Пособие по причинению порочного удовольствия

Верхняя губа Тартальи невольно дрожит, оголяя белые зубы, когда тень главаря бандитов падает ему на лицо. Молча, преисполненные ненависти, они награждают друг друга презрительными взглядами. В редкий момент прояснения юноша вдруг вспоминает о том, что происходящее является ничем иным, как представлением. Но даже если и так, он не намерен поддаваться или идти на уступки. Безусловно, у Чжун Ли было не только численное преимущество. Со скоростью, с которой по обыкновению змея совершает бросок, он выхватывает с пояса свой верный револьвер, но даже холодок приставленного под челюстью дула не заставляет Тарталью отступить. Глупый, самоуверенный мальчишка не имеет понятия, что за ядовитый гад предстал на его пути. Добродушный, несвойственный бандиту смешок разряжает до бела раскалённую атмосферу. — Скажи мне, старик, — Чжун Ли смотрит за плечо Чайлда, туда, где тщетно прячется перепуганный дядюшка. — Зачем ты держишь при себе щенка без инстинкта самосохранения? Металлическое дуло соскальзывает и упирается Тарталье под глотку, вынуждая последнего хрипло закашляться. — Быть может, мне следует отстрелить бешеную собаку, пока она не загрызла наш скот? «Я его придушу», — кто бы мог подумать, что Чжун Ли, этому чистокровному интеллигенту и самому галантному человеку во всём их фетишном мире, настолько подойдёт роль хладнокровного, самоуверенного мерзавца? Тот, кто был ответственен за этот образ, умело сыграл на эффекте «разрыве шаблона». А что, если то был сам Чжун Ли?.. Аякс на собственной шкуре чувствует долгую подготовку к этому звёздному часу. И тот факт, что Чжун Ли удалось сохранить всё в тайне, волей-неволей вызывает в душе чувство своеобразного восхищения. — Это не ваш скот, — глухо выплёвывает Тарталья прямо в лицо напротив. Что и говорить, но по оригинальной задумке сам племянник тоже имел виды на гигантское поголовье дядюшки. В груди раскаляется ощущение греховной жадности. Даже стоя на волоске от смерти, этот горделивый ковбой не мог позволить себе уступить головорезам ни одной рогатой головы. — Скот и ранчо — всё принадлежит только дяде. Воинственная речь безоружного мальчишки забавляет остальных бандитов, лающий смех и свист эхом отражаются от крыши и высоких стен. Не видя перед собой серьёзной угрозы, Чжун Ли небрежно отталкивает Тарталью в сторону и одним рывком притягивает к себе остолбеневшего дядюшку. Для стаи голодных койотов бедный фермер становится не более, чем очередной лёгкой добычей. — Дядя! — главарь передаёт мужчину в руки своим подчинённым, что тут же подхватывают того под плечи. Подгоняя и улюлюкая, они утаскивают смирившуюся жертву куда-то вглубь коровника, держа направление в сторону входных ворот. Тарталья бросается вперёд, но холодок металлического дула у лба мгновенного охлаждает пыл. Чжун Ли не опускает револьвер даже тогда, когда юноша делает шаг назад. Шаг, ещё один — не разрывая зрительного контакта, Чайлд продолжает пятиться, но дистанция между ними не увеличивается. Только тогда, когда Тарталья вдруг наталкивается спиной на металлическую конструкцию станка, Чжун Ли прекращает наступать и опускает оружие. Стремительное исчезновение со сцены всех актёров не могло предвещать для бойкого ковбоя чего-либо хорошего. — Будь добр, повтори — так, кому в итоге принадлежат ранчо и скот? В речи Чжун Ли больше не чувствуется напускной бравады и хвастовства. «Он и перед своими бандитами играл… Роль?..» — Тарталья допускает большую ошибку, ему не стоило так опрометчиво вешать ярлыки. Главарь бандитской банды держал под своим началом всякий сброд, что ничем не отличался от тупоголового стада. Среди отребья, понимающего только язык силы, эту самую силу нужно демонстрировать при любом случае. Быть наглым и развязным, чтобы убедить: только подле Чжун Ли эти люди будут до конца своих дней купаться в золоте. Тарталью пробивает мелкая дрожь от осознания, настолько ловко и умело Чжун Ли сбрасывает маску. Лицо, минутой назад искажённое в глумливом оскале, едва ли выражает хотя бы одну эмоцию. Слегка приподнятые уголки его губ выглядят пугающе, чем если бы эти самые губы были растянутые в широкой улыбке. По рукам юноши не перестают бегать мурашки. Падающая от шляпы тень делает взгляд мужчины холоднее и глубже. Этот скользкий, невозмутимый гад — чистокровный преступник, не знакомый с благородством и милосердием — был готов совершить бросок в любое мгновение. — Так ответишь? — Чжун Ли убирает оружие и заводит руки за спину, отчего мышцы его грудной клетки отчётливо проступают под рубашкой. — Или тебе нужны зрители, чтобы выпячивать напоказ свою храбрость? Голос мужчины напоминает гладь воды, нетронутую ни жучком, ни порывами ветра. Ситуация была целиком под контролем, нет ни единой причины для беспокойства. И Тарталья отдал бы всё, чтобы человек перед ним вёл себя под стать безбашенному бандиту. Намерения порывистых и нетерпеливых скотокрадов читались как открытая книга. Омут же Чжун Ли, тихий и бездонный, был целиком и полностью соткан из змеиной хитрости. — Мне не о чем говорить с человеком, не имеющим совести, — сквозь сжатые зубы выдыхает Тарталья, едва не забывая о необходимости поддерживать перфоманс. Эта наивная манипуляция вызывает только смешок. — О-о? — брови Чжун Ли рефлекторно приподнимаются, отчего выражение глаз его становится ещё более снисходительным. — А ты у нас, ковбой, выходит — человек совестливый? Что-то не видел я тебя ранее. Где же ты тогда пропадал все эти годы до момента, как поголовье твоего дяди стало исчисляться тысячами? «Он… Он же не может знать о тайных намерениях моего персонажа?» — Чайлд едва успевает открыть рот, чтобы возразить, как воздух тут же выбивается из лёгких. Тупая, ноющая боль охватывает его рёбра и бок, стоит только ядовитой змее наконец-то решиться на выпад. Без какого-либо предупреждения Чжун Ли прижимает его к станку, налегая массой всего своего тела. Не позволяет вырваться и мужественно терпит толчки и пинки, свободной рукой он снимает с крючка аккуратно сложенную верёвку. В тот момент, когда первый узел фиксирует запястья к металлической балке, у Тартальи закрадываются сомнения, что верёвка эта изначально предназначалась для коров. — Таких, как ты, я вижу насквозь, — горячий шёпот опаляет мочку уха Тартальи, вынуждая того замереть и прекратить судорожно дёргать запястьями. Он чувствует, как Чжун Ли впечатывает его спину в свою грудь, закрывая собой от камер и случайных любопытных глаз. — Наглый, бестолковый мальчишка. Не отпуская конец верёвки, Чжун Ли кладёт ладонь поверх связанных запястий и подбивает коленом колени Тартальи, вынуждая последнего расставить ноги шире. Чужой пах недвусмысленно упирается ему между ягодиц, и юноша едва сдерживает себя, чтобы по привычке не прогнуться в пояснице. Короткие джинсовые шорты собираются в складочки, и оголённая кожа ягодиц волей-неволей соприкасается с грубой тканью джинс мужчины. — Кхе-кхе, — свободная ладонь ложится Чайлду под горло, напряжённые пальцы легко и играючи скользят вдоль трахеи. В какой момент ситуация вышла из-под контроля? С чего вдруг он позволил обездвижить себя с такой лёгкостью? Близость Чжун Ли, специфический животный запах и тепло, исходящее от его слегка взопревшего тела, действуют на медную голову отупляющим образом. Этому строптивому, по глупости пленённому ковбою приходится сконцентрироваться и напрячься, когда губы главаря бандитов касаются его за ухом. — Знаешь, а я ведь на дух не переношу стервятников, — горячее дыхание опаляет ушную раковину, и Чайлд вздрагивает, силясь избежать неожиданной щекотки. По какой-то неизвестной причине Аякс до сих пор не определился, что он чувствует при виде Чжун Ли в этом образе. До сих пор, по большей части, в Клубе же или в другом тематическом месте его Господин выступал в роли своеобразного покровителя. Того покровителя, что мог по заслугам наказать кнутом, чтобы затем приласкать и угостить примирительным пряником. И то, что творилось сейчас на чужой им двоим территории, отличалось от привычных и знакомых обоим правилам игры. На этот раз каждый из них, — равноценных игроков квеста-перфоманса — был сам по себе и отвечал сам за себя. Из противостояния бандита и ковбоя, обусловленного сюжетом театральной постановки, мог выйти живым только один победитель. — Ты же не думаешь, что первый из тех дураков, кто решил прибыть на всё готовое? — ладонь Чжун Ли скользит вдоль шеи и ниже, проходится вдоль рубашки, задевая проколотый сосок. — А? Племянничек, есть ли в твоей черепушке хоть что-то, помимо жажды наживы? Вы как паразиты, дальние родственнички, возникаете из ниоткуда. Не хочешь исповедоваться, на сколько голов ты планировал обсчитать своего дядю? Тарталья не может подобрать ответ и заикается, одна с другой мысли хаотично сталкиваются в его чугунной голове. Он не ожидал, что ролевая игра, что сексуальное взаимодействие в костюмированных образах заставят его растеряться. Очевидно, что речь Чжун Ли согласуется с тем предисловием, что доносилось ранее из громкоговорителей голосом Панталоне. Чайлд вынужден отказаться от идеи плыть против течения, ни при каких обстоятельствах его персонаж отныне не сможет твёрдо шагать «по дороге добра». Теперь, когда смертельная опасность нависает над его головой, ни о каком альтруизме не может идти и речи. В тот момент, когда пальцы мужчины касаются внутренней, обнажённой стороны его бедра, Чайлд волей-неволей задумывается о мести за испытываемое унижение. «Аякс, всё хорошо?» — едва не срывается с губ Чжун Ли, однако мужчина успевает взять себя в руки. Он был знаком с подвижной психикой парня как никто другой и потому просто не мог не переживать за его благополучие. Как и ожидалось, Аякс принимает ситуацию слишком близко к сердцу, ничем не отличается от выброшенной на берег задыхающейся рыбы. Взмокший, перевозбуждённый, едва ли ожидающий встретить в родном коровнике противника сильнее себя. С уязвлённой гордостью, зафиксированный у станка подобно скоту… Недолго думая, Чжун Ли прикусывает ушко Тартальи за мочку и едва успевает подхватить его тело из-за в раз подкосившихся колен. — Даже патрон тратить жалко на такого несмышлёного мальчишку, — от низкого голоса, льющегося в опасной близости от укушенного уха, внизу живота Чайлда стягивается тугой узел. Прикосновения к паху лёгкие и дразнящие, сердце сбивается с ритма, стоит Чжун Ли обманчиво потянуть за застёжку молнии. — Если я попрошу, ты же будешь вести себя хорошо? Сильные поглаживания внутренних сторон бёдер заставляют Тарталью ёрзать и переступать с ноги на ногу. Как бы он ни старался освободиться, знакомая джутовая верёвка крепко фиксировала уже слегка натёртые запястья. Эта привязь действовала скорее психологически, нежели физически ограничивала его свободу. В глубинах строптивой души кипело возмущение от сравнения с безвольной коровой, и Чжун Ли понимал это лучше, чем кто-либо другой. — Мы навещали твоего дядю не раз — на днях было вынесено последнее дружеское предупреждение. Так кто виноват, что он отказался сотрудничать? — добрая половина из всего, сказанного мужчиной и раскрывающего сюжетную линию, пропускается юношей мимо ушей. Не оставляя попыток вырваться из плена, Тарталья дёргает руками, чаще и чаще соприкасаясь с прижимающимся к нему телом и потираясь о чужой пах позади себя. Дыхание главаря бандитов становится более прерывистым. Он впивается пальцами Тарталье под рёбра, заставляя того выгнуться дугой и замереть на месте. — Мы заберём это стадо как и все другие до этого. Голос Чжун Ли низок и бархатен, практически ничем не отличим от довольного мурлыканья. Под его предводительством было разорено и разграблено не одно ранчо, он и его банда становились причиной краха бизнесов множества фермеров. На бесславных убийствах и перепродаже угнанного скота строилась их жизнь — от изобилия монет, настоящих золотых, лопались карманы в джинсах. — Не переходи дорогу и не вставай у меня на пути, — рыжие пряди, торчащие из-под ковбойской шляпы, наматываются на пальцы практически любовно. Чжун Ли тянет ладонь на себя, вынуждая Тарталью запрокинуть голову. В широко распахнутых, потемневших от злобы глазах он находит своё отражение. До того, как Тарталья успевает открыть рот, Чжун Ли бегло прикусывает его за щеку. — Все ли мои слова тебе понятны? Главарь бандитов встряхивает свою добычу как нашкодившего щенка. — Ты же не хочешь, чтобы тебе сделали больно? Даже спустя несколько минут после того, как Чжун Ли оставил его наедине с бездушным металлическим станком, Тарталью не перестаёт потряхивать. «Вот ведь гадюка», — смесь праведного возмущения и звериного возбуждения отупляет и лишает способности мыслить. Чжун Ли был слишком хорош в роли змея-искусителя. Самовлюблённый и горделивый разбойник, абсолютно уверенный в своей безнаказанности. «И он никого не боится», — глотку Тартальи душит от понимания: в этом выдуманном мире у Чжун Ли нет естественных противников. Ни он — вчерашний городской житель, никто другой не способен противостоять главарю самой наглой банды во всём Диком Западе. — «Разве что только…» За размышлениями Чайлд не сразу понимает: никто так и не вернулся за ним, чтобы высвободить из плена. Слабая надежда перестаёт теплиться в груди, когда весь свет на территории коровника резко пропадет. Откуда-то со стороны входных ворот начинают мигать яркие вспышки, пляшущие по стенам тени подсказывают — там разведён настоящий костёр. Эти бесславные ублюдки решили остаться здесь, ещё целую ночь подошвы их сапог будут топтать землю его — да-да, именно его — ранчо. В какой-то степени Чайлд благодарен Панталоне и его пальцам, что в нужный момент с ловкостью мастера коснулись ответственной за свет кнопки. Хочется верить, что в этом полумраке хотя бы на камерах не видно его раскрасневшихся щёк. Тарталья снова переступает с ноги на ногу и, скорее по привычке, тянет привязанные ладони на себя. В напряжённой тишине, разбавляемой лишь пением сверчков, криками диких птиц и монотонным мычанием, он чувствует фантомные прикосновения к груди и внутренним сторонам своих бёдер. Из этого, казалось бы, безвыходного положения его спасает давно не слышимый голос. Тарталья задирает голову и устремляет невидящий взгляд куда-то под потолок, туда, где был установлен один из множества громкоговорителей. Кто бы мог подумать, что наступит момента, когда он будет с жадностью внимать каждому слову рассказчика? «Беда пришла откуда не ждали», - где бы сейчас ни сидел Панталоне, он, что и говорить, старался вести повествование со всей присущей ему выразительностью. — «Обида и досада разрывали душу Тартальи — и почему только эти гнусные бандиты не могли явиться чуть позже?! Скот дядюшки и монеты, десятки золотых монет за перепродажу украденных голов были практически у него в кармане!» «Вот именно, что за несправедливость?» — Чайлд опускает голову и обращается в слух. Где-то за его спиной, вдалеке слышалось фырканье лошади. Треск костра и пьяные крики не внушали в душу спокойствие. Что будет, если Чжун Ли решит вернуться за ним? Кто убедит Тарталью в том, что он доживёт до рассвета?.. «Ах, если бы только у дядюшки был револьвер! Мучительные мысли пекли голову Тартальи не хуже полуденного солнца. Жив ли он? Куда увели и что сделали с ним бандиты? Если не успеть освободить дядю, эти ублюдки уведут весь его скот!» — слушая голос, что эхом разносился по коровнику, Тарталья нервно облизывал губы. Он ждал, смиренно ждал момента, когда Панталоне подскажет ему решение. И ожидание это не проходит напрасно: «В голове, что не просто так носила ковбойскую шляпу, вдруг всплывают последние дядюшкины слова. Огонёк борьбы вспыхивает в груди Тартальи, от испытываемой жажды борьбы со злом пересыхает глотка», — голос Панталоне до смешного полон экспрессии. Создаётся впечатление, будто он от всей души наслаждается собственноручно написанным текстом. — «Шериф! Ему нужно в город, ему нужно обратиться к шерифу! Ведь кто другой владеет оружием лучше, чем хранитель порядка всего Дикого Запада?» По правде сказать, Чайлд догадался о следующей своей цели где-то на середине монолога рассказчика. Это было довольно очевидно, но в то же время и логично. «Но если я приведу шерифа, и тот застрелит Чжун Ли… Что будет дальше?» — что-то подсказывало Тарталье, что где-то среди выразительных слов скрывается самый настоящий подвох. — «С другой стороны…» — его боевой дух крепчает с каждым мгновением. — «Я освобожу дядюшку и попрошу несколько коров в качестве награды. Тогда мне не придётся красть у своего же родственника?» — эти мысли едва не вызывают в уголках глаз слёзы радости. Теперь Тарталья понимает: его персонаж прибыл на ранчо с дурными намерениями, и всё же даже такой лицемер как он достоин шанса на искупление. Громыхание неизвестного происхождения заставляет Чайлда рефлекторно прижаться к станку. Даже в полумраке он замечает, как по левую руку от него ворота коровника, противоположные входным, медленно распахиваются по собственной воле. Некий механизм, автоматически приведённый в действие, открывает незадачливому ковбою дорогу в город. «Приближение рассвета трубит Тарталье: поторопись!» — едва последние слова срываются с губ рассказчика, как тени внутри коровника будто по волшебству слегла рассеиваются. — «К несчастью бандитов, их пленник не был обделён смекалкой. Высвободившись, скрываясь в испаряющихся тенях, одержимый местью ковбой тайно ускользает за пределы рокового ранчо». — И это вся подсказка? — никто не способен дать ответ на прозвучавший в предрассветной тиши возмущённый шёпот. Чайлд обращается в слух и даже задерживает дыхание, но сколько бы ни длилось ожидание, больше Панталоне не расщедривается ни на слово. — Как они хотят, чтобы я развязал этот… Ему приходится закрыть рот и как можно скорее принять непринуждённый вид, чтобы не чувствовать себя откровенным дураком. Какие бы провокации ни встречались на пути, нельзя забывать — перфоманс не терпит растерянности и отсутствия внимания к деталям. В тот момент, когда Чжун Ли недвусмысленно налегал на него сзади, Чайлд совсем не задумывался о том, зачем тот держал руку поверх его уже связанных запястий. Ныне же длинный кончик верёвки, ранее спрятанный в чужой ладони, дразняще маячит перед глазами. Без особого труда Тарталья дотягивается до него кончиками пальцев и слабо тянет вниз — достаточно одного раза, чтобы тугой и сложный на вид узел мгновенно распался на верёвки. «Мне незнаком этот узел», — Аякс практически не сомневается в том, что данную обвязку Чжун Ли разработал специального для представления. Внимательность этого человека даже к таким незначительным деталям вызывала в душе трепет и какое-то странное, специфического рода уважение. Тарталья сбрасывает позорные оковы и приседает, на корточках заползая под стол. Ему приходится контролировать каждое движение, чтобы случайно не стукнуться головой и не сбить стоящие наверху флаконы с лекарствами. Перед тем, как слиться со стеной и добраться до выхода из коровника, он в последний раз кидает взгляд на одиноко стоящий сейф. Что настолько важное может храниться под тремя кодовыми замками?.. Он даёт себе слово, что выяснит это, когда вернётся на ранчо вместе с шерифом. — Эй, пошевеливайся! — откуда-то позади раздаются раздражённые вскрики. Тарталья ощущает себя персонажем игры, где нужно прятаться и скрывать от преследующих монстров. За широкими зрачками практически не видно его голубых радужек, напитавшиеся адреналином мышцы едва сокращаются, каждый шажок даётся ему с огромной тяжестью. И только голос Панталоне, до сих пор звучащий в голове, заставляет двигаться дальше, переступать порог и едва ли не бежать в спасительный город. Оставив позади захваченное ранчо, Тарталья оказывается в практически не освещаемом коридоре. Он ставит руку на стену и скользит вдоль практически наощупь, — только песок, хрустящий под сапогами, не позволяет задумываться о реальности происходящего. «Сумерки рассеиваются, взошедшее солнце и крик петуха возвещают о начале нового рабочего дня», - показавшийся в конце коридора свет подсказывает Чайлду — до цели его всего-навсего рукой подать. Короткий коридор, по которому в темноте приходится идти короткими шажками, был ничем иным, как своеобразным разделителем между локациями. Добравшись до конца, Тарталья натыкается на тяжёлые, не пропускающие свет чёрные шторы. Он отодвигает их одним резким, нетерпеливым движением, и тут же яркий, выжигающий глаза белый свет ударяет в его лицо. Новая, совсем не напряжённая, скорее бодрая и задорная музыка едва не заставляет пуститься в пляс. Привыкнув к свету, Чайлд надвигает шляпу на глаза и наконец-то распахивает прищуренные веки. «Здесь что, и правда снимают кино?» — от представшего вида Тарталья встаёт как вкопанный. Теперь слова Чжун Ли, вскользь обронённые им в машине по дороге сюда, не кажутся ему преувеличенными. Перед глазами безоружного ковбоя, сбежавшего с поля битвы и требующего срочной подмоги, открывается вид на самый настоящий город Дикого Запада.