Как я стал предателем

Антон, судорожно кончая, упирается лбом в запотевший кафель душевой. Телефон одиноко валяется на раковине, с небольшими передышками издавая знакомую каждому прохожему мелодию. Три раза за три минуты Антону могут позвонить только три человека: Стас, Поз и Ира. Первый давно видит моногамные сны в супружеской постели, последняя давно видит Антона и их отношения в гробу. Ради Димы Антон готов прервать свою сексуальную фантазию, в которой он не он, а какой-то другой, адекватный человек, который не Шастун и не Антон. Из динамика в лицо сочится фиолетовый «Мальборо», и Антон по привычке отворачивается от жгущего глотку ментола. — Антох, что это было? — Что было? — Ебётесь? Любая мышца в человеческом организме после продолжительных сокращений останавливается из-за усталости. Антон зачастую (особенно после дрочки) чувствует себя одной большой уставшей мышцей, скорее всего, икроножной — как у бегуна, который бежал, бежал за медалью, но на финише получил только шоколадную. — Шаст, блядь. Перестань задыхаться на сцене, умоляю. Пьяный Стас всегда превращается в пятиклассника — сейчас он вяло тянет сигаретный дым невзатяг и не к месту сыпет матами. Антону по-матерински стыдно. — Это хуйня, Стас. — Хуйня? Стас в образе шлюхи из анекдота опирается ногой на стену позовского балкона. — А когда ты сыпешься на моторе хуй пойми почему — это что за хуйня? Что с тобой происходит, скажи ты уже. Маленький Антон внутри показывает Стасу язык и шепчет «не скажу, не скажу». — И ладно бы ты один заебал, так там ещё и Арс. Я заебался вас просить не липнуть друг к другу, но всем похуй, хорошо, хоть не сосётесь на сцене, а то потом не вырежешь и не склеишь, блядь. Сложившаяся ситуация (если вообще желание поебаться с другом можно назвать безгрешным словом «ситуация») похожа на очень неудачный покерный расклад. Рубашка колоды расплывается пятнами крапа на грязных, затёртых картах — среди них Антон отводит себе десятку, жалобно лелея надежду на роль половинки в заветном блэкджеке. — Тох, мы шли к тому, что сейчас имеем, дохуя лет. Лицо Стаса смотрит устало, сознание Стаса отсутствует как факт. Тем не менее, продюсер в Стасе никогда не умирает. — Прошу, что бы там у тебя не случилось, не предавай наше дело. Не предавай. Мозг Антона начиняет эти два слова всем самым вкусным: не подводи, не порти, не подходи, не бейся дурной головой о низкие дверные косяки. Антон со школьных лет не вписывается ни в стандартные размеры, ни в рамки приличия. Спустя три часа, словно подменяя Стаса, Дима по-отечески выдыхает в трубку то, что Антон по-детски отказывается слышать. — Шаст, я всё понимаю. Мне жаль, что так вышло. Но вы же сами себя разъебёте, дураки. Антон, как и все дети, в 10 лет очень хотел помирить ругающихся родителей. Всё решить, всех утешить, пообещать, что всё будет хорошо, и обязательно это неведомое «хорошо» воплотить в жизнь. Спустя один родительский развод и 20 лет после Антон так и не научился решать взрослые вопросы. — Тох, не молчи. Что там у тебя? — Прости меня, Дим. Антон, остывший и голый, грузно опускается на холодную плитку, сжимая веки, чтобы не видеть тела в зеркале. — С Ирой-то что? — Я предал её, Дим. Ванная, где лежит женская расчёска, сжимается и ломает Антону кости. — Я предал её. И вас всех предал.