Пособие по причинению порочного удовольствия

Бледный, рассеянный свет от луны слабо освещал территорию приусадебного участка. Отражался в грязных, подтаявших снежных шапках, вынуждая сверкать их подобно серебру или белому золоту. В ночной полутьме послышался хруст: то ломались, распадаясь на десятки осколков, ледяные корочки под ногами охотника. Удачливый длинноухий зверёк держал путь в сторону норы — одного из множества гостевых домиков, расположенных вблизи коттеджа. С его белого под стать луне плеча свисала его законная, словленная по всем правилам охоты, добыча. Несмотря на тающий снег, мартовская ночь ещё сохраняла типичную для зимы морозность. Лисье тело безжизненно покачивалось на каждом шагу, и ничем не отличалось от воротника, на который всё же пустили его — некогда свободного лесного зверя. Спина и открытые плечи исходят видимым жаром. Разгорячённый молниеносным сражением, поверженный, рыжий лис отдавал тепло в окружающие их сгустившиеся сумерки. «Холодно», — светлые волоски на руках и ногах встают дыбом, латекс неприятно липнет к взопревшей коже живота и боков. И даже крепкая рука, удерживающая его на плече, не дарует необходимого тепла. «Потерпи», — говорит как будто мягкая кроличья лапка, легко похлопывая по взмокшей пояснице. — «Дай мне несколько минут, и вскоре ты будешь согрет». Ещё днём территория Панталоне не казалась Тарталье слишком масштабной. Но сейчас, свисая с плеча и покачиваясь из стороны в сторону как плюшевая игрушка, он не мог дождаться момента, когда охотник всё же дотащит добычу до убежища. До порога гостевого домика они добираются за считанные минуты. Как не было бы сильно желание, Чжун Ли не мог позволить себе неторопливую прогулку под ночным небом. Не растянуть искусственно момент триумфа, все мысли его посвящены Тарталье. В таком открытом костюме, в такую свежую ночь переохлаждение вызовет у того как минимум простуду. Тяжесть шумно дышащего тела на плече подпитывала желание, что не было удовлетворено в стенах обители её рогатого владельца. Мех пушистого лисьего хвоста невольно лезет в глаза и нос: и как жаль, что Тарталья не способен почувствовать укус за эту часть своего звериного тела. — А-ау! — тельце на плече дёргается и рефлекторно стремится вырваться, когда ягодицу игриво прихватывают клыки и резцы. — «Животное! Твой рацион — сено и трава, а не плоть настоящего хищника!» — Хм? — Чжун Ли перехватывает свою добычу поудобнее, удерживая ту под ягодицами. Как мудрый человек он понимает причину, по которой его грозный лис не перестаёт фырчать и брыкаться. Вполне осознаёт, но едва ли предпринимает хотя бы мнимую попытку поддаться. Губы Чжун Ли становятся тонкой полосой, а секундой позже искажаются в подобии добродушной улыбки. Непроницаемое, отстранённое выражение лица никак не сочетается с поползшими по щекам розоватыми пятнами. Не сочетается так же, как трезвость взгляда с крупными каплями пота под кроличьими ушами. Взмокший не меньше, чем его крошка-лис, испортивший потом плотные брюки и липнущую рубашку, он по праву заслужил насладиться поздним, торжественным ужином. Как взрослый человек, обременённый опытом и ответственностью за безопасность Чайлда, Чжун Ли воспринимал сегодняшнюю встречу совершенного иным образом. Он не считал неопытность Аякса чем-то постыдным, и всё же Чайлду Тарталье не хватало практики во взаимодействии со столькими людьми одновременно. Работая ли кнутом от плеча, даруя своенравному питомцу ласку или наказание, мужчина не выпускал из головы главную мысль: Нет ничего дороже комфорта этого дурного лиса. Будучи погружённым в себя, в свои новые ощущения, Чайлд Тарталья едва ли замечал, как на протяжении дня его Хозяин следил за всем обозримым окружением. Под взглядом пристальных янтарных глаз ни один человек не осмелился бы сделать этому Питомцу что-либо плохое. В рамках игры, или же вдруг по злому умыслу — неважно. Можно ли назвать такое поведение здоровым собственничеством? Можно ли в принципе охарактеризовать их общество как нечто «здоровое?..» — Пригнись, — Тарталья следует совету и потому избегает участи встречи своего затылка с дверным проёмом. Слышится повторный скрип: не оборачиваясь, Чжун Ли наощупь находит ручку и тянет на себя, плотно захлопывая дверь их временного пристанища. «Темно… Но хотя бы тепло и не так душно», — глазам Чайлда не нужно привыкать к темноте, потому, обернувшись насколько хватило ловкости, он сразу же замечает очертание небольшого прикроватного столика. Стул, кажется, ещё один, а главное — большая двуспальная кровать в центре домика, свежее, белоснежное бельё которой во мраке чудится неким призрачным пятном. Кажется, возле столика виднеется ещё один проход — в таком уютном месте не могло не быть туалета и хотя бы примитивной душевой кабинки. — Мф!.. — кратковременное падение с плеча на кровать однозначно даёт Чайлду понять: никаким душем ему воспользоваться попросту не позволят. Мокрая спина неприятно соприкасается с холодным, выглаженным постельным бельём. «Как скоро оно превратится в скомканный, испачканный комок?» — невольно закрадывается мысль в опустевшую рыжую голову. — «Минута? Две? Сколько теперь в закромах у Чжун Ли осталось его хвалёной вы… Выдержки?..» Прерывистый, неподобающий скулёж вырывается из лисьей глотки, когда крупное тело нависает над неудачливым хищником. В полумраке, из-за белизны своего наряда силуэт Чжун Ли кажется не менее призрачным, чем ледяные простынки. Вполне материальное тепло согревает обнажённые участки кожи, жар сбившегося дыхания щекочет щёки и напоминает Тарталье о реальности происходящего. Возбуждение, накопленное в течение суток, на подсознательном уровне ощущается как нечто, эфемерно обволакивающее сердце и душу. «До чего же сухо во рту», — в противовес ожиданиям, оставшись наедине, Чайлд чувствует, как нервное напряжение камнем давит на часто вздымающуюся грудь. Выпоротый кнутом до вздувшейся и покрасневшей, но не лопнувшей кожи; с саднящей головой и участками ушей от натеревших ремешков намордника; собравший под аэрохоккеем всю пыль и грязь, теперь Тарталья сравним с оголённым нервом. Достаточно одного, всего лишь одного случайного касания, чтобы тысячи искр заполонили собой пространство расширившихся от дурноты зрачков. Взгляд полуприкрытых, тлеющих изнутри янтарных глаз, пристальный и глубокий. Он не обещает Чайлду спокойствия и заслуженного мгновения, хотя бы мгновения отдыха. «Не сбежать», — мелькает на подкорке, стоит только Чжун Ли упереться ладонями по обе стороны от медной головы. Мужчина нависает над распластавшимся на кровати телом чуть ниже: в полумраке тяжёлые, тёмные кроличьи уши падают с плеч и касаются тела юноши лишь самыми кончиками. Лёгкая щекотка от мягкого меха заставляет Тарталью вздрогнуть и покрыться мурашками — реакция, совершенно не соответствующая природе безобидного раздражителя. «Без света ощущения в этих костюмах обостряются раз в сто», — мех кроличьих ушек и даже собственный лисий хвост между бёдер напоминают о том, что их звериное шоу ещё только начинается. Пускай не на виду, пускай за пределами коттеджа, но Кролик остаётся кроликом, тогда как Лис… — Чжун Ли, может быть ты включишь… «Прикроватную лампу?!..» — сбивчивый шёпот грубо прерывает белый пушок полуперчатки. От тяжести ладони на губах голова Тартальи невольно впечатывается в подушку глубже. — Чайлд, — от своего имени, сказанного этим голосом, сердце Тартальи болезненно сжимается. Чжун Ли хрипит приглушённо, будто бы кто-то живой вдруг мог их подслушать. Мог вдруг прервать расправу охотника над своей пойманной жертвой. — Разве я разрешал тебе говорить? Низкий тон ощущается как духота перед скорым ливнем, как штормовое предупреждение. Лишь стоит только Чжун Ли убрать руку, как Чайлд принимается глубоко и часто дышать через рот. Нагревшиеся под телом простыни уже не способны дать столь необходимой прохлады. «Это будет не просто привычный секс как у нас дома, Аякс», — злорадно выносит вердикт его внутренний голос. — «Тематический вечер не окончен, он до сих пор продолжается, Аякс». Тарталья издаёт неловкий, полузадушенный стон. Судорожно закусывает губы и внутренние поверхности щёк, он напрягает скуловые мышцы и жмурится, когда Чжун Ли медленно потирается пахом о его член, проступающий под тонким латексом. Ширинка плотных, добротных брюк топорщится по однозначной причине, и виновник этой причины обязан взять на себя долю ответственности. «Ты животное, потому и брать тебя будут соответствующе», — сейчас, когда уши больше не раздражает фоновая музыка; когда лишние заинтересованные взгляды не могут смутить, Тарталья расслабляется и невольно позволяет мыслительному процессу течь своим чередом. — «Ты же не думаешь, что Чжун Ли откажется от возможности поставить тебя на четвереньки? По-животному наляжет сверху, а какие там рефлексы-то есть? Помнишь, как в детстве гулял среди коров и лошадей, и что родители ещё рассказывали? Обнимательный и совокупительный, кажется?» «Это не тот момент, чтобы вспоминать о родителях!» — вспыхивает Тарталья, поражаясь самому себе. Почему вместо того, чтобы начать ластиться к Чжун Ли как полноправный участник игры, он вдруг решил устроить себе познавательную ностальгическую минутку? «А, ещё не забывай про рефлекс эрекции и эякуляции», — завершает миг просвещения его внутренний голос. — «Но, насколько ты знаешь, у Чжун Ли эти рефлексы развиты очень даже неплохо, не так ли?» «Всё-всё!» — если бы не скованные перчатками руки, Тарталья бы не постеснялся побить себя по щекам. — «Боги, как хорошо, что эти мысли принадлежат только мне!» — на какие-то доли секунд он пугается собственной порочности. Тех грязных слов, что порождает его подсознание, того желания быть взятым и повязанным как… «Почему это ты так уверен, что эти мысли принадлежат только тебе?» — лишь взглянув в глаза Чжун Ли, Чайлд теряет всякую уверенность в своих убеждениях. — «Как по мне, наш кролик вступил в период гона… Или как там у них называется?» «Заткнись!» — волна стыда накатывает на рыжую голову, в этой ситуации он не может противостоять мыслям, что сотканы из топорной пошлости. Тарталье только и остаётся, что злиться на себя, но глупые, клишированные фразочки из порнографических видео как назло не перестают всплывать в памяти. Глаза, без света напоминающие ночное море, предательски слезятся и увлажняют слипающиеся ресницы. Его стрелки, отрисованные с таким старанием, давно потеряли былую остроту, а что уж говорить о сочности пигмента смазанных теней для век?.. Вид Чжун Ли, до сих пор не предпринимающего никаких серьёзных действий и только наблюдающего, совершенно не облегчает душевную ношу. Смог бы этот мужчина, такой величественный в своём спокойствии и сдержанности, выплюнуть со злобой что-то по типу: «Чайлд, я выебу тебя как течную суку?» «По крайней мере, что-то подобное я, кажется, когда-то слышал в тех видео», — в темноте не увидать, как под рыжими локонами краснеют кончики ушей. Приток крови к голове окрашивает и шею, и щёки. Стремительный прилив тепла расслабляет мимические мышцы, делая личико Чайлда забавно дурным. — О чём ты думаешь? — мягкая, журящая усмешка из уст Чжун Ли обжигает тело наравне с ударом кнута. — В другой раз, — мужчина расслабляет мышцы рук и ног, налегая на юношу всей своей значительной массой. Шумный всхлип нарушает благоговейную тишину крохотного домика. Тарталья жмурится, влага с его ресниц орошает нежную кожу под нижними веками. Чжун Ли опускает голову — длинные меховые уши ложатся на плечи Чайлда ощутимым грузом — и тянется губами к щеке. Сперва касается той кончиком носа, ощущая мелкий пушок, а после целует, бегло слизывая попутно скатившиеся слезинки. Когда зубы смыкаются на вершинке пунцового ушка, Тарталья старается увильнуть. Безуспешно. — В другой раз расскажешь мне, — дыхание Чжун Ли опаляет пересохшие искусанные губы. Его прерывистый, едва различимый шёпот в момент близости сравним с громогласным говором. — Какие мысли заставляют тебя ронять слёзы, золотце? Тарталья опускает подбородок и отводит взгляд, всем своим видом показывая: он не настроен на исповедь. Ни сейчас, ни в другой раз — будет молчать как рыба, чтобы сокровенное навсегда таковым и осталось. Чайлд вдруг приходит к великому осознанию, и как только раньше не додумался? Чтобы не испытывать мучений от неловкости, нужно воспользоваться Чжун Ли. Воспользоваться Чжун Ли как лекарственным средством для излечения от своего же внутреннего голоса. В его интересах сделать так, чтобы в голове больше не осталось ни единой мысли. Тарталья осознаёт и принимает свою болезнь. И потому, ощущая биение сердца под глоткой, он раздвигает ноги чуть шире и напрягает бёдра, внутренними поверхностями сжимая тело Чжун Ли. Заводит руки ему за спину и скользит вдоль лунки позвоночника, изредка касается изгиба поясницы. Неожиданность ласки вынуждает тело Чжун Ли рефлекторно напрячься. Его дыхание урежается, глубокие вдохи сбивают Чайлда с ритма поглаживаний. Чувственно провести пальцами вдоль, очертив контур лопаток, приподнять таз и потереться в ответ — Тарталья дразнится, демонстрируя нежелание быть попросту ведомым. — Мешаются? — перчатки Лиса, лишённые отделений для пальцев, позволяют тому задействовать только выступающие кончики фаланг. — Но эта проблема решаема, правда? В полной тишине, нарушаемой лишь шорохами тканей, Чжун Ли освобождает Чайлда от тематических оков. Тарталья не успевает насладиться свободой и размять пальцы: вслед за перчатками, увлёкшись, Чжун Ли с поразительной настойчивостью помогает снять и латексный костюм. Отброшенная лисья шкурка падает куда-то за пределы кровати и туда же, брякнув металлическими застёжками, отправляются гартеры, наколенники. Только пробка-хвост, временно извлечённая при раздевании, аккуратно вставляется обратно. Некогда незаметный вырез в латексном костюме служил помощником — своеобразным фиксатором игрушки. Теперь же Тарталье приходится напрячься. Мягкие, влажные мышцы ануса плохо удерживают внутри крохотный плаг. Пару неловких движений, и тот выскользнет незаметно для её носителя. Единственным нетронутым элементом костюма становятся носки-гольфы с силиконовыми лапками на поверхности стопы. «Здесь немного прохладно», — было брошено Чжун Ли как бы невзначай. Неужели и это своеобразная забота о здоровье юноши? И как можно в такой интимный момент задумываться о терморегуляции его конечностей? «Но я не против секса в носках», — как бы смешно не складывалась ситуация, обнажённое тело Чайлда ещё быстрее отдавала тепло в окружающее пространство. Мокрое, вспотевшее, так что не избежать новых волн кусающих мурашек и встающего дыбом пушка. Теперь, вернув возможность шевелить пальцами, Тарталья тянется к жабо Чжун Ли с намерением ослабить давление на шею. Его запястья стремительно перехватывают и настойчиво отводят в сторону — растерянный взгляд голубых глаз сталкивается с уверенным янтарным. — Обнажённым будешь только ты, — мягко шепчет мужчина, однако слова его звучат неоспоримо. Тарталью передёргивает, ещё свежи воспоминания о том, как чувственно ощущается контакт голой кожи с шершавой поверхностью одежды. В наваждении он опускает веки и напрягает мышцы шеи, с жаждой тянется губами к лицу Чжун Ли… Чайлд закашливается и трезвеет, стоит только крепкой хватке осесть на ошейнике. «Ошейник!» — этот проклятый «подарок» каждому Хозяину от Панталоне практически не ощущался на шее, потому Тарталья с течением времени забылся, перестал обращать внимание на этот аксессуар. — Шуба или воротник, Чайлд? — в глубине широких зрачков чудятся недобрые вспышки. — На что же пустить тебя будет более выгодно? Тарталья скулит и сводит брови, так что между ними образуется крупная кожная складка. Он старается не думать о том, что его милое, невинное личико никак не сочетается с твёрдо стоящим членом. Побагровевшая, влажная головка случайно пачкала кроличью одежду, оставляя на белых брюках едва заметные в темноте пятна. Жалостливая мордочка мехового зверька не трогает сердце Чжун Ли. Он обязательно примет решение, но пока… — А?.. — за несколько уверенных, отточенных движений мужчина переворачивает юношу со спины на живот. Помогает сделать упор на колени и локти, он ставит Тарталью на четвереньки, как предрекал ему внутренний голос. — «П-погодите!..» — тело, навалившееся поверх, сравнимо по тяжести с многотонной каменной глыбой. — «Ох…» — неизбежный контакт обнажённой спины и хлопковой рубашки побуждает Чайлда прогнуться в пояснице. В мгновение ока становится душно, давление грудной клетки на кровать не позволяет совершить полноценный спасительный вдох. «Животное… Он ведёт себя как животное!» — Тарталья пугается той безумной страсти, что заменяет Чжун Ли человеческий разум. Создаётся впечатление, что отныне этим разумным интеллигентом движут лишь голые инстинкты. Чжун Ли чувствует под собой нечто трепещущее, тёплое и живое, он старается покрыть собой попавшееся в ловушку создание. Льнёт щекой к беззащитному плечу и трётся с поразительной, подозрительной нежностью. Будь декоративный кроличий хвостик настоящей частью тела, тот бы приподнялся и задрожал, открыв миру свою беленькую, внутреннюю сторону. — А-а! — отнюдь не ласковый укус за плечо подтверждает догадку: нельзя верить этому «домашнему зверьку»! Напряжённый, упругий язык бегло зализывает ранки, этот великодушный жест никак нельзя воспринимать за искреннее извинения. — М-м! — Тарталья рефлекторно ползёт вперёд, когда челюсти в очередной раз болезненно смыкаются на границе плеча и шеи. Горячее дыхание холодит мокрые от слюны следы, поцелуи в уголок нижней челюсти и за ухом забирают у Лиса из рук последние силы. «Никогда бы не подумал, что буду рад ошейнику!» — плотный аксессуар не душил, но был однозначной помехой для разыгравшегося Кролика. Как подцепить, как достать ему до нежной шеи, сокрытой под подаренным аксессуаром? Когда мягкие ладони невесомо очерчивают бока и напряжённую поверхность живота, Чайлд прекращает размышления о своей насущной проблеме. Он чувствует, как Чжун Ли перераспределяет свой вес на ноги и таз. Пушок его полуперчаток раздражает голую кожу и вынуждает избегать непрошенной щекотки. В попытках увильнуть Тарталья сам не замечает, как подаётся назад и упирается ягодицами в чужой пах. В этой позиции мышцы ануса невольно растягиваются, создавая угрозу потери обязательной составляющей лисьего тела. — Чжун Ли, пожалуйста… — полустон-полумольба на выдохе срывается с губ Тартальи. Он морщится и хрипит, тяжело дышит от каждого поцелуя. Чудится, что на шее не остаётся ни единого не помеченного места. Каждый сантиметр её был схвачен меж губ, растёрт и прикушен, лопнувшие под клыками капилляры на утро обязательно превратятся в аляпистые, неровные следы. — Мне стоит всё прекратить и вернуть тебя в клетку? — Тарталья улавливает голос Чжун Ли, звучащий словно из-под воды. Монотонный, гудящий, он обволакивает голову, но никак не воспринимается разумом. — Как ещё дрессировать тебя… — несколько пальцев касаются юношеских губ и, не встретив сопротивления, проникают внутрь рта. — Непослушное животное? «Ах, точно…» — глаза Чайлда закатываются, когда пальцы Чжун Ли устраивают с его языком непонятную игру. Натёртые уголки губ саднят от перерастяжения, капельки слюны стекают по подбородку и падают, впитываясь в простыни. — «Кажется, я ведь… Я ведь не должен говорить…» Другая ладонь Чжун Ли скользит по грудной клетке, кончики фаланг ощутимо продавливают межрёберные промежутки. Это щекотно и немного болезненно — Тарталья мычит и выгибается в тщетной попытке избежать не то ласки, не то пытки. Пальцы очерчивают проколотый сосок, Чжун Ли царапает ноготком чувствительную верхушку и получает взамен вымученный стон. Жарко, рубашка и жабо, плотные брюки отяжеляют и сковывают движения, ощущаясь на теле второй кожей. Шерстяные, тяжёлые уши повышают шанс теплового удара, но не возникает и мысли избавиться от такой важной вещи. От элемента, создающего атмосферу, что помогает Чжун Ли не выходить из животного образа. — Ха… Ха… — Тарталья упирается ладонями в кровать и выпрямляет руки, насколько хватает сил в подрагивающих локтях. Облизывается, сглатывает загустевшую слюну и бегло вытирает рот, когда мучающие пальцы всё же покидают его ротовую полость. — Расслабься, — Чжун Ли предусмотрительно кладёт руку на бок Чайлда, чтобы удержать и не позволить сбежать, резко дёрнувшись. Увлажнённые пальцы вскользь касаются основания анальной пробки — Тарталью перетряхивает от переизбытка смешанных чувств. В темноте не видно, и нет возможности обернуться, потому каждое касание, любое проявление тактильности обостряется тысячекратно. — М-м… — кончики пальцев медленно скользят вдоль мягких стенок, расправляя скользкие складки. Подцепляют пробку, но гладкая поверхность не позволяет обхватить игрушку целиком. Из омута возбуждения в реальный мир Тарталью на миг возвращает некое щёлканье за спиной. Разгадка становится ясна тотчас, когда прохладные капли орошают ягодицы, сливаясь в единую струйку. «Смазка…», — скорее всего та предусмотрительно находилась в кармане брюк и потому успела остыть по дороге от коттеджа до домика. Несмотря на длительное нахождение плага внутри, Чжун Ли не отказывается от дополнительной возможности разогреть, растянуть припухшие мышцы. «Или ему просто нравится трахать тебя пальц… Погодите, почему Чжун Ли не вынул?..» — едва возникший голосок в голове испаряется так же внезапно, как и появляется. Тарталья ёрзает в рефлекторной попытке обернуться, лёгкая паника стискивает виски и скручивает кишечник тугим нервным комком. — А… А-ах! — из не смыкающихся губ на каждом выдохе вырывается стон. Чайлд обречён ощущать, как два скользких пальца играются внутри него с игрушкой. Растягивают изнутри, а после придавливают кончик пробки к нижней стеночке, к самой нежной её, чувствительной области. Чжун Ли не даёт Тарталье сбежать. Каждый раз терпеливо возвращает обратно, он прижимает юношу к себе, словно желая вплавить его спину в свою грудь, плоть к плоти. В такой позиции губы сами собой тычутся в плечи и заднюю сторону шеи — грех пренебрегать прямыми обязанностями. Таков долг: Чжун Ли обязан поцеловать, и всё же попробовать перекрыть новым укусом свою же ранее оставленную метку. Тарталья резко закашливается, в уголках выпученных глаз тотчас выступает новая влага. Тугая полоска ошейника неожиданно давит на проступающие под кожей кольца трахеи. «Чжун Ли!» — но если обе руки мужчины заняты нижней частью тела юноши, это значит, что… Он вцепился в ошейник зубами! Вцепился крепко и тянет, тянет на себя, заставляя Тарталью давиться слюной и хрипло закашливаться. От испытываемой лёгкой асфиксии немеют щёки и веки наливаются свинцом, от не прекращающейся внутри стимуляции пульсирует, истекая смазкой, нетронутая головка. Способность свободно дышать возвращается Чайлду так же неожиданно, как и была отнята. В ту же минуту что-то глухо падает на кровать, однократно звякнув. «Что?..» — ноющую, исцелованную шею больше не утяжеляет вынужденная ноша. — «Но чем, чем Чжун Ли расстегнул…» От представления того, как человек за спиной использовал на пряжке только язык, губы и зубы, Тарталья тоненько скулит и вновь закашливается, чтобы только скрыть, замаскировать смущение. Чувствует, как пальцы покидают тело, предусмотрительно придержав выпадающую пробку. — Чайлд, — Тарталья не успевает обернуться на зов, как вновь навалившееся тело прижимает его грудью к кровати. — Ты очень забавен, когда непослушен, — обострённый слух улавливает приглушённый звук расстёгиваемой молнии. По затылку рыжей головы будто бы ударяют молотком: в то время как его тело практически целиком обнажено, Чжун Ли… Не спешит снять хотя бы брюки! Всё, что заслуживает Чайлд, это наспех расстёгнутую ширинку! И этот, казалось бы, незначительный момент очевидно демонстрирует их разницу… «В иерархии?» — язык мажет по задней стороне взопревшей шеи, и голову Тартальи ведёт от переизбытка чувств. Внутренние стороны локтей подпирают его талию с обеих сторон. Чжун Ли ставит ладони под подрагивающий живот и упирается ими в кровать, создавая для себя наилучшее условие для контроля подчинённого тела. На пробу потирается членом меж приоткрывшихся ягодиц, он прекрасно осведомлён о том, как неприятно и больновато царапают зубцы расстёгнутой ширинки. Царапают нежную кожу ягодиц и часть внутренних сторон бёдер, при каждом движении таза молния неконтролируемо трётся об оголённые, беззащитные участки. На тех местах, где зубцы проходятся чаще, остаются не видимые в темноте алые борозды. Нескончаемое, постоянное царапание молнии создаёт «припекающий» эффект. Не такой яркий, как от порки, но в данный момент… Тарталья больше не жалуется на прохладу ночного воздуха. Отныне он жалеет о том, как не ценил того, что имел ранее. — А-ах! Стой, стой-стой-сто… — голубые глаза распахиваются так широко, что возникшая сухость и резь не исчезают после частого моргания. — Чжун Ли, что ты!.. — забывшись, Тарталья предпринимает тщетную попытку обернуться, но предупреждающий укус за плечо останавливает его от свершения глупостей. Если бы лисьи уши были естественной частью головы, те прижались бы к вискам как знак испуга и удивления. Тяжёлое, грудное и частое дыхание Чжун Ли обжигает влажную шею и плечи, запах его тела — смесь парфюма и пота — действует одурманивающе. Эти привычные вещи немного притупляют чувство страха перед неизвестностью. Тарталья должен, он был просто обязан догадаться: с чего бы вдруг Чжун Ли так долго и монотонно растягивал его на два пальца и с помощью… Пушистый лисий хвост отводится в сторону, насколько это было возможно для того, чтобы не наглотаться, не надышаться выпадающими шерстинками. От движения миниатюрная пробка стремится выскользнуть наружу, растянутые, скользкие мышцы ануса не способны удержать ту в себе. Чжун Ли решает это недоразумение достаточно просто: без использования рук, не направляя себя с помощью пальцев, он в последний раз трётся головкой об основание лисьего хвоста. Полагается на изобилие искусственной смазки и того прозрачного, густого секрета, что на протяжении вечера позорно пачкал нижнее бельё и брюки. Не позволяя пробке «совершить побег», Чжун Ли давит членом на выскальзывающий металлический край, возвращая игрушку на своё законное место. — Чжун Ли!.. — Тарталья скулит, его сбивчивый шёпот, полный стыда и неконтролируемого возбуждения, становится очередным поводом для прикусывания мочки и кожицы под ухом. От резкого притока крови к голове перед глазами плывут разноцветные пятна. Зелёные и оранжевые фейерверки особенно ярко видятся в окружающем их полумраке. — Если ты боишься, что в тебе не хватит места, — Чжун Ли давит грудью на спину Чайлда и подтягивает его таз ближе к собственному паху. Грудной голос, тихий и монотонный, никак не соотносится с неконтролируемым жаром, что исходит от полностью одетого тела. — Я прекращу. Крупная, сочащаяся головка наполовину входит внутрь Тартальи, подпирая пробку к нижней стенке ануса. Разгорячённые, податливые мышцы обхватывают набухшие вены, животные инстинкты требуют от охотника незамедлительно поддаться тазом вперёд и скорее очутится глубоко внутри своей законной добычи. Тарталья чувствует, как от перенапряжения у Чжун Ли дрожат руки. Мелкая мышечная дрожь захватывает и бёдра, переходит на таз, но этот мужчина продолжает стойко терпеть в ожидании реакции юноши. Тарталья был убеждён, что места в нём со временем стало предостаточно. Его чувства были вызваны не то, чтобы страхом: то была скорее смесь волнения и предвкушения неизбежного. «Будь я на месте Чжун Ли, смог бы я так долго…» — терпеливость мужчины поражала до мозга костей. Даже сейчас, имея в полном распоряжении под собой голого, перевозбуждённого парнишку, этот человек выказывает ему, как партнёру… Уважение? «Это формальности», — внутренний голос Чайлда прерывает размышления о поразительной «духовности» того, кто наряжен в костюм кролика-интеллигента. — «Убеди его, что всё в порядке, и он тут же лишится своей человечности». Будучи уверенным, что в случае чего-либо Чжун Ли остановится по первой же просьбе, Тарталья остервенело мотает головой, так что заколки лисьих ушек едва не слетают с волос. Языком своего тела он убеждает Чжун Ли в отсутствии возражений. Прогибается в пояснице и переносит вес тела на ноги, по своему желанию дразняще трётся спиной об живот и крепкую грудь. Он понимает, что хватит всего лишь шага, чтобы переступить границы мнимой заботы друг о друге. И потому крепко сжимается внутри, удерживая и не выпуская уже целиком вошедшую головку. С довольной, дурной улыбкой на губах Тарталья слышит над своей головой первый утробный, громоподобный стон. Его больше не жалеют. Не беспокоятся о неудобстве или душевных переживаниях, в несколько прерывистых толчков заполняют целиком и без остатка. Выпирающий край анальной пробки без перерыва давит на чувствительное местечко: Тарталья рефлекторно вздрагивает и неловко прикусывает губу. От резкой боли мышцы ануса плотно сжимаются, никак не облегчая состояние по случайности раненого. — Куда это ты собрался с моим членом в заднице? — бархатистый смех Чжун Ли обволакивает сознание, только вот от снисходительности тона предательски выступают слёзы. От былой чуткости не остаётся и намёка, и каждый уже наливший на шее след-синячок прикусывается повторно. Ноющая, неприятная боль растекается до самых плеч, только она способна вернуть Чайлду крохи утерянного разума. Давление, нескончаемое и неумолимое, так остро чувствуется внутри: кажется, приложи ладонь чуть ниже пупка, и можно без труда прощупать очертания толкающейся головки члена. Волей-неволей Тарталья скользит коленями по простыням, что без защиты наколенников совсем скоро алеют от раздражения. — Ах, а-а… — неконтролируемые постанывания на каждом толчке ласкают слух обеих пар ушей Чжун Ли. Пальцы на ногах Тартальи непроизвольно подёргиваются, в неловких попытках уползти по кровати проскальзывают ступни. Мех пушистого хвоста щекочет внутренние поверхности бёдер, искусственные шерстинки впитывают пот и слипаются в острые «сосульки». Чжун Ли удерживает пойманного зверя на грани. Не позволяет погрузиться в беспамятство, он берёт средний темп, где за каждым ритмичным движением бёдер непременно следует новое. «Жарко… Мне жарко…» — Тарталья наскоро облизывает губы и сглатывает редкую, густую слюну. От кратких, прерывистых стонов пересыхает глотка, не самая удобная поза мешает совершить хотя бы единственный полноценный вдох. — «Он раздавит меня», — с какого момента их сексуальное взаимодействие превратилось в животное спаривание? Создаётся впечатление, что Чжун Ли намерен покрыть Чайлда и завершить этот «акт любви» полноценной вязкой. Не человеческие рефлексы, а голые инстинкты заставляют его ускориться и углубить силу толчков. За всё время, несмотря на предварительную подготовку, места в Тарталье больше не стало. При каждом движении члена гладкое ребро анальной пробки скользит вдоль ствола, приятная дополнительная стимуляция является для них обоих чем-то новым и необычным. Грудной стон срывается с губ Чжун Ли, в резких выдохах и шумном сопении Тарталья не распознаёт нависшую над ним сгустившуюся угрозу. Анальная пробка, каких бы небольших размеров ни была, не позволяла свободно двигаться в ускоренном темпе. Риск ненужной травматизации держал мужчину на коротком поводке. Желание войти на всю длину члена, так, чтобы собственный лобок столкнулся с раскрытыми ягодицами, было невыносимым и попросту отупляющим. И всё же именно Чжун Ли нёс ответственность за эту игру, и в первую очередь — за Тарталью. Рациональность связывала Чжун Ли по рукам и ногам, однако это вовсе не означало, что он был готов так просто подавить голодные животные инстинкты. На очередном неглубоком толчке он неожиданно выходит — следом за головкой из растянутых мышц выпадет и пробка. — А?.. — после длительного и непрерывного, размеренного темпа пустота внутри кажется Чайлду чем-то неестественным. В попытке прийти в чувства он сонно моргает, но даже не находит в себе силы оторвать щеку от кровати. Массивное тело Чжун Ли слишком долго давило на незащищённую спину, в этом положении стеснённая грудная клетка едва могла позволить себе полноценный вдох. От лёгкой асфиксии Тарталья глуповато улыбается. Прерывисто дышит, не может контролировать непривлекательно текущую с уголка губ слюну. Это неправильно — быть настолько потерянным и лишённым всякой сознательности. И всё же, Чайлда можно было понять. Его неискушённое сознание окружало слишком много раздражителей: чужой гостевой домик, а не родная квартира Чжун Ли; их нестандартные образы и шоу, что началось ещё с того дня, как Альбедо получил заказ на пошив любопытного костюма. «Не могу… Я не смогу больше, нет», — тело пробивает нервная дрожь, спазмировавшие мышцы ладоней не позволяют Тарталье отнять руки от скомканных простынь. В череде видимых им перед глазами фейерверков угадываются очертания событий сегодняшнего вечера. Где-то на границе подсознания он понимает, что находится в опасной близости от состояния сабспейса. Публичное дефиле, строгая дрессировка и наказание за непослушность — масса произошедшего оказывается чересчур тяжёлой для одновременного восприятия. И сейчас, будучи наедине в полутьме, они не прекращают игру в подражание. Подражание животному миру, но что есть общего в брачном периоде у лиса и кролика?.. Нехватка освещения замыливает человеческий глаз и порождает череду удивительных иллюзий. Чжун Ли не отрывает взгляд от личика Чайлда, блеск всех естественных жидкостей отражается в глубине его мутных радужек. Среди взъерошенных медных волос не увидать место прикрепления заколок лисьих ушей. Создаётся стойкое впечатление, что ушки эти — прямое продолжение головы. Густой мускусный запах дразнит носовые рецепторы, он властвует над Чжун Ли и призывает оставить на шее Тартальи ещё одну тёмную метку. — Ты уже сдаёшься? — насмешливый шёпот побуждает Чайлда привстать, но перевозбуждение лишает контроля над собственными конечностями. На одном лишь упрямстве он раз за разом предпринимает попытки свести ноги и сделать упор на колени. Но ничего не выходит. — Мне не хотелось бы пускать тебя на шубу раньше положенного срока. В будний день подобная фраза из уст мужчины показалось бы забавной и нелепой. Шутливой, только вот крепкая хватка на бёдрах говорит о серьёзности брошенной угрозы. На мгновение импульс, рождённый в воспалённом сознании, велит Тарталье бить или бежать. Побег с поля битвы посрамит его честь, потому единственным вариантом остаётся… Вымученные, прерывистые, но такие искренние стоны юноши ослабляют бдительность Чжун Ли. Ошибка, непростительная ошибка позабыть о том, насколько хитро этот лис может демонстрировать свою напускную послушность. Тарталья терпеливо дожидается, когда горячее дыхание снова опалит влажную шею. Он чувствует, как поцелуй тревожит нежное место под уголком нижней челюсти, и тут же поворачивает голову, сталкиваясь с Чжун Ли нос к носу. Это подлое нападение длится считанные секунды. Янтарные глаза в изумлении округляются — что только что позволил себе этот без пяти минут воротник? Слабая, но ритмично пульсирующая боль опаляет мордочку кролика. Чжун Ли никак не ожидал, что Тарталья посмеет его укусить. Из-за неудобности позы зубы лиса прошлись по касательной, задев щеку, часть нижней губы и подбородок. — Признаться честно, я поражён, — нервный спазм рефлекторно сковывает грудную клетку Чайлда. Низкий тон голоса не сулит ему чего-либо хорошего, однако этот зверь совершенно не сожалеет о содеянном. — Моя ошибка. — Кх!.. — Тарталья не успевает отдышаться, как снова оказывается в коленно-локтевой позе. Мужские руки, не лишённые силы, услужливо давят под живот, заставляя привстать на стёртые, расползшиеся в стороны колени. Чжун Ли играет с телом Чайлда как с шарнирной куклой: подстраивает и фиксирует, создаёт нужный для себя изгиб лисьей поясницы. «Дышать!» — в какой-то степени Чайлд предполагал, что его дерзкий выпад обязан возыметь последствия. Низ живота неприятно тянет от страха неизвестности, только чувство это никак не сказывается на его твёрдо стоящем члене. Во мраке не увидать, как места на кровати, куда утыкалась текущая головка, потемнели от обилия впитавшихся жидкостей. Лежать под громоздким телом Чжун Ли становится невыносимо психологически. Добротно пошитая одежда из плотных тканей благоволит созданию парникового эффекта — с головы до ног кожа юноши покрывается мельчайшими каплями пота. От влаги кусающе щиплет шею и плечи, покрасневшие локотки и многострадальные колени. «Животное!» — неприличного рода ругательства заполоняют голову Чайлда. Ту рыжую голову, подбородок которой приходится задрать неестественно высоко-высоко. Тарталья рефлекторно закашливается, когда Чжун Ли решает взять на себя ещё больше ответственности. Тратит время на поиск выгодной позиции, он просовывает руку под исцелованную шею и берёт ту в подобие плена. Крепко давит и фиксирует, располагая плечо и предплечье напротив набухших сонных артерий. — Моя ошибка, — повторяет Чжун Ли, чтобы после продолжить свою мысль. — Кому ты нужен, кроме меня, Чайлд? — А-а… — кончики ушей Тартальи пекут и покалывают, с натёртой об простыни головки струёй течёт предэякулят. В распахнутых, слезящихся глазах читается не удивление — искренний шок. Почему, почему только его проклятое тело так падко на грязные речи?.. — Бесполезное создание, — змеиный шёпот волей-неволей вынуждает Тарталью поверить в собственную никчёмность. Этот голос, тяжёлый физически, оседает в глубине души настоящим грехом. Из остекленевших синих глаз беспрерывно текут слёзы, обилие носовой слизи неприятно скапливается на дрожащей верхней губе. От испытываемого стыда на нетронутом члене лишь сильнее набухают тонкие венки. — Кто теперь в здравом уме, по-твоему, примет шкуру от бешеного животного? В подтверждение своего раздражения Чжун Ли усиливает хватку на шее. Жалостливые хрипы и стоны не трогают его каменное сердце. Головка утыкается в приоткрытые мышцы ануса и тут же соскальзывает, размазывая слизистый секрет между напряжённых ягодиц. Он подбивает коленом ноги Тартальи, заставляя раздвинуть их чуточку шире. Янтарный взгляд равнодушно падает на исцелованные, искусанные плечи — полотно некогда белой кожи усеяно уродливо расплывшимися метками-следами. Тело под ним — не более, чем резервуар для смертельной болезни. Если проявить милосердие, если оставить этого лиса в живых, под угрозой заражения окажутся что люди, что другие ни в чём не повинные животные. Чжун Ли знает: в такой непростой ситуации существует лишь одно верно решение. И он принимает его без тени сожаления. Бешеного зверя необходимо уничтожить. — М-м!.. — короткий стон переходит в хрип, когда захлопнувшая «ловушка» ощутимо давит на трахею. Свободной рукой Чжун Ли придерживает юношу за бедро, а после ощутимо тянет на себя, пристраиваясь сзади. Припухшие, скользкие мышцы ануса не в состоянии противиться вторжению — после первого раунда Тарталья раскрывается даже слишком хорошо. — Куда это ты? — на первом же глубоком толчке Тарталья стремится выгнуть спину и сбросить с себя приевшийся кроличий балласт. Раздражителей воспалённого сознания вдруг становится чересчур много, его желание защитить свои чувствительные места естественно и ожидаемо. Тоненький скулёж предшествует вскрику — резкая, острая боль пронзает заднюю сторону помеченной шеи. Чжун Ли безмолвно ждёт, когда парень прекратит дёргаться, а после сильнее смыкает зубы на его холке. Чтобы не прокусить кожу насквозь, ему приходится держать во рту достаточно большую кожную складку. Из-за сильного натяжения Тарталье больше не повертеть головой, как хотелось бы — очередное ограничение свободы обеспечивает позорный прилив крови к области паха. «Аякс!» — несвойственное поведение Чжун Ли пробуждает внутренний голос. От взволнованности собственного тона у Аякса холодеют и немеют кончики пальцев. — «Мужайся, слышишь меня? Потому что, судя по моему субъективному мнению, тебе пришла…» На какие-то доли секунд Чайлд, кажется, теряет сознание. Жар разгорячённых тел, недостаток воздуха и перевозбуждение делают своё дело, однако мимолётный отдых никак не облегчает его патовое состояние. «Чьи… Чьи это жалостливые стоны?..» — за гулом в ушах невозможно понять, какому страдальцу принадлежат эти стыдливые звуки. — «Неужели они… Мои?» — А-ах! — громкий вдох знаменует возвращение Тартальи в действительность. Потерянный, словно только-только очнувшийся от сна, он по-глупому приоткрывает рот и выпучивает глаза, но не видящему взгляду не за что зацепиться в полутьме. Скрип кровати и шорох одежды переплетается с грудными постанываниями — Чжун Ли берёт быстрый темп и поддерживает его с удивительной выносливостью. Глубокие, сильные толчки впечатывают Тарталью в простыни. Его безжалостно втрахивают в кровать, удерживая зубами за шею как настоящее животное. Больше нет необходимости думать о мешающейся пробке — ничто не мешает Чжун Ли вбиваться внутрь по самые яйца. Непредсказуемое чередование глубоких сильных и поверхностных слабых толчков доводит Тарталью до оргазма. Он кончает под Чжун Ли, ни разу не коснувшись себя снизу — осознание этого скапливается в паху новым витком возбуждения. «Это… Больно…» — всё это время его член был зажат между животом и кроватью, от каждого движения нежная головка тёрлась о не самые мягкие простыни. К пятну натёкшей смазки примешивается сперма — какие мысли будут занимать голову Панталоне, когда после уезда гостей он будет менять их постельное бельё?.. «Больно… Ах, блять, как же это больно», — Тарталья часто и поверхностно дышит ртом, по высоко задранному подбородку стекают слюни и слёзы. Острая боль от укуса проходит, сменяется на тупую ноющую. Холодные, болезненные волны пульсирующе распространяются по всей поверхности плеч, омывают затылок и задние стороны ушей. Глаза закатываются, Чайлд не хочет даже думать о том, какой страшный след останется на его бледной шее. В какой-то момент Чжун Ли убирает руку с трахеи, но легче от этого не становится. Обе ладони крепко впиваются в юношеские бока, чуть выше проступающих тазовых косточек. На каждом толчке Чжун Ли тянет тело Чайлда на себя, создавая какофонию из шлёпающих, влажных звуков. Он не спешит размыкать челюсти. Этот вариант фиксации партнёра приходится ему очень даже по душе. — М-ах!.. — Чжун Ли прерывает на корню очередную попытку Чайлда соскользнуть с члена. В своих мельтешащих, быстрых движениях тазом он по-настоящему походит на племенного, здорового кролика. То, как крепко и непроизвольно сжимается Тарталья во время оргазма, не умаляет скорости его толчков. Губы и язык Чжун Ли орошают первые капельки крови — от длительного давления зубов на нежную кожу лопается сеть капилляров. Тарталья болезненно шипит и морщится, шею будто бы обдаёт кипятком. Только сейчас он понимает, насколько сильно вымотали его события сегодняшнего дня и вечера. Разъезжающиеся колени не удерживаются даже с помощью чужих рук, вопрос о новой потере сознания может решиться в ближайшую минуту. Чтобы не пасть жертвой безумной страсти, Тарталья собирает остатки последних сил и приоткрывает пересохшие губы. Хрип, едва слышимый за влажными толчками и шорохом тканей, отрезвляет Чжун Ли в мгновение ока: — Ж-жёлтый… Слово-триггер, слово-закон — в тот же миг Чжун Ли разжимает капкан челюстей. Из-за исчезнувшего натяжения кожи Тарталья не может сдержать стон облегчения. Он чувствует, как язык широкими мазками зализывает укус. Чжун Ли касается его повреждённой кожи совсем поверхностно, не давя и не тревожа тёмные следы-лунки. «Прошу прощения», — будто бы говорит его прилежное поведение. Чжун Ли убирает руки с талии юноши и позволяет ему обессиленно распластаться на простынях. Лечь так, как удобно самому Тарталье, расслабить перенапряжённую шею и деревянные мышцы плеч. В этом плане Чжун Ли ничем не отличается от хорошо дрессированной собаки. Он мог с головой уходить в процесс сессии или игры, и всё же разгорячённую голову как по щелчку было способно отключить всего лишь слово. Понимает: короткая передышка не подставит под угрозу близость собственного оргазма. Потому что «жёлтый» — это не «красный». Чжун Ли перестаёт вдавливать Тарталью в кровать, однако это не означает, что он должен совсем покинуть его дрожащую задницу. — Вот так, — впервые за ночь мужчина слезает с полуживого парня и ложится на бок, притягивает того спиной к себе. Тарталья позволяет вертеть собой, как марионеткой — он слишком увлечён редкой возможностью дышать полной грудью. — Так тебе лучше, золотце? — М-мф, — Чайлд смущённо жмурится, когда «золотце» на выдохе согревает контур его ушной раковины. Чжун Ли утыкается лицом во взъерошенный затылок, он не даёт Тарталье двигать головой, чтобы лишний раз не тревожить болящую шею. — «И по чьей же вине она болит, интересно?» — в пустой рыжей голове хаотично сталкиваются случайные мысли. — «Но так лучше, да… Так действительно…» — Цвет? — лёжа на боку, Чжун Ли подхватывает ногу Чайлда под коленом и сгибает ту в сторону живота. Слабые, едва ощутимые толчки вызывают у Тартальи беспокойство, в паху неприятно тянет — после грубого темпа нынешние движения не более, чем способ подразниться. Только вот теперь этот педант ни за что не продолжит, пока не услышит от своего партнёра разрешение. — Чайлд? Не волнуйся, ты можешь говорить. «А кто здесь волнуется?» — Тарталья не сдерживает смешок. Он обласкан с ног до головы и уже готов ещё раз кончить — при этом ему не нужно прилагать никаких усилий, ведь Чжун Ли… — «Чжун Ли?..» — неприятное покалывание растекается по груди, щёки немеют от волны неожиданного стыда. Чтобы подтвердить свою догадку, Чайлд напрягает мышцы ягодиц — дыхание мужчины за его спиной тут же сбивается. Чжун Ли проглатывает стон, но не ведётся на провокацию, продолжая терпеливо ждать внятного ответа. «Он был так близко!» — своей неожиданной просьбой сбавить обороты Тарталья неосознанно отложил оргазм Чжун Ли на неопределённый срок. — «Затормозить у самого пика — это тоже больно, так что вы в расчёте», — делает выводы его внутренний голос. — «Не иметь возможности кончить, когда такая тугая задница так крепко сжимает твой член — да ты настоящий садист, Аякс!» — Ты можешь… — Тарталья закашливается и не договаривает. Он принимает решение, так и быть, довести эту игру до конца. — Зелёный, — уверенность в охрипшем голосе не оставляет у Чжун Ли ни единого сомнения. — Зел… А-а… Новая поза кажется Чайлду благословением самих небес: больше ничего не сдавливает шею и грудную клетку, и никакая тяжесть в виде одетого тела Чжун Ли не создаёт его личный парниковый эффект. Потому он позволяет себе стонать немного интимнее; на каждый толчок волнообразно двигать поясницей, подмахивая и сжимая в себе набухшую головку. Из-за провокационных звуков, издаваемых юношей, вновь рождается желание крепко вгрызться ему под самую глотку. Внутренний контроль помогает Чжун Ли не вестись на поводу у животных инстинктов. На очередном толчке он вскользь предупреждает Тарталью о намерении кончить внутрь. Получает в ответ несколько безмолвных кивков подряд и с чистой совестью ускоряет темп, но без былой животной грубости. Чжун Ли не имеет права переступать границу «жёлтого». Каким же партнёром он будет, если вынудит Тарталью прибегнуть к «красной» мольбе о пощаде?.. Спустя несколько минут ничто более не нарушает тишину — ни скрип кровати, ни посторонние шорохи. Не остаётся сил, чтобы принять хотя бы сидячее положение тела. А что уж говорить о невыполнимом желании принять душ, чтобы смыть с себя липкие ночные пороки?.. Как приятно почувствовать под затылком мягкость подушки — Тарталья расплывается в форме «морской звезды» с намерением достать руками и ногами до не скомканных, холодных участков простыней. Его тяжёлое, но размеренное дыхание вторит дыханию Чжун Ли: какое-то время они молча лежат рядом друг с другом, изредка соприкасаясь плечами или участками бёдер. После оргазма невозможно сражаться с накатывающими волнами сонливости. Всё, на что хватает Тарталью, — это приподнять кроличье ухо и положить его себе на глаза. — Поздно прятаться, — добродушно выдыхает Чжун Ли. Ему всё же приходится привстать на предплечья, чтобы не без труда достать из-под себя часть одеяла. Из-за движения мягкое тёплое ушко соскальзывает с лица — Тарталья недовольно мычит, но тут же успокаивается, стоит Чжун Ли укрыть его одеялом с головы до ног. — Если не заснёшь, можешь сходить в душ, — Чжун Ли широко зевает и, не глядя на Чайлда, притягивает того ближе к себе. Тарталья коротко кивает, только вот даже ощущение вытекающей изнутри спермы не способно оторвать его тело от кровати. Под накинутым одеялом быстро накапливается приятное, убаюкивающее тепло — не тот удушающий жар, что мучил юношу во время звериной случки. Пустая болтовня ни о чём кажется сейчас совершенно неуместной. Потому Чжун Ли, не открывая глаз, наощупь находит пуговицы и ослабляет давление на грудь взмокшей рубашки. Не встретив сопротивления, он берёт ладонь Тартальи и кладёт ту себе на грудь. Переплетённые пальцы движутся вверх-вниз, вторя размеренным колебаниям грудной клетки. Остаётся не так много времени, чтобы отдохнуть до момента, как солнце прикажет им встать.

***

«Где я?..» — удивительно яркий луч мартовского солнца вынуждает Чайлда прикрыть ладонью заслезившиеся глаза. Он просыпается, лёжа на спине: по всей видимости, сон оказался настолько глубок, что вся ночь была проведена им в одной позе. События вчерашнего вечера как вихрь воспроизводятся полусонным сознанием, от терпкого послевкусия воспоминаний кружится бедная голова. — «Ещё и этот свет», — полупрозрачная, декоративная шторка едва ли могла пресечь естественное освещение комнатки. Наощупь, не поворачивая головы, Тарталья пытается отыскать хоть что-то, чем можно было накрыть лицо. Как кстати было бы сейчас тяжёлое, длинное ушко Чжун Ли… Чжун Ли?.. Кратковременный испуг заставляет Тарталью резко сесть. Мученический стон в тот же миг отражается от стен — закономерное последствие опрометчивого решения. Острая, сильная боль сковывает заднюю сторону шеи, не давая даже малейшей возможности повернуть голову вбок. — Чжун Ли?.. — беглый осмотр крохотного пространства подтверждает догадку — Чайлд остался один. Выключенный свет в уборной и отсутствие шума воды в душе окончательно убеждают его в этой жестокой правде. — Чжун Ли?.. Как долго он спал? И сколько сейчас времени? Кое-как, кряхтя и постанывая, Тарталья переворачивается на бок, но так и не находит взглядом хотя бы настенные часы. Его телефон, все его личные вещи остались в коттедже… Неужели Чжун Ли вернулся туда без него?.. — А? — Тарталья мужественно терпит тянущие боли в пояснице и вытягивает руку, чтобы придвинуть к себе лежащую на уголке кровати одежду. То был аккуратно сложенный комплект — красный оверсайз свитшот и самые обыкновенные джинсы. Только сейчас Чайлд подмечает висящую на крючке стены куртку и ботинки, стоящие на коврике у двери. — «Не припоминаю, чтобы у меня была такая одежда…» — в некоторых местах поверхность входного коврика была темнее от лужиц. Кто-то совсем недавно стоял на нём в обуви, и снег, опавший с подошв, уже успел превратиться в воду. — «Доброе утро, Аякс,» — в воротник свитшота была вложена записка. Ровный почерк, которым было написано несколько строк, несомненно, принадлежал Чжун Ли. — Выражаю надежду, что ты не будешь чересчур расстроен, когда проснёшься в одиночестве. Но мне не хотелось тревожить твой сон», — мягкая волна тепла непроизвольно омывает душу, согревает замёрзшие кончики пальцев. — «Этот запасной комплект одежды я приобрёл до поездки специально для тебя. Большой размер не будет сковывать движения и натирать кожу». «Какая забота!» — с иронией думает Аякс. Его лицо сама по себе украшает миловидная улыбка. — «А по чьей же вине мне теперь придётся носить оверсайз?» — «Приходи на кухню, как только проснёшься. Думаю, к этому времени твой завтрак остынет, но ничего не помешает снова подогреть его, правда?» Путь от гостевого домика до двери коттеджа оказывается для Аякса неожиданным испытанием — и как только ночью Чжун Ли смог преодолеть это расстояние за считанные минуты? Путешествовать, свисая с чужого плеча, было намного комфортнее, чем шагать по чищеным дорожкам самостоятельно. Несмотря на использование наколенников, длительное ползание на четвереньках не могло не сказаться на суставах и мышцах ног. Икры, мышцы бёдер болели как после хорошей физической тренировки — Аяксу приходится крепко стиснуть зубы, чтобы продолжать упрямо шагать в сторону коттеджа. Там, где Чжун Ли сжимал его бока особенно сильно, уже успели расцвести розовато-желтоватые синячки. Самой большой и вполне предсказуемой проблемой оказалась шея. Теперь, чтобы посмотреть куда-либо в сторону, Аяксу приходилось поворачиваться всем корпусом. От простреливающих спазмов периодически искрит в глазах, и только идеально ровная осанка да высоко задранный подбородок способны смягчить эти ощущения. Когда Аякс натягивал на себя свитшот, он ради любопытства легко коснулся задней стороны шеи. Там, где Чжун Ли держал его зубами, набухла и уплотнилась кожа. Что-то мокрое чувствовалось при касании следов-лунок, мелкие, но глубокие ранки повторяли форму клыков. Ни телефона, ни зеркала в домике не оказалось. Страшна была мысль о том, в какое количество оттенков синего и фиолетового был окрашен этот укус. — Здесь кто-нибудь есть? — Аякс разувается в прихожей и подмечает, что из всей обуви здесь осталось всего лишь несколько пар. Большая часть гостей, если не все гости, уже покинули приютившую их на ночь обитель. — Чжун Ли? Шум текущей из крана воды и треск раскалённого масла заглушают его голос. Со стороны кухни шёл насыщенный запах яичницы и жареных колбас. В желудке голодно заурчало. Если так подумать, то что ел Аякс за прошлый день, не считая завтрака? С десяток штук крохотного печенья с рук Чжун Ли за правильно исполненные команды?.. — Доброе… Утро, — Аякс заходит на кухню и тут же ловит на себе сразу четыре пары глаз. Какого бы рода пошлости ни связывали их воедино, он всё равно чувствует глупое смущение. — А вы уже все позавтракали, да? Его лёгкий, непринуждённый смех совершенно не кажется наигранным. Аяксу приходится приложить усилия, что почесать голову и не застонать о боли в исцелованных плечах. — Твоя сковородка ещё не остыла, — некогда величественный Благородный Олень и хозяин коттеджа в едином лице указывает подошедшему юноше на плиту. Аякс скептически окидывает Панталоне беглым взглядом: как непривычно видеть этого человека в простом кухонном фартуке! — Чжун Ли приготовил это для тебя, — Панталоне выжидает паузу, позволяя Аяксу наложить на тарелку половину яичницы. Видит, как вздрагивают кончики его пальцев, и продолжает: — Приятного аппетита, Аякс. — Спасибо… — доброжелательная улыбка Панталоне едва не портит аппетит. Он ставит тарелку и садится рядом с до сих пор молчавшим Чжун Ли. Не глядя на вошедшего, тот размеренно потягивал уже не первую чашку свежезаваренного чая. Но стоит только Аяксу взять в ладонь вилку, как мужчина отставляет чашку в сторону и поворачивает голову. Садится в пол-оборота, подпирает щеку кулаком и награждает юношу пристальным взглядом. — Доброе утро. И приятного аппетита, — тепло янтарных радужек сопоставимо с теплом, исходящим от чая. Мимические мышцы расслаблены, отчего выражение лица Чжун Ли кажется уж слишком невыразительным. Плотный завтрак и тепло «домашней» атмосферы совершенно разморили этого любящего контроль человека! — Вот, угощайся. Чжун Ли ставит рядом с тарелкой Аякса несколько пачек различных соусов — самое то, что нужно для ароматных колбасок. Голодная слюна заполоняет собой всю ротовую полость юноши. Он коротко благодарит Чжун Ли за приготовленный завтрак, а после с остервенением набрасывается на еду. Не отрывает глаза от тарелки, Аякс совершенно не готов видеть сейчас глумливое личико Куникудзуши. Его друг и Дотторе сидели за противоположным краем стола. Почему Аякс не может отделаться от чувства, будто бы на него всё время кто-то смотрит?.. — Как провёл ночку в гостевом домике, Аякс? — от внезапного вопроса Куникудзуши последний кусок яичницы едва не встаёт поперёк горла. — Удобная кровать, не так ли? «Маленький провокатор!» — Аякс облизывается, чтобы убрать жирный блеск с губ. — «Тебе обязательно было задавать этот вопрос при всех?» — О, меня тоже интересует этот вопрос, — Панталоне заканчивает мыть тарелки и присаживается, чтобы выпить первую чашку кофе за утро. Как позже узнал Аякс, хозяин дома принципиально отказался от помощи на кухне. Единолично вымыл всю посуду, которая осталась ещё со вчерашнего ужина. Ведь драгоценных гостей не должны занимать подобные мелочи. — В прошлом месяце я перестраивал некоторые гостевые домики практически целиком. Мебель и прочий интерьер… Всё ли тебя устроило, Аякс? «Почему вы спрашиваете об этом только меня?» — вспыхивает Аякс, окружённый с двух сторон хитрыми змеями. — «Ни за что не поверю, что вы задавали эти вопросы и Чжун Ли!» — Кровать была… Мягкой, — Аякс хочет дать себе по лицу только за то, как двусмысленно звучит эта фраза. — Нам было очень удобно на ней спать, постельное бельё чистое и… — «Нам?» — прерывает речь юноши Панталоне. Он скрещивает руки на груди и смотрит в голубые глаза искренне наивным взглядом. — Что ты имеешь в виду, Аякс? Как организатор такого масштабного события я выделил для каждого своего гостя по отдельному домику. «Он держит меня за дурака?» — и всё же сердце пропускает удар, но внешне Аякс никак не демонстрирует смущение. — «В чём смысл тогда двухместных кроватей?» — Так кровати же двуспальные, — бесхитростно озвучивает свою мысль Аякс. — И зачем занимать два домика, когда мы с Чжун Ли приехали вместе? — Вот как, — глаза Панталоне искажаются в усмешке. — Я понял, — кончикам пальцев он подцепляет небольшой кусочек сахара и опускает тот в чашку. — Спасибо за объяснение, Аякс. «И что это было?» — но вопрос так и остаётся без ответа, потому что в разговор снова вмешивается Куникудзуши: — Ты уже поел? — он смотрит на пустую тарелку, где несколько минут назад ещё лежала вкуснейшая яичница. — Не хочешь, пока есть время, спуститься вниз и сыграть в аэрохоккей? Аякс не знал, как скоро наступит время собирать вещи и уезжать обратно в город. Его желудок больше не урчал от голода, лёгкий завтрак не разморил, а, наоборот, придал жизненных сил. — Поддаваться не буду, — брошенный вызов распаляет в душе Аякса чувства азарта. Этого достаточно, чтобы на какое-то время не обращать внимание на усталость и боль в мышцах. Только как он собирается играть, когда любое движение руки отдаёт «прострел» в шею?.. — И я первым подам шайбу. Аякс не мог отказать Куникудзуши в игре — только не прилюдно. Он же не трус, не слабак, верно? Не было ни одной видимой причины не соглашаться, не так ли?.. — Почему это ты будешь подавать? — Куникудзуши резко подрывается с места, едва не роняя стул. Аякс не успевает моргнуть, как его друг тут же пропадает из поля зрения. — Кто первый добежит до стола, тот и начинает! — Куникудзуши! — выброс адреналина заставляет Аякса встать так же резко, только вот решение это было уж слишком опрометчивым. Он шипит себе под нос и, покачиваясь, выходит из-за стола. Делает несколько шагов в сторону выхода из кухни и тут же останавливается, как поражённый молнией. По правую руку от себя Аякс замечает ещё одну раковину — по всей видимости, она предназначалась для удобного мытья рук перед приёмом пищи. Кран с горячей и холодной водой, мыло кусковое и жидкое, несколько полотенец… И большое, чистое зеркало на уровне глаз. Издалека могло почудиться, что шею Аякса украшает некий прозрачный, пёстрый шарфик. От былой бледности кожи, под которой без труда можно было рассмотреть голубые венки, не остаётся ничего. От уголка нижней челюсти и вплоть до ключиц, всё полотно шеи было покрыто тёмными пятнами. Маленькими и крупными, с размытыми краями или же чётко очерченные, это метки радовали глаза всеми оттенками синего и фиолетового. Сколько же капилляров пало в неравной битве с губами и зубами Чжун Ли? Почему его шея выглядит так, словно её обладателя пожирали заживо? «Справедливости ради, так и было», — Аякс бледнеет и краснеет одномоментно. Он вдруг понимает, что все собравшиеся за завтраком видели эти следы. И никто не сказал ему об этом непотребстве хотя бы слова! Увиденное в отражение проливает свет на странные вопросы от Куникудзуши и Панталоне. Эти двое просто-напросто подшучивали над ним! В поисках справедливости он оборачивается и снова ловит на себе чужие взгляды. Аякс, определённо, сглупил: ему не следовало так долго стоять к мужчинам спиной. Когда он спустится вниз, главный отпечаток зубов Чжун Ли не останется без комментариев. Делая вид, что ничего не произошло, Аякс как можно более спокойным шагом спешит скорее скрыться от непрошенного внимания. Он уверен, что Чжун Ли ни за что не станет сплетничать об их сексуальных играх. Да и будет ли вообще это интересно другим взрослым мужчинам? У них, что, своих развлечений недостаточно? — Что это у тебя на щеке? — когда шум шагов Аякса стихает, и с нижнего этажа начинают доноситься звуки отлетающей от бортиков шайбы, в разговор вступает Дотторе. — Это?.. — Чжун Ли плавно подносит ладонь к своему лицу. Кончиками пальцев ведёт линию по щеке, губам и подбородку. Он прекрасно осведомлён о том, что именно так интересует Дотторе. — Да. Это, — то, к чему прикоснулся Чжун Ли, представляло из себя широкую полосу насыщенного розового цвета. Неровная и какая-то странная, как если бы что-то «притупленное» прошлось по мужскому лицу по касательной. — Ничего особенного, — Чжун Ли прикрывает глаза и улыбается. Он не станет признаваться вслух, что «ранение» это — его ошибка. Что это он ослабил бдительность, и по собственной вине едва не стал ужином для чистокровного хищника. — Так… Просто царапина.