Эксплотейшен

— В давние времена считали, что душа человека находится в печени. Твою мать, мы пьем, чтобы почувствовать себя, блять, живыми. Джин и помыслить ни о чем таком не может, но ей нравилось, когда очередное «кто там еще приперся?» переходило в трах на любой удобной горизонтальной поверхности и ничего после этого уже не имело значения. Взрослые знают, что копящееся напряжение так или иначе должно было вылиться либо в ненависть, либо в секс, либо и в то и другое. Потому что самый первый вопрос, с которым он её встретил на пороге своей оранжереи, был: «что ты здесь делаешь?» Потому что Сэм выслушал её, когда другие не могли и не поняли бы. Потому что плохой-правильный Сэм, поджимая все еще юношеские губы, до сих пор винит себя за то, что воспользовался ситуацией, хотя первый поцелуй был за ней и пыльно-синий плащ тогда с себя сняла она же. Джинджер вслух не предложит себя, а Сэм, отстегивая пряжку ремня, не согласится. Так будет честнее, они взрослые, они всё понимают — есть вещи, о которых не говорят, но она все равно находит поводы заходить к нему с регулярностью наркозависимой. Её характер вконец портится, и в Сэме нет ничего однозначного, будто он не представляет, как после обнаженных ночей и всего остального к ней относиться. «И долго ты здесь торчишь? Пошли, согреешься». И настырно делает вид, что его это не касается. Черт возьми, он старше их всего на четыре года. Так почему же в нем боли больше, чем воды в реке Маккензи? И как она вся помещается? Если у МакДональда где-то и был револьвер, то наверняка с одной-единственной пулей. Джин почти весело смеется сквозь поцелуи; в её силах сделать их как можно более приятными настолько, чтобы разом выбить все неприятные мысли и сомнения в его загруженной голове. Джин ставит целью вытрахать эту бесящую в нем тоску, которая никогда ей не была и не станет понятна. В оргазме они погибают друг на друге — раз за разом, возвращаясь к исходной точке и нерешенным вопросам. Джинджер нравилось, что Сэм нуждается в ней. — Я есть всё, — взахлеб задыхается Фицжеральд, прежде чем слезть с него и привычно закурить рядом, лежа на животе; на ногтях у неё не успевший облупиться и срезаться свежий серебристый лак. И Сэм, её Сэм, — Джин может официально этим гордиться и при возможности давить на ахиллесову пяту Синклер, — отчего-то не против, заправляя рыжеватую прядь за ухо и от неуместности загадочно-смущенно целуя в веснушчатое плечо, словно разум в почтении покоряется перед животными инстинктами, которые несколько минут назад стихийным бедствием сметали всё на своем пути. Джинджер нравилось, что Сэм нуждается в ней. Потому что это целиком и полностью взаимно.