарда под ним, от его взгляда, от того, как туго и жарко внутри. Выгнулся, закричал, разбрызгивая семя по груди и животу Окделла, и рухнул на него, тяжело дыша. Ричард обнял его здоровой рукой, прижал к себе, перевернул на спину, оставаясь внутри, и задвигался сам — быстро, отчаянно, догоняя упущенное. Рокэ обхватил его ногами, притянул ближе, целовал плечи, шею, что-то шептал — нежные, глупые, ласковые слова, которым его никто никогда не учил. Когда Ричард кончил, они долго лежали, не в силах пошевелиться. Вьюга за окном выла все так же яростно, но здесь, в этой комнате, было тепло и тихо. — Ты научился, — вдруг сказал Ричард, касаясь губами его виска. — Чему? — Кончать без рук. Рокэ замер, а потом рассмеялся — легко, искренне, удивленно. — А ведь правда. Научился. — Я же говорил — нужно просто не бояться и доверять. — Я не тебе доверял, — возразил Алва, поворачиваясь к нему. — Я себе доверял. Впервые в жизни. Ричард посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и кивнул. — Это еще лучше, жемчужина моя. Это гораздо, гораздо лучше. Они уснули под утро, переплетясь руками и ногами, и Рокэ впервые за долгое время не снилось ничего страшного. Только тепло, только спокойствие, только ровное дыхание рядом.