Любимый враг

Любовь часто ослепляет людей и делает их ко всему, кроме нее, бесчувственными.

Шарлотта Бронте.

Иногда оказаться в гуще событий куда хуже, чем всю жизнь провести в одиночестве. Ричард понял это, когда похороны подходили к концу. Ему ещё предстояло пообщаться со всеми знакомыми и не очень знакомыми лордами, которые решили проводить Мирабеллу Окделл в последний путь. Слава Богу, с организацией панихиды помогла служанка Мирабеллы. Она же стояла рядом с Ричардом всё это время, утирая слёзы платочком. Сам Окделл едва ли мог на неё смотреть. Личные служанки всегда получали старую одежду своих господ. Вот и сейчас на ней было старое платье Мирабеллы, в котором та хоронила своего мужа когда-то давно. Слегка выцветшее, но Ричарду даже так было больно смотреть на женщину. Все эти дни он едва ли мог спать, а чтобы успокоиться, просил прислать к нему Рокэ. Они иногда даже не разговаривали, Рокэ мог просто сидеть рядом с непонятным выражением лица, пока его господин невидящим взглядом смотрел на пламя камина или на бумаги. Теперь он один. Никто больше не сможет ему помочь, подсказать, как делать что-либо. Ему придётся самому разбираться в счетах и сметах, самому управлять огромными территориями, которые принадлежали его роду. Это пугало. Ужасно пугало, он никак не мог прийти в себя, постоянно сжимал кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы туман в голове прошёл. Но всё было тщетно. Он едва ли помнил, о чём говорил с бесчисленными лордами, что сочувствовали ему на словах, и никогда — искренне. Только неразговорчивость Ричарда остановила их от того, чтобы начать заключать с ним людоедские, выгодные только им контракты. Они хотели обобрать молодого аристократа, забрать у него земли, людей, влияние и дело. Они были безжалостными и жадными, но Ричард их просто не слушал. Он ждал, когда же это всё закончится. В себя он пришёл лишь вечером, почувствовав лёгкий голод. В комнате с ним снова находился Рокэ, только теперь он сидел ближе и с каким-то волнением спрашивал Ричарда о чем-то. — Что? Прости, я не слышал, что ты говорил? Рокэ явно волевым усилием подавил колкость, которая вертелась на языке, и выдохнул: — Господин, вы давно ничего не ели. Ещё пара дней в таком темпе — и вы свалитесь в обморок. Поешьте, ваш повар очень беспокоился о вас, а потому приготовил то, что вы любите. Ричард слабо кивнул и едва ли съел кусок пирога, но Рокэ настоял, чтобы господин поел ещё. — Думаю, вам стоит поспать, господин. Если хотите, утром я разбужу вас. Окделл встрепенулся и вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на пол. — Не уходи! Не смей бросать меня одного! Рокэ замялся. Ему явно было некомфортно находиться возле молодого господина, но он не мог ничего поделать. — Хорошо, я останусь. Ричард подошёл к нему ближе, заставляя слугу застыть в оцепенении. Что господину нужно от него? — Хотя бы ты меня не бросай, — как одержимый, прошептал Окделл, а затем вдруг схватил Рокэ за руку и повёл к кровати. Рокэ охватил страх. Что происходит? Почему это происходит? Он упал на мягкое покрывало и попытался было отползти, но Ричард прижал его к постели своим сильным телом, тут же начиная стягивать с Рокэ рубашку, покрывая его плечи и шею поцелуями. От давления на рубцы от плети Рокэ взвыл сквозь зубы и снова попытался вырваться из железной хватки господина. Тот тут же перевернул слугу на живот, коротко извинившись. Его касания на спине Рокэ были нежными и аккуратными, как будто ему и правда было жаль. — Когда я увидел тебя впервые, — запыхавшись, пробормотал Ричард, — я подумал, что небо сжалилось надо мной, — настолько ты был красивым, даже несмотря на синяки. Рокэ пытался вывернуться, но его крепко прижали всем телом к быстро нагревающемся покрывалу. Ему не нравилось то, что происходило, он был в ужасе, но при этом не мог и ударить Ричарда, в конце концов, за это его бы точно убили. — Я умею ублажать мужчин, Рокэ. Тебе понравится, обещаю. Нужно будет только немного потерпеть. Рокэ зажмурился, пытаясь абстрагироваться от происходящего, но у него плохо получалось. В голове роились сотни мыслей, заставляя неуверенно ерзать под Ричардом. Тот, тем временем, стянул с Рокэ штаны и прижался губами к пояснице мужчины, а затем оставил небольшой след на бледной коже. — Ты как будто создан для этого, Рокэ. Для моих поцелуев. Твоя кожа такая красивая, на ней потрясающе будут смотреться следы страсти. Он помог Рокэ сесть и, стянув с себя рубашку, внезапно поцеловал Рокэ в губы, вылизывая его рот. — Позволь мне сделать кое-что. Мягкие поцелуи легли на шею, грудь и впалый живот Рокэ, заставляя его вздрагивать от приятных ощущений и пошлых звуков. Он стеснялся, но не мог с собой ничего сделать, не мог уйти. Он даже не мог закрыть глаза, а потому завороженно наблюдал, как Ричард с видимым удовольствием вбирает его полуокрепший член в рот, вылизывая его. Раньше Ричард редко когда нисходил до минета, но ему внезапно захотелось быть действительно нежным с Рокэ. Показать ему, каково это — получать удовольствие от соития с мужчиной. Хотелось показать, что он и правда умеет обращаться с мужчинами и доводить их до блаженного состояния. Рокэ от переизбытка ощущений всхлипнул, ерзая голой задницей по покрывалу. Ему казалось, что происходит что-то неправильное. В конце концов, он ведь никогда даже не думал, что мужчина может ублажать другого мужчину. Облизнув и без того мокрые губы, Ричард улыбнулся, а затем перевернул Рокэ на живот. — Так будет куда удобнее, поверь мне. И затем что-то делать с его задницей и маслом. От резкой боли в заднем проходе Рокэ всхлипнул, сжимаясь и ерзая ещё больше. — Тихо, тихо. Сейчас будет полегче, — шепнул Ричард, а затем прижался губами к мокрому от пота виску Рокэ. Нужно было просто потерпеть, просто подождать, пока всё закончится, и уйти, убежать. Примерно так думал Рокэ, но он никак не мог отвлечься. Пальцы Ричарда сменились на что-то большое и горячее. Стало так больно, что Рокэ не выдержал. Слёзы полились по его щекам, падая на постель и мгновенно впитываясь в покрывало. Ричард шептал что-то на ухо, но боль заглушала его слова. А потом, внезапно, сквозь эти ужасные ощущения, пробилось что-то новое, да так неожиданно, что Рокэ охнул, вжимаясь лбом в постель. Ричард над ним стонал и довольно пыхтел, а Рокэ сжимал в ладонях смятое покрывало и с ужасом понимал, что ему нравится. Эти странные движения приносили ему удовольствие, которого он раньше не испытывал, так ещё и Окделл обхватил его член мокрой от масла ладонью, ублажая, заставляя ерзать, но уже от переполняющего удовольствия. «Что за чёрт? Я ведь не содомит какой-нибудь!» Но отказаться от этого Рокэ не мог. Он с удовольствием кончил в ладонь Ричарда, сдавленно постанывая, и даже вытерпел, когда господин кончил внутрь него, хотя ощущения были странными, не из приятных. Ужас и стыд захлестнули Рокэ. Ричард лёг рядом с ним, заматываясь в одеяло, а слуга всё никак не мог прийти в себя. Ему снова хотелось уйти, сбежать. В конце концов, он ведь никогда не хотел служить подстилкой аристократа, да и содомитом не был. Ему бы уйти, посидеть в одиночестве, обдумать всё… Но Ричард тянет руку и прижимает тонкое тело Рокэ к себе, обнимая, и шепчет: — Не бросай меня. Пожалуйста. И Рокэ не может ему отказать. Только не сейчас. Только не он. Он и так слишком сильно виноват перед Ричардом и его семьёй, да так сильно, что вину никак не искупить. Так зачем сейчас злить молодого господина? Совесть мучает Рокэ, не давая спокойно уснуть. Он ведь знает, что виновен по всем фронтам, но зачем позволил это с собой сделать? Почему вообще пришёл сегодня — сам, его никто не звал, сам пришёл. Когда-нибудь он расскажет Ричарду всю правду. Когда-нибудь — но не сегодня. Пусть Ричард спокойно спит. Рокэ лёг поудобнее, насколько позволяла тяжёлая рука Окделла, и прикрыл глаза, стараясь уснуть. Бог знает, что подумает об этом Ричард, когда узнает правду. Вдруг подумает, что Рокэ и его — спящего и беззащитного — захочет убить? Но это будет потом. Никто, кроме самого Рокэ больше не знает истинной правды о том, что произошло несколько лет назад. Мирабелла ушла, забрав эту тайну в могилу. И у Ричарда больше нет никого такого же близкого и родного, какой для него была матушка. Возможно, только Рокэ, но сам слуга так не думал. Для Ричарда он наоборот — самый далёкий от него человек. Самый опасный. И пусть лучше оно так и будет.