Marlena

      Человеку с эскапизмом тяжело жить в скучной реальности, особенно если в ней его ненавидят и презирают. У Ацуши всё тело покрыто шрамами, синяками, гематомами и волдырями, спасают книги, где всё хорошо, где не надо трястись из-за того, что тебя могут избить ни за что. В книгах все поют и веселятся, и Ацуши тоже хочется. Только вот жаль, что получается только кричать. Кричать от безысходности и несправедливости. Каждую ночь в подушку, подобно скулящей побитой собаке.       И всё круто меняется, когда он встречает Дазая, и жизнь вроде налаживается, и сдохнуть где-то под забором уже хочется не так сильно. Он не видел никогда мира за пределами забора приюта, и всё кажется таким удивительным: и музыка, звучащая практически отовсюду, и завораживающие уличные танцы, и яркие ткани юбок, развевающиеся в плясе на ветру. Дазай обещает отвести его вечером потанцевать, на площади каждый вечер все танцуют как хотят и как умеют, но никто не смотрит косо, ведь это человеческая жизнь, она ценна и она одна, разве есть у кого-то право нагло прервать её или пристыженно загнать в рамки консерватизма?       Каждый день танцы разные, но лица те же, их много, словно весь город стянулся сюда, но, сколько бы людей ни было, улицы были достаточно широки, чтобы все могли пуститься в беззаботный пляс. С Дазаем ему нравится танцевать, он не знает название танца, но ему определённо нравится сжимать чужую руку и прижиматься к груди в кофейном плаще, наблюдая за хитрым-лисьим прищуром сардеровых глазах, отсвечивающих багрянцем крови. Дазай ведёт, и Ацуши чудом подстраивается под чужой ритм и иногда посмеивается, когда случайно наступает ему на ноги. Осаму не замечает ничего, кроме блестящих аметистовых глаз, и поддаваться собственному порыву так приятно, вжимаясь в тёплые губы своими и мягко улыбаясь последующему удивлению и красным от жгучего смущения щекам.       Ацуши снится приют и связанный с ним страх. Его вновь больно бьют, но, когда он просыпается, нет ни синяков, ни порезов, ни прочих доказательств реалистичности страшного сна, зато есть Осаму, прижимающий к своей мерно вздымающейся груди, есть Осаму, целующий так приторно-сладко, но так необходимо, есть Осаму, бесконечно одаривающий его лаской. Он гладит белые бёдра, скользит по тонкой талии, целует грудную клетку, в которой целый фейерверк безграничных чувств ко всем людям на Земле, ведь у Ацуши безмерная любовь к каждому существу, и особая чистосердечность к одному определённому человеку. Иногда играясь с чувствительными горошинами сосков, Дазай нежно водит по ключицам, покрывает багровыми метками тонкую шею, целуя за ушком и зарываясь носом в белые волосы. Он всё объясняет о сексе, об удовольствии и доставляет его так, что у Ацуши коленки трясутся, а низ живота так сладко тянет, что постыдные звуки рвутся из горла сами. Пожар в груди пылает такой, будто они кружатся в незамысловатом танце, тесно прижимаясь друг к другу. Дазай любит шептать такие пошлые смущающие вещи, что лицо горит диким румянцем, разливаясь даже по шее, и у Осаму так сильно щемит в груди, что снисходительная улыбка расползается по его устам и хватка становится сильнее. Однако его определённо волнует состояние Ацуши, когда тот вскакивает на кровати посреди ночи, тяжело дыша и ощупывая собственное тело, и становится больно от осознания собственной бесполезности и невозможности ничего сделать. Остаётся только смотреть, как парень смотрит пустым взглядом в худые коленки или жжёт дыру в своём отражении, да шептать:       — Спокойно, родной, скоро это закончится, обещаю. Совсем скоро.       Для Дазая не секрет чужая самоненависть. Ему не было раньше дела до таких людей. «Отбросы общества». Но Ацуши не отброс. Он — ясное солнце в мрачные дни, когда тучи застилают ясное небо и плачут. Или Божество, сошедшее с небес, дарующее благословение своими поцелуями. Ацуши сгусток всего самого положительного. Он — сама справедливость и всепрощение. Сколько бы жизнь ни толкала его в яму боли, это не важно. Он пытается заставить себя встать, ведь он достаточно силён, ведь он недостаточно страдал, раз не может найти счастье. Он просто недостоин его. Вот и всё. Ацуши удачно обманывает себя этими мыслями долгие годы.       И тело горит, но точно не от предвкушения чего-то запретно-сладкого. Когда ему вновь снится приют, голова раскалывается, тело бьёт озноб, а глаза горят. Ему плохо, его тошнит, и, если бы в приюте стабильно хотя бы раз в день давали пищу, то его бы определённо стошнило бы, но, к счастью или сожалению, этого не происходит. Чьи-то тонкие пальцы ерошат спутанные пряди. Девушка из старшей группы — единственная из всех в приюте была добра к Ацуши, заботилась, да обидчиков гоняла. Ей уже двадцать три, но она авторитет, её родители важные шишки и много платят, чтобы она здесь оставалась как можно дольше, но, несмотря на семейку, она была очень доброй и милой, всегда действовала по справедливости. Вот и сейчас, сидела на краю старой прогнившей койки и тихонько напевала колыбельную, смачивая тряпку в холодной воде. Совесть даёт знать о себе сильной пощёчиной, заставляя слёзы наполнить глаза, градом заливая щёки.       — Прости, прости меня…! Я должен. Должен был забрать тебя!       Он хнычет, думая, что предал самого хорошего человека на свете. Каоми успокаивает его и шепчет, что всё будет хорошо. Ацуши в ответ сипло рассказывает о Дазае, об агентстве, о том, как там хорошо, и Каоми грустно улыбается, говоря, что так всё и будет однажды. Накаджима не обращает внимания и дальше рассказывает:       — Он обязательно понравился бы тебе… Он, — Ацуши едва держит глаза открытыми, все ощущения притупляются, и даже неимоверный жар отходит на второй план, — он такой хороший… Ты тоже очень-очень хорошая. И добрая. И красивая, Каоми… — его голос совсем сиплый, почти неслышный, и Каоми подрывается, хлопает его по щекам, которые всё ещё горячие. Она думает, что тот лишь заснул, но, когда большая стрелка часов пересекает двадцатую минуту, а щёки остывают с каждой минутой, она паникует, говорит с каждым разом всё громче и громче, просит открыть глаза.       Дазай трясёт его за плечо и взволнованно смотрит, когда Ацуши просыпается, расфокусированным взглядом уставляясь в потолок.       — Мне приснилось, что я умер...       Осаму заметно выдыхает и гладит дрожащую ладонь.       — Это просто сон, солнце, видишь? Всё хорошо. Всё хорошо..       Он затихает, и Ацуши коротко улыбается в ответ, кивает, обхватывая чужую шею, испещрённую шрамами, и тянет на себя. Сон, впрочем, забывается моментально, как только Дазай захватывает всё внимание. Осаму осыпает поцелуями смущённое лицо: лоб, щёки, нос, а затем впивается в губы, оттягивая нижнюю, скользя пальцами по рёбрам, к мягким бокам по остылым рубцам, оглаживая в опасной близости от паха, и возбуждение мгновенно вспыхивает на дне живота, закручиваясь узлом. Дазай целует так тягуче, ощупывая каждую клеточку тела и переходя на внутреннюю сторону бёдра, пальцами тонкими нутро горячее растягивая, слыша стоны несдержанные, громкие. Осаму рад их слышать здесь, в их собственной квартире на семнадцатом этаже в центре города. Ему не жалко для Ацуши ни-че-го. Дазай всматривается в глаза, в которые до беспамятства влюблён, сияющие во тьме фиолетовым неоном, в которых тысячи искр, у радужки — тёмный обод, а у зрачка — кислотное кольцо, будто нимб.       Ацуши утонуть готов, раствориться в Дазае, пока тот ритмично вбивается в его тело, и у Накаджимы всё тело судорогой приятной сводит, и всё его естество так обостряется, что в обморок упасть можно.       Дазай заканчивает, и они лежат в обнимку, с переплетёнными конечностями, потные, испачканные, но счастливые, а завтра они пойдут в кафе, потом на площадь и, уставшие после танцев, свалятся спать без задних ног. Перед сном Дазай лишь прошепчет: «Видишь, всё закончилось», — любовно перебирая пепельные пряди, даря нежное, необходимое тепло.

***

      — Мы не занимаемся смертями от болезни, Куникида.       — Мальчишку голодом заморили. Нам положено разобраться, поэтому ты можешь хотя бы раз не филонить, а вести себя нормально?! — Доппо моментально взрывается, повысив голос на ленивого коллегу, плетущегося к трупу, который им передали.       «Красивый...» — это первое, что мелькает в спутанных и сумбурных мыслях Осаму, когда они смотрят на парня с белыми волосами, может... Это странно, но мальчишка выглядит слишком знакомо. — «Жаль, что мы не встретились когда ты был жив».