Детский дом "Вместе"

Разумовский сидел на диване, сосредоточенно глядя на свои руки. — Птица? — тихо позвал он, с трудом представляя, что именно скажет своему хранителю, но понимая, что молчать больше нельзя. — Что такое, Птенчик? — Птица появляется за его спиной, перевешивается через спинку дивана, смотря чуть насмешливо. — Иди ко мне, — просит Сережа, отодвигаясь, хотя на диване и без того достаточно места. Птица склоняет голову набок, смутно чувствуя чужую задумчивость и грядущую в связи с этим неприятность. Мало ли что вбил себе в голову Разумовский. Пернатый неожиданно послушно обходит диван и садится на предложенное место. Крылья приходится чуть подогнуть для удобства. Сережа придвигается ближе, неуверенно касаясь оперения ближайшего к нему крыла: — Нам… давно нужно было поговорить… Может, год назад, а может… — Разумовский виновато заглянул в глаза Птицы. А у Птицы недоверие пополам с подозрением ледяным ядовитым крошевом по спине и крыльям. Даром, что край одного из них согревает знакомым теплом столь родная рука, мурашки удовольствия перекрываются животным, инстинктивным страхом — реши Разумовский сейчас, что ему не нужен Птица, и это уже будет в разы серьёзнее, чем просто отстраниться из-за детских страхов и боязни показаться сумасшедшим. — О чём это? — спрашивает он, не подавая виду об мыслях, что тревожат его разум. — О прошлом, обо мне, тебе, Олеге… Ты не подумай, я понимаю, что натворил много плохого, но… — Сережа не знал, как объяснить, да и не думал, что может оправдаться. Птицы фыркнул — прошлое? Что ж, в таком случае это было не так страшно. — Прошлое в прошлом, — произнёс он, тщательно контролируя интонацию. Не хватало ещё добавить в чашу комплекса вины Разумовского и свою долю. Дополнительную. — Да в том-то и дело, что мы это оставили, задвинули, словно ничего не было! — Разумовский едва не подскочил с дивана, но в результате только придвинулся ближе, пытаясь объяснить: — Я не хочу, чтобы снова… Да, я трус! Я испугался тогда, когда понял, что тебя никто не видит, что Олег тебя не слышит… Я был идиотом, не верящим ни тебе, ни себе самому… — Я, понимаю, — два слова падают в окружающем пространстве, словно тяжёлые камни. Птица немигающе смотрит на ошарашенно замершего Разумовского, и ему хочется рассмеяться почти также сильно, как и обнять Птенца. Но он не двигается. Привычно тянет отшутиться-отбиться какой-нибудь колкой фразой, грубой, резкой, которая может задеть Птенца, но резать по живому уже не получалось, даже если это бы подарило привычное душевное равновесие самому Птице. Они пытались выстроить свои взаимоотношения заново. К тому же, Птица банально боялся потерять Птенца — после попыток завершить жизненный путь, причинить себе вред, в целом почти отсутствующего чувства самосохранения, не умения заботиться о себе, неосознанного пренебрежения собственными потребностями и интересами… Нет, Птица мог бы. Птенец даже бы понял, его резкость. Но он не хотел. Словно у его застарелой злости и обиды выпустили воздух. — Я знаю, чем ты руководствовался. Сережа недоверчиво посмотрел на него, нахмурился, пытаясь понять — действительно ли Птица понимал, что он настолько боялся потерять Олега — первого друга, что делал все, лишь бы тот не узнал про Птицу и не счёл Разумовского сумасшедшим… — Я больше не буду, — возможно, звучит по-детски, но Серёже все равно. — Ты для меня очень важен и если… — он немного смутился, покраснел, но упрямо продолжил, — если мы с Игорем… Я не буду тебя прятать, и если он решит, что я сумасшедший, значит, нам не по пути, — твердо глядя в золотистые глаза, закончил Сережа. Птица почти мягко фыркает и целует того в рыжую макушку. — Действительно, Птенец, отпугни адекватного и хорошего человека моим существованием, — закатывает он глаза, но в насмешке слышна горечь. — А мне кажется, что он не испугается… Мы просто не будем ему сразу говорить, приглядимся, потом и… — Сережа погладил в ответ крыло, надеясь, что Птица не решит, что он лишний и не скроется опять. Крыло вздрогнуло, прикосновение снова вызвало мурашки. В голове тягучим мёдом надежды пытались осесть предположения Птенца, но Птица сомневался, что сам решится показаться. Проще быть сумасшествием, чем чудовищем. Не решит ли Гром, что он — проблема, которую стоит бы решить? Такой и решение найдёт — когда-нибудь, лет этак через -ндцать. Ненависти от него не хотелось. Не хотелось и чтобы Птенца переубеждали в его безопасности. Это вообще было очень и очень рискованно. — Пожалуйста… — Сережа поднял на него взгляд. — Это, наверное, неправильно и эгоистично, но… — Приглядимся-приглядимся, — устало вздохнул Птица, отодвигая собственное крыло подальше от загребущих лапок, пока совсем уж недостойное мурчание не вырвалось. Серёжа испуганно вскинулся на это движение, обняв крылатого, решив, что Птица прямо сейчас собирается исчезнуть. Но тот и не пытался. Да и из объятий выползать тоже не собирался. В них было тепло и уютно, а главное — не столь опасно, как когда Разумовский крыльями играется. Нашёл тоже себе игрушку. — Изображаешь коалу, Птенчик? — пернатый и сам приобнял того. Вот ведь неуверенное создание. — Угу, — объяснять свои страхи Серёже не хотелось, поэтому он только пригладил перья на спине Птицы, зарываясь носом в мягкий пушек у него на груди и сморщив нос от щекотного ощущения. Птица хрипло выдохнул, по возможности скрыв этот звук. Спина — не сами крылья, но всё равно ощутимо. — Может, тогда стоит тебя так называть теперь? — шутит он. А Серёже так хорошо и тепло сейчас рядом с ним, что он только кивает, не замечая, как на черные перья капают соленые капли. Птица приподнимает чужую голову за подбородок и стирает слёзы в уголках чужих щёк. — Ну что ты снова плачешь, Птенец? Ничего плохого же не случилось. И не случится. Сережа закусил губу, не зная, как объяснить, что именно чувствует к Птице, причем уже давно. — Что тебя всё ещё беспокоит? — устало спрашивает Птица. — Скажи, ты ведь не просто часть меня, — это не было вопросом, просто Серёже было сложно начать разговор. Птица хрипло рассмеялся от неожиданности вопроса. — Я такой же, как те, кого видит Мелкий, — фыркает он. — Просто однажды прибился к тебе. Я — не ты, если ты это хотел услышать. И нет, я не галлюцинация и не шизофрения, — чуть раздражённо добавил он. — Если у тебя вновь возникли сомнения. Олег-то меня тоже видит. — Да нет, я не к тому, — Сережа покраснел, — просто это бы тогда был нарциссизм в высшей степени, — он уткнулся носом в шею Птицы и тихо, на грани слышимости признался: — Я тебя люблю и мне все равно кто ты, ты для меня самый близкий и родной, только мой… Птица замирает, буквально каменеет, слишком удивлённый, сомневающийся, что услышал и понял правильно, не обманулся собственными чаяниями. В груди пламя разжигается, но тело словно льдом сковало, пока разум напряжённо думает о том, что же вообще происходит. Ошибиться было бы… больно. Поверить — тоже. Поэтому Птица молчит. Не потому, что не знает, что сказать, а потому, что просто не может собраться, выдать хоть какую-то реакцию. Да что уж там, просто осознать. Серёжа, чувствуя, как напрягся Птица, в ужасе прикрыл глаза, давая себе пару мгновений, прежде, чем отстраниться и сделать вид, что он не имел в виду ничего такого… Но отрываться от Птицы было почти физически больно, поэтому он смог только выдохнуть: — Прости… — То, что ты сейчас сказал, — обронил Птица. — Правда? — Да, — кажется, отрицать было поздно, — ты извини, я… Я не буду тебе надоедать этим, ты… Ты только не уходи! — Сережа поднял голову и с отчаянием смотрел на него. Птица коснулся чужой щеки мягким прикосновением ладони, а затем и вовсе соприкоснулся лбами с Птенцом. Разумовский тяжело сглотнул, крепче вцепившись в Птицу, ему казалось, что тот прощается таким образом и сейчас исчезнет насовсем. — Ты — лучшее, что было в моей долгой жизни, — неожиданно открыто признаётся Птица. Разумовского от этих слов начинает трясти — вот сейчас Птица скажет, что рад был с ним жить и… — Я люблю тебя, — слова кажутся чужими, сказанные из его уст, но они искренние. Судя по состоянию Птенца, тот вряд ли бы сейчас оценил шутку в стиле: «я ненавижу тебя меньше всех», да и Птице казалось важным всё-таки произнести эти слова вслух. Сережа, в глазах которого уже снова блестели слезы, с надеждой вглядывался в нечеловеческие жёлтые глаза. — Ты… — Дважды повторять не буду, — всё-таки природная вредность взяла вверх, заставляя ворчать. Птица вздохнул и слизнул всё-таки вырвавшиеся слёзы Разумовского с его щеки. Сережа покраснел, приоткрыл рот, словно хотел что-то ещё сказать, но не смог и только облизнулся, чувствуя лёгкий металлический привкус — опять губу слишком сильно прикусил. Птица не выдержал и впился в чужие губы собственническим поцелуем, чувствуя какой-то хищный восторг от того, насколько открыт и мягок перед ним Разумовский. Тот не ожидал столь стремительного развития событий, но оно ему очень понравилось. Серёжа старался отвечать, но под напором крылатого быстро сдался, мельком посетовав на свою неопытность, лишь тихо постанывал в поцелуй, вжимаясь в Птицу, неизвестно как оказавшись у него на коленях. Птица некстати для Разумовского — а возможно и кстати — вспоминает о своём желании узнать всё-таки, какие звуки тот будет издавать, если продолжить ласкать его шею, как будет реагировать, если делать это настойчиво, открыто, а не ненароком. Разрывает поцелуй и, погладив шею сквозь ткань рубашки, оттягивает воротник, проводит осторожно когтистыми пальцами, и вцепляется аккуратным укусом в освободившийся участок кожи. Сережа сначала издает удивлённое «Ох?!», после чего долгий стон, переходящий невнятное бормотание, в котором крылатый мог разобрать только свое имя, таким просящим голосом, что… Огонь по телу словно разлился. Птица прежде, чем сделать ещё один укус, старательно зализывает место прошлого, в процессе руками пытаясь расстегнуть чужую рубашку, чтобы получить ещё больше доступа к столь чувствительной коже. Серёжа в ответ только и может, что стонать, выгибаясь и одновременно все крепче держась за плечи Птицы, пока рука не соскользнула ниже, а новый укус заставил сжать оказавшееся в руке крыло. Теперь Птица не смог сдержать стона — глухой, хриплый, но такой очевидный, что и мысли о том, что это от боли, быть не могло. Серёжа от этого звука на миг вынырнул из тумана возбуждения, а спустя ещё мгновение его глаза расширились от догадки и он уже специально с нажимом провел сверху вниз по краю крыла. Птица издал то ли рык, то ли стон, едва успев заглушить тот, оставив очередной след на шее Разумовского. Крылья затрепетали. Теперь, когда и Сережа знал слабое место Птицы, это превратилось в своеобразную борьбу, в которой не могло быть проигравшего. Они и правда играли друг с другом, дразнились, довели почти до грани, прежде, чем остановились, тяжело дышавшие — Птица с всклоченными перьями и полуодетый Разумовский, оставшаяся одежда на котором была крайне помята. — Может на кровать? — хрипловатый вопрос слегка отдышавшегося Сережи был почти риторическим. Желтые глаза Птицы потемнели, и он поднялся с дивана вместе с Птенцом, словно тот ничего не весил вовсе. Сережа охнул от неожиданности, вцепившись в Птицу крепче, обняв его руками и ногами, при этом осторожно прикусил его за шею. Птица выдохнул — несмотря на то, что он не был таким чувствительным там, если дело не касалось уязвимых перьевых частей — это всё равно было очень приятно. Он, словно красуясь, распушил перья и распахнул крылья, унося Разумовского, словно добычу, в сторону подходящей поверхности, до которой обычно Птенец слишком редко добирался, предпочитая совершенно уставшим и разбитым падать на диван. Сережа и правда редко вспоминал о комнате, которую не так давно все же обустроил под уговоры Птицы, но сейчас явно имел все шансы оценить его заботу. Птица опустил того на кровать, нависнув сверху. Посмотрел пристально, словно проверял, насколько уверен Разумовский, не торопясь вновь соединил их губы. Сергей был уверен, он всем существом ощущал правильность происходящего, словно так и должно было быть всегда. Улыбнувшись, он потянулся к Птице, пытаясь заставить его вернуться к прерванному занятию. Птица ответил тем же, касаясь его губ твёрдо и настойчиво, исследуя рот языком. Серёжа уже откровенно потирался ноющим от невнимания членом о чужие бедра, мечтая избавиться от штанов, про которые забыл. Птица отстранился от губ, провёл языком длинную влажную дорожку от ключицы Разумовского до подбородка, особенно замедляясь на шее, рукой коротко сжал чужое возбуждение. Сережа всхлипнул и как-то просяще застонал, когда крылатый задел чувствительные места, он хотел бы ответить тем же, потянулся к крыльям. Птица заметил этот манёвр, но с сожалением отвёл крылья подальше от тянущихся рук — если он хотел довести Разумовского до нужной кондиции, ему явно не стоило отвлекаться. Сережа обиженно надул губы, в отместку проводя руками от плеч к шее Птицы, зарываясь в пух, проводя короткими ногтями под ним. Поползновение в сторону уязвимых участков шеи заставили Птицу оторваться от своего занятия по доведению Разумовского до ручки. Дрожь пронеслась по всему телу, даже крылья несколько раз хлопнули. Глаза Серёжи хитро сверкнули, когда он понял, что и вне крыльев Птица не пробиваем. Руки Разумовского как раз добрались до загривка крылатого, проводя с нажимом по шее и ниже по позвоночнику. Птица выгнулся с громким стоном. Пригладил мстительно чужой возбуждённый член через ткань штанов. Сережа невольно сжал пальцы, царапнув Птицу, на большее его все же не хватило, он выгнулся, стараясь прижаться к ласкающей ладони. Птица рыкнул и, пока Птенец не пришёл в себя, помог тому избавиться от нижней одежды тоже, но прежде, чем вернуться к требующему внимания органу, он решил посмотреть, как будет реагировать Разумовский, если облизнуть, пососать или даже укусить его соски. Реагировал тот бурно, ярко и местами нецензурно — выгибался, ругался и просил ещё, так умоляюще глядя почти черными от расширившихся зрачков глазами, что… Птица сдаётся. Сползает ниже, направляя всё внимание и ласки именно туда, куда больше всего сейчас хотелось бы Разумовскому. Сперва рукой проводит, едва касаясь, а затем неожиданно обхватывает ртом, задавая быстрый темп. Серёжа почти кричит, насколько позволяет напрочь сбитое дыхание, выгибается, дёргает бедрами. Перед глазами самая возбуждающая картина, от которой можно кончить просто так. Впрочем, кончает он скорее от умелых действий Птицы, у которого, казалось, напрочь отсутствует рвотный рефлекс. Ещё несколько минут Сережа пытался заново научиться дышать, затуманенным взглядом из-под подрагивающих ресниц наблюдая за Птицей. — Вкусно, — прокомментировал тот, явно наслаждаясь чужим смущением. — Как собираешься Грому объяснять засосы? — Неважно, — отмахнулся Сережа, который сейчас явно был не в состоянии думать о Громе. — Мне льстит, что я довёл тебя до того, что ты думать ни о ком не хочешь, — пошутил Птица, сам не особо желающий думать, что будет, когда реальность столкнёт их с Громом. — Ты же понимаешь, что я хочу реванша? Птица насмешливо сверкает глазами. Понимать понимает. Но дразнит. — Так не терпится? — А тебе нет? — тон вопроса заигрывающий, вот только в глазах Серёжи мелькает неуверенность — может Птице эта сторона жизни не интересна? Птица фыркает и тянется, чтобы поцеловать Разумовского, вместо ответа. Из головы Серёжи мигом выбивает все мысли и сомнения — ну не стал бы его хранитель так целовать, если бы не хотел. Руки тянутся к плечам и ниже, по спине, к самым основаниям крыльев. Птица не уверен, что хочет потерять контроль, но Птенчику, кажется, нравится касаться к крыльям, поэтому он не мешает. Лишь выгибается, когда первая дрожь начинает сотрясать тело, вызывая стон. Этот звук мурашками проходится на коже, заставляя Разумовского замереть на миг, любуясь Птицей, а после — он ещё более настойчиво проводит пальцами между крыльев, зарываясь в пух и обводя основания крыльев. Птица издаёт новый стон — громкий, почти не верящий. Ведёт плечами, пока дрожащие крылья сами собой ластятся к дарящим удовольствие рукам. Сережа ловит этот стон губами, притягивая крылатого ближе, практически укладывая на себя. В такой позе было удобно и целоваться и гладить мягкие перья, проводя от основания крыла до середины, теряясь в подпушке и изредка слегка царапая горячую кожу под ним. У Птицы — яростный огонь под кожей от этих прикосновений, и ощущение, что он сходит с ума. Слишком уж ярко всё чувствуется и ощущается. Да и Птенчик старается, с неизменным своим любопытством исследует всё, до чего только дотянутся способен. Когда Сережа обнаженной кожей чувствует, как с тела Птицы медленно исчезают перья, он сначала даже немного пугается, но вот потом. — Ого… — в глазах Разумовского зажигается опасный огонек. Птица, погружённый в ощущения, не обращает внимания на эту опасность, а зря. Сережа, продолжая прочесывать перья одной рукой, другой провел по беззащитно обнажившейся коже между крыльев, сначала едва ощутимо, а потом все усиливая нажим. Птица напрягся и выгнулся с полурыком-полустоном, совершенно теряясь в ощущениях. — Ещё! — Конечно, мой хороший, сейчас, — довольно улыбается его реакции Сережа, дёргает бедрами, чувствуя отклик и проводит языком по шее Птицы. Тот дрожит всем телом, царапает когтями тонкую простынь до дыр, стонет, рычит, шепчет что-то неясное — он сам не сразу заметил изменения в себе, но чувствовал себя слишком хорошо и знал, что может всё вернуть как было, а потому и не переживал на этот счёт. Будешь переживать, когда плавишься в руках родного человека. Серёжа видит, как меняется Птица, поддаваясь ощущениям и это вызывает в груди огонь от осознания, что именно он довел обычно спокойного хранителя до такого. Сережа чувствует, что снова возбужден почти до боли, и обхватывает ногами Птицу, прижимаясь вплотную и потираясь о чужую обжигающую плоть. Птица бы в обычной ситуации пошутил что-нибудь пошлое, да только сейчас, не до того. Не имея особого интереса к подобным вопросам, он и не знал, что всё будет ощущаться так остро и ярко. Или дело именно в Птенце? Они идеально подходили друг другу… и всё-таки полностью раствориться в ощущениях, опустить контроль, поддаться Птица всё равно не мог. Едва почувствовав чужую слабину, он вновь попытался перетянуть контроль, хоть крыльев и не отнял. Прикусил чужую шею, тут же зализывая место укуса, и сам тоже потёрся в ответ. Сережа, не ожидавший такого от почти деморализованного Птицы, вскрикнул, почувствовав укус и сжал пальцы в перьях, стараясь оставить засос в ответ. Птица не преминул оставить несколько новых укусов — так легче было спрятать собственные стоны и состояние. Вот только Сережа, всем телом ощущал — как на крылатого действует каждое касание, и не мог упустить дрожь и напряжение, практически ощутимо нараставшее сейчас. Особо удачное прикосновение к крыльям заставляет Птицу с хрустом выгнуться и кончить с громким рыком. Сережа успел лишь ещё пару раз двинуть бедрами и последовал за ним, без сил рухнув на кровать, но так и не разжал руки, неизвестно как оказавшиеся на шее у Птицы. Тяжело дыша, Птица потемневшими от возбуждения глазами посмотрел на подобное проявление чувств со стороны обычно мягкого и трепетного Птенца, но всё равно с сожалением был вынужден признать, что полностью, хоть и временно, уступить Птенцу был не готов. Попытка получилось почти успешной, но то, как они боролись за первенство, как-то не было шибко гармоничным. Да и шею он Птенцу отметил качественно. Там, где и так мало было не искусанных участков, во время этого захода их вообще не осталось. Сережа медленно открыл глаза, встречаясь взглядом с Птицей и оглядывая дело своих губ — на шее крылатого яркими пятнами наливались алым несколько засосов. Разумовский слегка смущённо облизнулся, чувствуя что краснеет — он и не предполагал, что будет настолько жадным. — Тебе идёт, — фыркает Птица, вырываясь из своих мыслей и касаясь чужой щеки кончиком пальцев. — Удивительно, что ты смутился только сейчас. Сережа показательно возмущенно фыркнул, но не сдвинулся, а наоборот, прильнул к чужой руке, скрывая смущение. — Тебе тоже, — красноречиво глядя на шею Птицы прокомментировал он. Птица вскидывает бровь, и только потом понимает, что тот про укусы. Отметины Птенца скорее всего скоро пройдут, но Птица не стал говорить об этом. Возможно, он даже попытается замедлить свою регенерацию, чтобы это не произошло так быстро. — И всё-таки, что ты скажешь Грому? Теперь выглядит так, словно ты занят. — Ну я же не собираюсь тащить его прямо сейчас в нашу постель, — Сережа был даже несколько обескуражен подобным вопросом. — Я просто поношу пока водолазки — как раз холодает… «Нашу» — Птица обрывает готовую сорваться колкость и попросту сгробастывает Птенца в объятия, утыкаясь в его шею и укрывая всё ещё дрожащими крыльями. Разумовский не понимает, что стало причиной такого поведения, но с нежностью обнимает в ответ, поглаживая рыжие пряди, так похожие на его собственные и шепчет какие-то влюбленные глупости. — Ну что ты, чудо мое крылатое?.. Птица прикрывает глаза, впитывая в себя ощущение чужого тепла. — Ничего, — фыркает он, чуть мотает головой, не отрываясь от чужой шеи. Его дыхание на чувствительном месте ощущается лёгким теплом, посылающим мурашки по телу Серёжи, но тот только слегка сдвигается, чтобы Птице было удобнее и явно не собирается никуда двигаться в ближайшее время. — Я люблю тебя, — признание на этот раз удивительно легко и естественно слетает с губ. — И я тебя, — говорит Птица тихо. Сережа счастливо улыбается, погладив его по крылу, и только сейчас начинает чувствовать лёгкую боль в забытом запястье и с досадой выдыхает — он такой слабый, что допустил, чтобы его ранили, да ещё и заживает эта царапина долго… Птица отстраняется от его шеи и касается губами его запястья, чуть выше едва затянувшейся раны, словно пытаясь забрать его боль. Серёжа смотрит на него, словно заворожённый, потом грустно улыбается: — Достался тебе слабак… — Мне достался ты, — цокнул Птица. — Ты сильный. По человеческим меркам. Не физически, но тем не менее. Ты Грома вообще слушал? — Он просто хотел меня подбодрить… — Разумовский отвёл глаза. — Он говорил, что думал, — не согласился пернатый. — И я думаю также. Правда было бы неплохо, если бы ты постарался меньше влипать в неприятности. Но на эти случаи, у тебя есть защита. — Ты меня разбаловал, — то ли стараясь сменить тему, то ли просто немного разрядить обстановку, попробовал пошутить Сережа. Птица смеётся, непривычно ластится ближе, словно отпускать от себя не хочет. Ему чертовски страшно от того, что сможет изменить Гром в их жизни, но он никогда об этом не признается. — Пользуйся, — щедро предлагает он, надеясь, что тот в этот раз, не решит через время оттолкнуть его руку. Кажется, в этот раз это будет ещё больнее.