Аз да ижица

Воздух вокруг женщины дернулся, задрожал, вся фигура ее зарябила, будто она виднелась сквозь жар костра. Семен заморгал, зажмурил глаза, чтоб это помутнение скорее прошло, а когда открыл вновь, то перед ним стоял уже парень. Был он красив, высок, широк в плечах. Роста добавляли также два иглоподобных рога, торчавшие из макушки. Не понять, что незваный гость аз мог либо человек, коротавший жизнь в лесу, а от того людей никогда не видавший, либо больной чем-то тяжелым, не чувствовавший и запаха. Аромат юноши вытеснил собой зловоние, расправился, расцвел, да наконец занял собою всю горницу, раскидываясь сладкой, немного липкой паутиной. Был он как запах парного молока после целого дня в поле: избавлял от усталости и душу, и тело, и разум. Выступал спасительной нитью, от чего-то родной и близкой, будто знал ты хозяина аромата с самого отрочества. Парень стоял, виновато потупив взор в пол. Подобная девичья робость величавого аза совсем не красила. На нем были самые простые портки, рубаха без узоров по краям, да невзрачный деревянный крестик на шнурке. Когтистые руки нервно перебирали полы одежды. По телу парня, то тут, то там, рассыпалась чешуя, горевшая в темноте горницы, как звезды на небе. Даже лучше. Звезды мерцали тускло и лихорадочно, не было в них жизни. А чешуя да волосы гостя сияли, словно светлячки в лесной чаще, охранявшие сон мхов да осин. Все молчали. Говорить не могли оба. Ижица от осознания, что по его душу пришел огненный змей, а аз от резкого приступа стыда. В углу зашуршала мышь, на улице зашелестел ветер, скребший по стенам и стволам деревьев своей невидимой лапой. Его скромное дуновение проникло и в избу, легкой прохладой «разбудив» змея. Тот резко поднял голову, опять опустил, затем поднял. Попытавшись принять уверенную позу, он сказал: - Я – Огнедар! Летавец! И…эээ… Ты у меня в плену… Да. Вот. С этого м-момента. Не хотел по-хорошему – будет п-по-плохому. Я так сказал. Он тряхнул головой, словно ставя точку в данном вопросе о пленении ижицы. Тот, в свою очередь, теперь был больше удивлен, чем напуган. Вопросительно подняв бровь, Семен сказал лишь: - Да? В ответ послышалось: - Ну или нет… Слушай, – Огнедар сел рядом с Семеном, сложив руки на коленях, – Ну не подумал. Ну опыта мало. Мне старший, грит, мол, учись-ка ты, бестолочь, морду менять. Я и учусь! А о человечьей-то душе тонкой и не думал… Сильно обидел? Это было сказано с такой лихорадочной быстротой, что Семену оставалось лишь принимать всё более растерянный облик, пытаясь хоть как-то осмыслить произошедшее. Всю эту до смешного нелепую, злую шутку, которая больно саднила сердце и глаза накатившими слезами усталости и отчаяния. Хотелось исчезнуть, убежать, скрыться ото всех. Хотелось, чтоб события перестали наваливаться грудой камней, душа под собой заживо. Он уже не пытался бороться с ними или как-то противостоять, нет, самой смелой мечтой стала возможность хотя бы не страдать каждый раз, как в первый, притупить уже эту чувствительность, которая для всех ижиц была и даром, и проклятьем. Почему же одна половина человечества разит врагов булатным мечом, да берет, что хочет, а вторая годится разве что в плакальщицы на похоронах? Почему кто-то силен и ловок, а кому-то вовек не обладать и частью этой силы да решительности? Ведь от чего-то же Огнедар решил, что может вот так явиться к молодому вдовцу, притвориться его покойной женой, чуть ли не с имуществом сравнить такое же живое существо, как и он сам. Текла в их венах одна кровь, они дышали одним воздухом, пили ту же студеную воду из колодцев, у обоих была мать, мечта, надежда…Неужели милостивый, справедливейший Господь задумал мир именно таким? Думая обо всем этом, Семен и не заметил, как из застывших глаз потекли слезы, ждавшие выхода столько дней. Змей опешил, вскочив с лавки. Слезы ижицы смущали и одновременно злили его, потому как утешать людей он был не научен. А утешить надо. Хотя бы ради приличия. Огнедар забегал по горнице, зажег лучину, нашел самовар, дабы заварить кипрей. На большее он был не способен, не человеческой пищей радуют себя огненные змеи. - Э… Вот сейчас горячего попьешь, мигом все печали пройдут. Можно же взять, да? – змей дождался кивка хозяина, - Ты уж прости, ты уж прости… Ай, шишки? Можно на них растоплю? Семен наблюдал за этой суетой, постепенно успокаиваясь. Дружелюбие и запах летавца располагали к себе, как бы не было противно ижице от этого осознания. В нутре словно копошились раскаленной кочергой, меняя органы местами. - А ты…э.., – были они незнакомы и от того некоторая неловкость присутствовала, даже несмотря на всю открытость Огнедара, – Ты ж это, недавно сюды переехал? - Два месяца назад, – Семен говорил тихо и коротко. - Как тебе здесь живется хоть? Здесь красивенько так, цветасто. И тепло… Васильки цветут пышно. Любишь васильки? - Жилось хорошо. До недавних пор. К цветам не лежит душа. Повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь клокотанием самовара. Оба понимали, что болтливость змея сейчас бередила рану, еще даже не начавшую заживать. Самовар вскипел, и уже через пять минут в руках ижицы оказалась чашка душистого кипрея. Вновь молчание. Вновь лишь шорохи. На сей раз первым заговорил Семен, глядя на Огнедара, который сидел на столе, делая вид, что рассматривает горницу: - Крестик? Ты же нечисть. - А нечисть, что рыжая что ли? Нас Бог защищать не должен? – парень обиженно закатил глаза. - Вы от дьявола. - «Всякое дыхание да хвалит Господа!». Дышу? Покамест да. Да и вообще… Мне, может, спокойнее, что хоть где-то да Кому-то я нужен. Если меня создал диавол, то что мне мешает от него отвернуться? Вы ж, люди, тоже родителей покидаете. - Вы не по законам Божьим живете. - А то вы все праведники. Не злитесь, не завидуете, не хотите шею недругам свернуть. Все плохое на нас валите. Тьфу. Семен улыбнулся, отпивая кипрей. Улыбка было снисходительной, такой улыбались, умильно глядя на детей, несущих полную чушь, но уверенных в своей правоте. Так улыбался и Огнедар, любуясь красивым юношей у окна. - Надолго ты аль покидаешь меня? – Семен вопросительно поднял бровь. - Хоть до рассвета, – змей усмехнулся. - Тебе лучше уйти. Правда, – ижица нахмурился, приняв серьезный и несколько раздраженный вид. Только сейчас он осознал, как же сильно хотелось спать. Семен зажмурил глаза, надеясь, что это хоть немного прогонит сон. Когда он их открыл, змея уже не было. Ни запаха его, ни света, ни шороха. Лишь удушающий летний зной, затухшая лучина и смрад, расцветавший с новой силой.