Лагерь

— Соня! Помоги мне. Соня, собиравшаяся уже вместе с другими уйти с поля в корпус, замерла, не смея ни ослушаться, ни хотя бы повернуться к Виктору лицом. Все то, что она напридумывала себе в первые дни, теперь только и делало, что рушилось. Виктор то кричал на нее, то избегал, то не обращал никакого внимания… В субботу, когда Соня позорно при нем разревелась, а он разозлился и ушел, она это поняла — сама же виновата, кто вообще станет так реветь при ком-то? Но потом, когда в ту же субботу Виктор отказался от ее помощи в уборке корпуса и проверке комнат, а на следующий день по-настоящему оттолкнул ее от своей комнаты, когда Соня пришла узнать, что случилось ночью и как помочь, она поняла — родители правы, все было зря. От этого осознания было больно, но оно же принесло и облегчение. Теперь, когда стало очевидно, насколько Виктору на нее на самом деле наплевать, можно было сосредоточиться на тренировках, общении и отдыхе, можно было в сон-час не следить, чтобы все соблюдали тишину, а заучивать ноты, чтобы потом, дома, их оставалось только отыгрывать, можно было после секции добежать до корпуса и принять душ, пока остальные собираются, а не собирать на поле мячи и конусы, не тащить все это к мастерской, а потом не ходить в потной футболке полдня, можно было… Да мало ли, чего еще было можно! Главное — Соне можно было ни под кого не подстраиваться и делать то, что ей было нужно делать. А теперь Виктор решил ее в этом обломать. — Не поможешь мне с мячами? — скорее удивился, чем спросил он. Соня наконец развернулась, пожала плечами, уточнила: — А должна? — Да, раз я попросил. Соня смутилась, подошла, стала собирать мячи в сетку, жалея, что недавно сама же и надоумила Виктора иногда тренировать подачи и броски, а не просто играть — так бы мяч был всего один, подобрала и иди. — У тебя что-то случилось? — спросил Виктор. Он и тогда, поле приезда родителей это спрашивал, а Соня не смогла ему ничего объяснить. Что тут вообще можно было сказать? — Нет. — Тебя кто-то в отряде обижает? — не отставал Виктор. — Больше нет. Это было правдой — с тех пор, как Соня перестала вечно крутиться около Виктора и рассказывать ему все, что видела, с ней даже общаться стали лучше. Соня этого не понимала — она же не стучала, не докладывала обо всем подряд, только об особенно важном! — и поэтому сильно не радовалась, но и не отказывалась. — Больше? — уточнил Виктор. — Меня не обижают. Соня запихала заключительный мяч в сетку, стала сгружать конусы, даже не подав края мешка Виктору в руку — бросила их на землю. — Я тебя не узнаю, — заметил Виктор. Соня могла бы пропустить эту фразу мимо ушей, могла бы даже решить, что это справедливо, но услышала вдруг то, что слышать не хотела — упрек. — Ты знала, что Никита и Сережа собирались сбежать? — продолжил Виктор. Соня хотела было ответить, что не знала, что она вообще про побег впервые услышала сегодня утром, и не стала — поняла, что Виктор не про то говорит. — А если бы и знала? — спросила она. — Знала или нет? — потребовал Виктор. Соня правда не знала — откуда бы ей? Кто в здравом уме вообще треплется, если собирается делать то, что делать категорически нельзя? Да тем более тому, кто бы точно рассказал. — Я не виновата, что вы не уследили, — ответила она, бросая собранную пирамиду из конусов Виктору под ноги. — Да ты хоть понимаешь, чем все могло закончиться! — возмутился Виктор. — Как по мелочам меня дергать, так легко, по сотне раз за день, а как что-то стоящее — так фиг, в партизанку играть вздумала! Даже не намекнула! Соня почувствовала, как обида обжигает глаза. Вдохнула поглубже, сдерживаясь, как всегда делала при родителях, медленно выдохнула, пообещала: — Больше я тебя вообще дергать не буду, Витя. И побежала к корпусу, отчетливо слыша, как Виктор кричит ей что-то вслед, но пропуская мимо ушей каждый звук, кроме собственных всхлипов.