Эксплотейшен

Бриджит уже семнадцать, но одеваться она так и не научилась. Она не видит и толики смысла подчеркивать достоинства своей тонкой талии и добавлять объем бедрам, чтобы хоть немного приблизиться к девушкам с обложки. Это глупо. Джинджер ищет в шкафу фасон, который подошел бы ей, Бриджит, сминает ткани своих старых застиранных тряпок в попытке найти что-то приличное. — Ну и мерзость, — произносит она вслух, когда атакуют сентиментальные, совершенно ненужные воспоминания. И, благо, внизу не слышен бесящий звук барабанящего дождя по окнам, который мог бы рассказать об их душевном раздрае. (Или что-то типа того.) Бла-бла-бла. Давно нужно развести костер и всё это барахло туда бросить. Джин не нужно напоминать, что Бриджит не наденет ничего выше колен и ничего, способного обнажить декольте. На глаза попадается коричневый ампир, струящийся в пол — совершенно новое платье, до сих пор даже пахнущее бутиком. Если Джинджер его наденет, её назовут монашкой, так что Джинджер кидает его сестре, нечто такое должно прийтись по вкусу. — Можешь считать меня феей-крестной, — обнимает прямоугольную Бриджит, сжимая дистрофичные плечи в легкой вискозе. Бри озадаченно смотрит в зеркало и критично скользит по линиям талии. — Ты выглядишь потрясающе, сестренка. — Типичные сестринские разговоры, — Бри все еще не может поверить, что занимается этим. — Дожили. Нужно было броситься под поезд, когда еще выпадала такая возможность. Бри все еще не может поверить, но чувствует себя в безопасности рядом со старшей сестрой. «Пожалуйста, не говори, что мы стали такими же, как все». — Да. И меня сейчас тоже стошнит. Джинджер ребячливо хохочет и целует её в обморочно-бледные щеки шершавыми, обкусанными на пике наивысшего наслаждения губами. И на секунду все становится на свои места, когда Джин в шутку толкает её вперед. Бриджит вообще очень хочется верить, что что-то не меняется никогда. Чтоб было, за что держаться. — Ты должна поговорить с ним, — вместе с тем серьезно меняет тему Бриджит и оглядывается, с привычной легкостью сохраняя равновесие. Как будто разговоры способны что-то исправить. — Забавно. То же самое о тебе мне говорил Сэм.       «Джинджер, постой!» Не то чтобы на это нужна была смелость, Джин заявляется у него на пороге с полувыпитой бутылкой самого дорогого вина из отцовского бара. — Твою мать… Ты хоть знаешь, который час? — он ладонью снимает с лица сон, часы на руке под взглядом застывают на пяти утра. — Я не сплю нормально уже неделю, Сэм, — она берет между пальцев шапку цветущих, голубоватых от лунного света гиацинтов, подходил сезон, а затем поднимает взгляд, с ума сходя от потребности до него прикоснуться. — Если ты не в курсе, Бриджит идет на бал… Джейсон теперь с Триной. Я тебя давно не видела у школы. — Да, я слышал, — до неё краем уха доносится, как работает замочный механизм. Он уточняет: — Второе. Сэм надеется, что, может, хоть тогда они, оба увлекшись, перестанут его доставать. Особенно Трина, с которой он по большой глупости спал раз пять и, успев сто раз пожалеть, после никогда не понимал, зачем ему это нужно — все равно что бросить курить и вдруг сорваться на целую пачку. — Ты молодец, что нашла с сестрой общий язык. — Я его и не теряла. Джинджер перебирается в гостиную (разумеется, не спрашивая), валится на диван и на шатающемся журнальном столике поджигает пухлую недотаявшую свечку в стеклянном стаканчике. Сэм возвращается со своей кружкой мелиссового чая, магическим образом выплывая из театра теней, предлагает ей, и это не укладывается в голове — он готов разделить с ней кружку, которой не делится ни с кем на всем белом свете, но не совместную поездку. Фицжеральд готова прямо под крышей взвыть от всего этого. — Мелисса успокаивает нервы, попробуй, — сообщает Сэм, радушно передавая прямо в руки, и Джин сразу делает несколько больших глотков. — Переночуешь здесь. «Верно?» — вежливо спрашивает его встречный взгляд. Взгляд парня, от которого заботливые матери стараются уберечь своих ненаглядных дочерей. — Переночую. Он ей, Джинджер, по зубам. И никому другому. Конечно она остается, иначе бы не приперлась на ночь глядя, по пути спьяну чуть ли не подвернув обе ноги. И неторопливо, но настойчиво опускается вместе с ним на диван, ловко расстегивая ремень на невыглаженных рваных джинсах и промежностью упираясь в ширинку. Сэм снимает с девичьих плеч куртку, юркими руками заползает под топ с темно-синими стразами, расстегивая застежки бюстгальтера, — конечно, кружевного черного — хватает её, возбужденно выдыхая в хаотичные влажные поцелуи и продолжая раздевать. И конечно, они оттрахивают друг друга, выжимая все семь дней расставания. — Ты не вернешься, — она очень надеется, что Сэм объяснится, сейчас, когда наиболее открыт. Он не вернется обратно в Бейли Даунс, ни за что. Ведь больше Джин его не увидит. Ведь она как никто другой заслуживает ответов. Размечталась. — И что с того? — спрашивает между делом он, а Джинджер вместо этого слышит, как дверь слетает с петель. Добивает: «Так и должно быть». И Фицжеральд не хочет спрашивать, как ей быть; не хочет выставить себя жалкой. Как это сопливо, совершенно не её стиль. Фицжеральд в очередной раз сорвалась на свою зависимость, против которой нет избавления — потому что патологически любит терять на нем контроль, потому что позволяет ближе к концу уложить себя на спину и догнаться, вразмен награждая бурными малиновыми засосами везде, где достанет.       Как жаль, что для Сэма засосы значат степень её удовлетворения и ничего больше.