Любимый враг

Есть вещи, которых мудрый человек должен избегать: это слава и любовь.

Эдвард Джордж Булвер-Литтон.

Ричард понятия не имел, в какой момент всё пошло наперекосяк. Казалось, ничего не изменилось ни в его распорядке дня, ни в его чувствах и ощущениях. Но он потерялся в водовороте того чувства, которое не испытывал никогда ранее. Он, кажется, влюбился. Раньше он мог спокойно заводить интрижки с теми, кто нравился ему внешне, либо с теми, с кем ему было интересно вести долгие беседы. Но никогда Ричард не испытывал ни к кому чувства, которое воспевали поэты и писатели. Он смеялся над любовью, говоря, что это — лишь выдумка, отговорка. Кто-то решил посмеяться над людьми и придумал любовь, чтобы другие страдали, пытаясь найти её. Вероятно, в нём говорил ещё и прагматизм Мирабеллы. Она никогда не любила Эгмонта Окделла — отца Ричарда. Никогда не испытывала к нему того светлого и нежного чувства, о котором говорили все вокруг. Даже своего сына она не то что бы любила, нет. Пыталась заботиться и воспитывать — это верно. Но никогда не любила, а потому и не ласкала его, как иногда ласкали своих детей женщины в деревнях. Поэтому и слова о какой-то там любви в доме Окделлов не было. Даже жениться Ричарду надлежало лишь исходя из характеристик и рода невесты, но никак не из чувств. Любить оказалось неожиданно больно. Как минимум потому, что Ричард умудрился влюбиться в Рокэ, а это явно была не самая лучшая кандидатура для нежных чувств. Но отказаться от того, что Ричард испытал впервые за всю свою жизнь, он не мог совершенно. Потому решил хотя бы подружиться с Рокэ, чтобы тот не замирал настороженно каждый раз, когда господин приходил к нему поговорить о чем-то или переброситься колкостью-другой. Рокэ на контакт идти совершенно не хотел. Казалось, он был готов даже ударить незадачливого господина, который странно себя вел в последние дни. Он стал язвить куда чаще — и слова его были всё более болезненными. Но Ричард терпел. Иногда вечером уходил в комнату, стараясь держать лицо, а ночью напивался, потому что злые речи Рокэ терзали его душу сильнее ножа. Иногда — плакал. Матушка снисходительно называла это пьяными слезами и злилась, что её сын так часто и много выпивает, словно он не аристократ, а какой-то забулдыга. Ричард не спешил исправляться в её глазах. Наоборот, всё глубже и глубже опускался на самое дно, вынуждая Мирабеллу хвататься за сердце и долгими часами лежать в кровати, чувствуя бессилие и головную боль. Но она никогда не жаловалась на это самому Ричарду. Тот должен был сам понять, до чего доводит свою единственную матушку. А Окделл не видел ничего, кроме объекта своей любви. Что вообще делают с теми, в кого влюблены? Одаривают подарками? Но Рокэ отказывался принимать дорогие безделушки, отшучиваясь, что его тогда точно убьют за воровство. Ведь откуда у обычного слуги, даже не личного, могут быть дорогие вещи? Ричард начал отчаиваться. Однако иногда сама жизнь даёт шанс, что сделать то, чего так искренне хочешь. Матушка давно косо смотрела на Рокэ, но кое-как мирилась с тем, что Ричард поставил его работать в конюшне. Однако она не смогла стерпеть острого языка Рокэ, как это делал её сын. Шутка была не совсем оскорбительная, да и сказана шёпотом под нос, но Мирабелла услышала. На миг ощутив, как ярость заполняет её разум, она приказала наказать нерадивого слугу. Пятнадцать плетей и лишение ужина. Не слишком серьёзное наказание, но для Ричарда, который узнал об этом позже, это казалось смертной казнью. Пережив эмоциональную бурю в душе, он приказал подать ужин в свою комнату, а затем — привести туда же Рокэ. Ричард знал, как это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать. Он сильно испугался за Рокэ. Что, если его бы убили эти пятнадцать плетей?! Он ведь такой тонкий, худой, даже немного болезненный. Тем более, что синяки от побоев на нём тоже не успевали проходить. Рокэ же выглядел неплохо, хотя и двигался скованно. Оно и понятно — спина у него явно была в мясо выпорота. Рубашка уже пропиталась кровью — никто и не собирался лечить какого-то там слугу. — Садись и постарайся не дёргаться, — вместо приветствия приказал Ричард, указывая на низкий табурет. Рядом стоял чан с горячей водой, чистые тряпки, а также инструменты, какие бывали у хирургов, и бутылочка лауданума. — Вот это выпей, а то будет очень больно. Рокэ кивнул и сделал пару глотков лауданума. Вскоре он расслабился и позволил делать с собой всё, что господин мог пожелать. Ричард же разрезал на слуге рубашку и слегка вздрогнул от увиденного. На силу ударов явно не скупились — кожу вывернуло, а сами раны были очень глубокими. — Как же ты смог это пережить? — шепотом, самому себе под нос, спросил Ричард, не надеясь на ответ. Но Рокэ ответил. — Муки совести бывают куда больнее, чем физические муки. Я хорошо переношу боль, господин, потому что душа у меня нечистая. Ричард только головой покачал, начиная смывать кровь. Конечно, он ночами мечтал о том, как будет касаться тонкой, будто фарфоровой кожи, гладить её, оставлять следы… Но подобного в его фантазиях не было никогда. Смыв кровь, Окделл аккуратно зашил раны, как его учил один из знакомых хирургов. Образования врача у Ричарда не было, но обращаться с инструментами он умел. Это ему всегда казалось куда более интересным, чем читать книги и изучать законы. Обрабатывая раны от плети, Ричард, надеясь, что опьянённый лауданумом Рокэ не заметит, наклонился и коснулся носом тонкой шеи слуги. Аккуратно двинулся ниже, вдыхая запах чужого тела. Пот, кровь, мускус. Немного опиума. Волосы пахнут травами и конским потом. Ничего общего с теми ароматами, которыми пахли предыдущие пассии Ричарда, но… Ему это даже нравилось. Он немного завёлся, представляя, как под ним будет стонать Рокэ, и даже не заметил, что слуга замер настороженным животным. Почему его господин это делает? Что он вообще творит, зачем ему так касаться какого-то слуги? Может, это лишь один из шансов опустить Рокэ, посмеяться над ним? Закончив с ранами, Ричард подозвал Рокэ, устраиваясь в кресле, рядом с которым стоял столик с ужином молодого господина. Рокэ послушно сел рядом, подтащив всё ту же низкую табуретку. — Я знаю, что тебя лишили ужина. Угощайся. И Окделл протянул слуге кусок пирога с мясом каплуна. Он вообще ни о чём не думал, в его действиях больше не было расчёта, но… — Не обессудьте, господин, но мне больно поднимать руки, — кажется, слегка смущённо пробормотал Рокэ, а затем придвинулся ближе и откусил немного пирога, стараясь не испачкаться и ничего не уронить. Ричард едва не покраснел. Он совершенно не думал об этом, да и не знал, что подобное действо будет его возбуждать ещё сильнее. Очевидно, всё, что было связано с Рокэ, приводило его в состояние крайнего возбуждения, и как же тяжко было просто сидеть, не делая ничего, чтобы хоть как-то ослабить напряжение! Они провозились так около часа, неспешно поедая ужин и изредка перебрасываясь словами. Рокэ уже готов был уйти, когда внезапно ворвалась личная служанка Мирабеллы. — Господин Окделл! Ваша матушка!.. Она!.. Ричард вскочил с кресла, чувствуя, как у него кружится голова. Внезапно ему стало ужасно холодно. — Что с матушкой? — еле ворочая пересохшим языком, спросил Ричард. — Ей стало плохо, мы вызвали лекаря, но… Госпожа Мирабелла только что отдала Богу душу, мой господин… И служанка разрыдалась. Ричард осел обратно в кресло, словно пустой мешок, а потом как-то потерянно взглянул на Рокэ. Тот выглядел виноватым. Почему-то. Ричард медленно взял его за узкую бледную ладонь, не обращая внимания на рыдающую служанку, и сжал, пытаясь согреться. В свете камина он и сам был похож на труп. Охрипшим голосом он куда-то в воздух спросил: — И что теперь делать?..