Никто не заменит тебя

20 лет спустя Моя жизнь изменилась. Привычный пейзаж леса и старых двухэтажных домов сменился высокими небоскрёбами со стеклянными фасадами и холодной подсветкой. Москва была невероятно красивой — со временем она стала почти родной, но полюбить её я так и не смог. Этот город угнетал меня, вновь и вновь напоминая, что такое одиночество. Я не знал, что делать и куда себя деть. Моя карьера художника складывалась успешно: картины продавались за хорошие деньги, популярность росла. Особый стиль моей живописи поражал людей. В моих работах они видели собственные проблемы, страхи и переживания — картины помогали им не сойти с ума. Хотя со мной произошло обратное… Когда я уехал из посёлка, меня посетило озарение: теперь я могу стать другим человеком. Притвориться кем угодно. В городе, где тебя никто не знает, это легче всего. Но кто бы мог подумать, что эта игра однажды начнёт меня тяготить. Я действительно начал нравиться людям, у меня появились друзья и даже нечто похожее на семью. Но всё изменилось в одно мгновение. У меня случился приступ. Из-за таблеток, которые я продолжал принимать регулярно, я впал в кому. Пусть она и была недолгой, но заставила меня задуматься о смысле своей никчёмной жизни. Казалось бы, у меня было всё, о чём я когда-то мечтал, но счастья так и не появилось. Целью моей жизни явно были не картины и не художественные тексты, которые оставались для меня лишь чем-то вроде хобби. Мне было нужно нечто большее. Не знаю, было ли это следствием одиночества или побочным эффектом передозировки, но они вернулись — звери. Как же давно я их не видел. Не скажу, что скучал, но и никогда не забывал. Все эти годы я писал картины о них: об их ужасающих образах, мучающих людей. Я показывал их публике как абстрактные существа — воплощение того, чего боится человечество. И никто даже не догадывался, что они существуют на самом деле. ——— Таким образом, придя в себя после комы, я попросил покоя. От всего: от картин, рассказов, людей и публики. Мне хотелось остаться один на один с тишиной. Я уехал в Подмосковье, на дачу. Там стоял мой уютный домик и жил отец — уже старый, упрямый, привыкший к одиночеству. Я любил его, даже несмотря на то, что когда-то он ушёл от нас. Оставить его одного я не мог, поэтому нанял сиделку и настоял, чтобы он жил за городом. Не подумайте, что я заботился лишь об отце. Мама уже давно переехала к Оле. Моя сестра, хоть и оставалась в тех же краях, была счастливой матерью и женой. Мы виделись редко — чаще переписывались, но наше общение уже было не тем. Она — взрослая замужняя женщина, мать двоих детей, к тому же прекрасный психолог. И я — мужчина, потерявший себя и до сих пор зависящий от препаратов. Это звучало унизительно, но чувствовал это только я. Оля же совершенно не понимала моих слов и считала меня гордостью семьи. Никого ближе неё у меня не было, и мысль о том, что однажды я увижу, как она угасает с годами, была невыносимо грустной. За все эти годы я пытался связаться с Ромой и Полиной, но безуспешно. Я не знал ни их номеров, ни того, куда они уехали и кем стали. Единственным, о ком мне что-то было известно, оставался Бяша. Пару раз я видел его на своих выставках. Мы встречались взглядами, но ни разу не заговорили и даже не подошли друг к другу. Будто он не хотел меня узнавать. Или я его. От знакомых я узнал, что теперь он управленец — уважаемый человек в высших кругах. У него был успешный бизнес, работа за границей, жена с двумя детьми, которых он воспитывал как родных. Самым большим разочарованием стало то, что он всё-таки сделал себе два передних зуба. Мне хотелось увидеть важного, уважаемого человека, который всё ещё шепелявит. Но это были лишь мои глупые мечты. О других я ничего сказать не мог — двадцать лет разлуки стирают даже самые крепкие связи. Я бы ещё долго размышлял об этом, сидя на кухне с панорамными окнами и видом на лес, если бы мои чайные трапезы не прервал телефонный звонок от Оли. Я нехотя ответил. В трубке раздался её голос — тихий, надломленный, будто каждое слово давалось с трудом. — Тош… мама в больнице, — почти плача, сказала она. В тот миг сердце будто остановилось. Слёзы подступили к глазам, а разум заволокло туманом. Неужели с мамой случилось что-то серьёзное? А может… — Тош, ты меня слышишь? — вернула меня к реальности Оля. — Что произошло? — выдавил я, изо всех сил стараясь сдержать слёзы. — Сегодня утром ей стало плохо, потом вроде отпустило. А сейчас… она чуть в обморок не упала, — сказала Оля. — Ты бы знал, как мне было страшно. — Я надеюсь, ты не плакала? — спросил я резко, почти грубо. — Плакала. Но не хочу, чтобы дети это видели. После этих слов в трубке повисла тишина. Я слышал её дыхание — рваное, неуверенное, будто она держалась из последних сил. — Где она сейчас? — спросил я наконец. Голос звучал чужим, глухим. — В районной. Врачи говорят, что пока ничего не ясно… «Пока ничего не ясно» — самые страшные слова. В них не было ни надежды, ни приговора, только пустота, в которую медленно утекало всё живое. Я подошёл к окну. Лес за стеклом стоял неподвижно, слишком спокойный для того, что происходило внутри меня. Руки дрожали, чашка с давно остывшим чаем выскользнула из пальцев и разбилась о пол. Звук показался оглушительным, но Оля, кажется, его не услышала. — Я приеду, — сказал я. — Тош, не надо сейчас… Ты же только вышел из больницы. — Я сказал — приеду, — повторил я жёстче, чем хотел. Внутри всё сжималось. Я вдруг понял, что за все эти годы так и не научился быть рядом по-настоящему. Я уехал слишком далеко — не только из посёлка, но и от них. От матери, от её тихого голоса, от привычки называть меня «сыночек», даже когда я был уже взрослым мужчиной. — Она спрашивала о тебе, — тихо добавила Оля. Эти слова ударили сильнее всего. Перед глазами всплыл образ: мама на кухне, в старом халате, с чашкой чая, который она всегда заваривала слишком крепким. Я вдруг отчётливо понял, что могу больше никогда этого не увидеть. И от этой мысли стало физически больно — будто кто-то сжал сердце рукой и не собирался отпускать. — Скажи ей… — я замолчал, потому что голос предательски сорвался. — Скажи, что я еду. Что я рядом. — Хорошо, — прошептала Оля. Я отключил телефон и остался стоять посреди кухни, среди осколков и тишины. Впервые за долгие годы я почувствовал настоящий страх. Не тот, что приходит во сне, не тот, что я рисовал на холстах, а живой, липкий, невыносимо реальный. И где-то на самом краю сознания, словно в отражении тёмного стекла, я снова почувствовал их присутствие. Звери не спешили. Они ждали. Признаюсь честно — я боялся посёлка. Я не был там уже двадцать лет, и это место ощущалось для меня зоной отчуждения. Меня там не должно было быть. Если бы не Оля — я бы туда не вернулся никогда. Иногда я злился на неё. Она знала, как я отношусь к этому месту, знала, что оно делает со мной, и всё равно пыталась затащить меня обратно. В этот раз у неё получилось. Я быстро собрал вещи и выехал. Зимняя дорога была отвратительной — даже несмотря на то, что её чистили. Машину бросало, колёса скользили, а серое небо давило сверху, будто хотело прижать к земле. Добраться было тяжело, но пути назад уже не существовало. Когда я подъехал к вывеске посёлка, то не сразу его узнал. Он разросся. Это больше не было тем местом с двумя-тремя двухэтажными домами, окружёнными лесом и частным сектором. Теперь здесь были магазины, парк и, разумеется, пункт «Вайлдберриз» — как же без него. От старого посёлка возле густого таёжного леса не осталось ничего. Передо мной стоял маленький городок с небольшим населением. Единственное, что осталось неизменным, — люди по-прежнему знали друг друга в лицо. Оля жила на девятом этаже, на окраине города. Когда-то здесь был лес, а теперь — пустырь, заставленный бетонными коробками, которые почему-то называли домами. Я открыл сообщение от сестры: этаж, номер квартиры, домофон — всё по списку. Подъезд встретил меня облезлыми стенами, перекрашенными бесчисленное количество раз. В воздухе стоял странный запах — смесь масляной краски и водки. Было ясно: здесь живут те, кто давно махнул на себя рукой. Когда я увидел лифт, сомнений не осталось. Его кто-то обоссал. Вот она — настоящая провинциальная эстетика. Ну что ж. Я дома. Поднявшись на седьмой этаж и найдя квартиру №38, я постучал. Дверь открыла маленькая девочка лет пяти-шести. Я сразу понял, что это дочь Оли. Слишком уж она была похожа на неё в детстве: маленькая, с большими зелёными глазами, сверкающими, как изумруды, и розовыми щёчками. Такой я запомнил Олю. И вот теперь её маленькая копия смотрела на меня с неподдельным любопытством. Я не стал тянуть: — Тебя мама разве не учила, что дверь незнакомцам открывать нельзя? Девочка мгновенно отпрянула и с криком убежала на кухню. В ту же секунду оттуда выглянула Оля. Я сразу понял — она не спала всю ночь. Глаза были уставшие, заплаканные, красные белки и тёмные круги под ними выдавали её состояние без слов. Она попыталась улыбнуться, но не смогла произнести ни звука. Мы не виделись три года. За это время она будто повзрослела ещё сильнее. Белоснежные локоны до плеч и чёлка по-прежнему скрывали овал лица. Белые ресницы, розовый румянец — всё оставалось прежним. Она была красива, как мороз или вьюга. И так же холодна и печальна. Я подошёл ближе и обнял её. Оля напряглась — всего на мгновение — а затем крепко прижалась ко мне, будто боялась, что я снова исчезну. И в этот момент я понял: я вернулся не просто в посёлок. Я вернулся туда, откуда началась моя боль. *** Я оказался у неё в квартире. Современный ремонт — ламинат, бежевые обои, натяжные потолки. Подъезд и фасад дома совершенно не соответствовали внутреннему убранству, и в этом было что-то правильное: будто уют здесь приходилось отвоёвывать у окружающей серости. Мягкая подсветка на кухне делала пространство тёплым и живым, особенно в такой снежный день. За окном медленно падал снег, а на столе стояла ещё тёплая шарлотка и заварник с чаем с бергамотом. От него поднимался пар, наполняя кухню ароматом, от которого внутри что-то болезненно сжималось. Это было слишком по-домашнему. Слишком уютно. Тем, чего я не чувствовал уже очень давно. Мы с Олей росли вместе, но были абсолютно разными. Она была заложницей всего милого и атмосферного — это читалось в мелочах: свечи на полках, картины на стенах, аккуратно расставленные декоративные безделушки. В её доме хотелось рассматривать каждый угол, будто боялся упустить что-то важное. На холодильнике висели детские рисунки, прикреплённые яркими магнитами из разных городов. Я машинально остановил на них взгляд, проводя пальцем по неровному краю одного из листов. Всё это было таким родным, таким живым. Я же был совсем другим. В моей квартире всегда горел основной свет, интерьер состоял из белых и серых оттенков, а деталей почти не было. Минимализм, доведённый до стерильности. Моя квартира напоминала психиатрическую палату, и когда я оказался в больнице, разницы между палатой и своей берлогой я почти не заметил. От этого вдруг стало грустно. Оказалось, что всё это время я даже не умел организовать для себя комфорт. Когда-то он у меня был. В студенчестве, в общаге при вузе. Там жил один парень, увлечённый музыкой. Он кого-то мне напоминал — тоже играл на скрипке и писал картины. От него буквально веяло уютом: всегда включённая лампа у кровати с тёплым жёлтым светом, мягкий плед, запах свечей. Только рядом с ним я понял, что такое настоящий комфорт. Сам я так и не научился его создавать. — Тош? — голос Оли вырвал меня из мыслей. Я моргнул и увидел её напротив. Она стояла, слегка наклонив голову, будто ждала, когда я окончательно вернусь в реальность. — Садись, — сказала она мягко, пододвигая мне стул. — Шарлотка ещё тёплая. Я сел напротив, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Оля аккуратно отрезала мне кусок, положила на тарелку и подвинула ко мне, затем налила чай. Делала она это спокойно, привычно, будто этот жест был частью её заботы. Я начал есть, и только тогда понял, насколько был голоден. — Устал после дороги? — спросила она, опираясь локтями о стол и внимательно глядя на меня. — Очень, — честно ответил я. — Хочу спать и есть. Последний раз ел утром. Да и то — кофе на заправке. Она чуть приподняла брови. — И ты так ехал больше десяти часов? — Ага. — Почему не поезд или самолёт? — Мест не было. Новый год всё-таки. Всё раскупили даже на январь. Она покачала головой и тихо усмехнулась: — Ты ж мой экономный. Я заметил, как уголки её губ дрогнули, а глаза на мгновение засверкали. В этот момент мне вдруг стало важно спросить: — Как у тебя дела? Как муж? Оля отвела взгляд, медленно помешала чай и только потом ответила: — Всё по-старому. Работает. В Новый год должен приехать, наконец. А то мы с детьми уже соскучились. Она грустно улыбнулась и посмотрела на меня: — А ты как? Я отложил вилку, потёр виски. — Голова раскалывается. После того как запретили таблетки, снова стало плохо. Не знаю, что с этим делать. Мысли путаются. Только сейчас впервые задумался, что мне просто нужен отдых. — От чего? — осторожно спросила она. — От людей, от публики, от картин. Я пишу их — и легче не становится. Думаю, может, уехать от всего этого на месяц. Может, тогда разум прояснится. Оля долго смотрела на меня, словно взвешивая каждое слово. — В любом случае, — наконец сказала она, — у тебя есть личный психолог. Она чуть улыбнулась: — Я, конечно, таблетки тебе не выпишу, но выслушать и помочь смогу. Обращайся. Всегда. Оля поднялась, подошла ко мне и, наклонившись, поцеловала в лоб — так же, как делала это в детстве, когда мне было плохо. — Отдыхай, — тихо сказала она и ушла в другую комнату. Я остался сидеть за столом, среди запаха чая и яблок, слушая, как за стеной смеются дети. Я был один. Но впервые за долгое время — не одинок. И я точно знал: здесь мне всегда рады. *** Позже, когда дети уснули, квартира притихла. Свет в комнатах погас, осталась только настольная лампа на кухне — та самая, с тёплым жёлтым светом. За окном медленно падал снег, и редкие машины оставляли на дороге светящиеся следы. Я сидел за столом, обхватив ладонями кружку с уже остывшим чаем. Оля вернулась на кухню босиком, накинув на плечи старый вязаный кардиган. Она села напротив, подтянув ноги под себя, и какое-то время мы просто молчали. — Ты изменился, — сказала она первой, не поднимая на меня взгляда. — Все меняются, — ответил я, слишком быстро. Оля наконец посмотрела на меня. В её глазах не было упрёка — только усталость и тревога. — Ты стал тише, — продолжила она. — Раньше ты либо злился, либо смеялся. А сейчас… будто всё держишь внутри. Я усмехнулся, но вышло криво. — Я просто научился молчать. Это проще, чем объяснять. Она вздохнула и провела пальцем по краю кружки. — Ты же понимаешь, что от этого не становится легче? — Мне становится. Иногда. Оля покачала головой. — Врёшь. Я отвёл взгляд к окну. Снег падал густо и бесшумно, как в детстве, когда мы сидели у окна и ждали, когда отключат свет. — Я боюсь, Оль, — сказал я наконец. Она не перебивала. Просто слушала. — Боюсь, что всё это… — я сделал неопределённый жест рукой, — не имеет смысла. Картины, люди, признание. Будто я живу не свою жизнь. — А чью? Я задумался. — Того человека, которым хотел казаться. Оля наклонилась ко мне ближе. — А ты помнишь, каким ты был настоящим? Вопрос застал меня врасплох. — Нет, — честно ответил я. Она долго молчала, а потом тихо сказала: — А я помню. Ты был добрым. Страшно добрым. Ты всегда чувствовал больше, чем другие, и из-за этого тебе было больнее. Я сжал кружку так сильно, что побелели пальцы. — Знаешь, — продолжила она, — когда ты уехал, мне казалось, что ты просто сбежал. А теперь я понимаю — ты спасался. Я поднял на неё глаза. — Ты злишься? — Иногда, — честно ответила она. — Но чаще мне просто тебя не хватало. Я кивнул. В горле стоял ком. — Я не хочу, чтобы ты снова исчез, — сказала Оля. — Даже если тебе тяжело. Даже если ты не знаешь, кто ты сейчас. — Я не обещаю, — ответил я после паузы. Она грустно улыбнулась. — Я и не прошу обещаний. Просто будь рядом. Мы снова замолчали. Лампа тихо потрескивала, а за стеной кто-то из детей перевернулся во сне. — Мамину палату завтра переведут, — сказала она вдруг. — Если состояние не ухудшится. Я кивнул, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. — Ты поедешь со мной? — Конечно, — ответила она сразу. Я посмотрел на сестру и впервые за долгое время почувствовал, что мне не нужно притворяться.