Пособие по причинению порочного удовольствия

Остаётся лишь догадываться, сколько времени, труда и, самое главное, моры было вложено в новую для Тартальи локацию. Создаётся стойкое впечатление, будто он неким магическим образом попал в вырезанный кадр из какого-нибудь старого вестерн-фильма. Вероятнее всего, это здание, трёх или четырёхэтажное, было выкуплено Панталоне самым первым — в то время, пока сценарий не оброс деталями, ни о каких пристройках не шло и речи. Тарталья задирает голову и щурит глаза, но так и не может понять, откуда был направлен ослепительный свет, на все сто процентов имитирующий степное солнце. Грудная клетка поднимается и опускается всё чаще и чаще, бездумно он вытирает лоб и удивляется, увидев на ладони капельки пота. Однако машины, нагревающие и так сухой воздух, как и софиты, оказываются замаскированными под антураж. Слабый, едва ощущаемый взопревшей кожей ветерок облизывает щёки и лениво перемешивает песок под пыльными сапогами. Тарталья моргает несколько раз, когда случайные песчинки попадают на ресницы. Он чувствует, как стремительно пересыхают глаза и губы, как мучительная жажда рождается будто бы по щелчку пальцев. В этой обособленной, совершенно новой локации совсем не ощущались запахи коровника. Другой, ранее незнакомый шлейф пронизывает Тарталью с первым его шагом вперёд. То был ржавый запах запёкшейся крови и неуловимый, витающий повсюду аромат тотальной свободы. Перед взором Чайлда предстаёт прямая, широкая дорога, уходящая вплоть до видимого горизонта. Судя по всему, она была единственной, и потому представляла из себя главную артерию города. Что по левую, что по правую руку от Тартальи располагались длинные ряды однотипных деревянных зданий. На улице не было ни души. «Подозрительно тихо», — вдалеке, в самом конце дороги просматривалась платформа — там, судя по указателям, располагалась железнодорожная станция. — «Если здесь даже поезда проходят, то где же люди?..» Как бы то ни было, все ненужные мысли стоило оставить на потом. Нельзя забывать о главной цели прибытия в город. «Надо найти шерифа», — Тарталья шагает по дороге без спешки. Он понимает, что сюжет не продолжится, пока не будет отыскано следующее ключевое лицо, — а значит, у него есть время осмотреться и разведать обстановку. Откуда-то издалека, у железной дороги слышалось ржание и фырканье. Чайлд не мог увидеть самих лошадей, однако он мгновенно подмечает очертания снятых с животных сёдел. Кто-то должен платить за постой в загонах. Где-то поблизости должны находиться всадники. А что, если одна из лошадей принадлежит как раз таки шерифу?.. И хотя голос рассказчика до сих пор не даёт о себе знать, Тарталья не нуждается в подсказке. Дощатые дома, неказистые, потрёпанные непогодой, имели высокие ложные фасады и ничем не отличались от видимых в кинофильмах. На каждом из фасадов значилась крупная вывеска, что напрямую говорила о предназначении здания. «Банк, салун, ещё один, и ещё… Цирюльня, отель… Офис врача, ателье, типография…» — каждая вывеска была стилизована и не выбивалась из общей картины города. Несмотря на спешку и угрозу, коршуном витающей над головой, Тарталья начинает почёсываться из-за распирающего грудь любопытства. Неужели все эти дома — всего лишь декорации? Что находится там внутри, за плотно закрытыми дверьми? Голые стены, пустые комнаты? Или же, зная Панталоне, настоящие коллекции винтажных столов и стульев? Скрип старых, прогнивших досок, перезвон разбитого стекла создают обманчиво реалистичную атмосферу неприветливого дикого города. Вывеска «Шериф», как и сам офис располагались в правом ряду однотипных домов. Тарталья не замечает, как с каждым шагом по грунтовой дороге сапоги и нижняя часть чаппарахас становятся светлее от песка и пыли. Тяжело дыша, практически задыхаясь, он с нетерпением расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Нехорошее предчувствие охватывает рыжую голову, вынуждая сердце сжаться и резко пуститься в пляс. Стены офиса шерифа, в отличии от стен большинства построек, были каменными. Не доходя до участка несколько десятков шагов, Чайлд замечает дверь — точнее, её отсутствие. Судя по всему, та была вырвана с петель, а дверной проём наспех заколочен кривыми досками. — Здесь… Кто-нибудь есть? — Тарталья практически не вкладывает в голос какой-либо силы — не видит смысла. — Да что здесь вообще произошло?.. Решётки на окнах были отогнуты в сторону дороги, будто некая ударная волна внутри офиса заставила их принять эти неестественные позы. Тарталье не приходится долго размышлять над увиденным. На противоположной стороне улицы, откуда-то из салуна неожиданно, словно снятая с паузы, заиграла задорная музыка. Что это, если не очевиднейшая подсказка? Отдыхающие в салуне люди наверняка в курсе последних городских событий. «Я ещё припомню Панталоне это издевательство», — Чайлд мог бы и догадаться, что никто не позволит ему получить желаемое так просто. Смутное волнение зарождается в центре груди, но он быстро берёт себя в руки. На место растерянности приходит злая решимость. Ради спасения дядюшки, и награды в виде скота, он достанет шерифа даже из-под земли. Перед тем, как двинуться с места, в отражении мутного окна Тарталья случайно находит своё отражение. Его лица практически не было видно, потому создавалось впечатление, что по ту сторону на него смотрит другой человек — самый настоящий ковбой. До чего же простым, и в то же время продуманным был его образ, после пережитого в коровнике что рубашка, что чаппарахас, да даже джинсовые шорты — всё ощущалось второй кожей. «Не хватает только чего-то огнестрельного», — но это досадное недоразумение решится с минуты на минуту. Как самый настоящий сын диких степей Тарталья пересекает дорогу и останавливается на пороге. Холодными, почему-то влажными ладонями он резко распахивает маятниковые дверцы — те самые, что открываются взад-вперёд и служат визитной карточкой любого салуна. Лишь стоит ему сделать шаг вперёд, как переливчатая песнь механического пианино мгновенно обрывается. Тарталья пытается сглотнуть слюну, но пересохшая глотка сокращается напрасно. Ему не позволяют внимательно рассмотреть детали новой локации, потому как первое, что бросается в глаза — с десяток-другой чужих, мрачных и недружелюбных лиц. «Откуда вообще Панталоне нашёл столько людей для массовки?» — он так и застывает на месте, слыша позади себя скрип ещё раскачивающихся дверок. На счастье Тартальи, внимание к его личности — по крайней мере, такое навязчивое — исчезает так же быстро, как и возникает. Вновь заигравшее пианино ознаменует продолжение приостановленной салунной жизни. Ни одно лицо, вскользь обращённое к нему, даже близко не походило на шерифское. Однако Чайлд не спешит расстраиваться, ведь поиски только ознаменуют своё начало. Этот салун, возведённый Панталоне, очевидно, с оглядкой на принятые клише и стереотипы, представлял из себя достаточно просторное помещение. Было сложно предположить, в какую именно эпоху попал он и все эти люди. Внутреннее убранство казалось Тарталье пустоватым и откровенно бедным, однако даже в такой глуши уже присутствовало электричество — над некоторыми столами с высокого потолка свисали грязные лампочки. Интересно, как давно из городского бюджета выделялись средства для этого злачного места? От потолка до пола стены были косо поклеены кусками однотонных обоев с однотипными, повторяющимися узорами. В какой-то момент одно полотно переходило в совершенно другое — по всей видимости, приобретённого рулона просто-напросто не хватило. А может, обои переклеивали из-за частых перестрелок? Чтобы сохранять напускную чистоту, чтобы брызги крови не бросались в глаза?.. Треск дощатого пола под ногами вызывает смешанные чувства. Тарталья принимает решение заговорить с местными. У противоположной от входа стороны располагалась барная стойка, до неё же всё пространство зала то тут, то там занимали круглые и квадратные столы. Характерные потёртости досок под стульями косвенно указывали на популярность данного заведения. Откуда-то с кухни доносился головокружительный запах чего-то сочного и жареного. На каждом вдохе спёртый воздух, полный табачного дыма, оставался на корне языка горьким послевкусием. — Добрый… день, — он подходит к ближайшему столу, накрывая тенью игральные кости и разложенные веером карты. — А вы… Но как бы ни сильна была решимость разобраться с тайной пропажи шерифа, Тарталья запинается и опускает глаза. Не может понять, в каком ключе общаться с этими… горожанами? Половина, если не большая часть из сидящих за столом наверняка родом из глухой сельской местности; тех, кто носил пиджак с галстуком, по пальцам можно пересчитать. Среди посетителей по джинсам и чаппарахас легко угадывались другие ковбои. Измазанные лица и чёрные ногти выдавали шахтёров-золотоискателей, охотничьи ружья покоились возле притаившихся звероловов. По рукам Тартальи пробегает холодок. Заговорив с незнакомцами, не рискует ли он нарваться на бандитов похуже? — Чего тебе? — не отрывая глаз от костей, грубо спрашивает один из мужчин. Шевеления его губ практически не видно — те утопают в густых седых усах. Атмосфера внутри салуна, несмотря на приятную музыку и гулкие вскрики с соседних столов, становится ощутимо тяжелее. Никто больше не заговаривает с ним, никто не удостаивает своим вниманием очевидного чужака. И всё же из разных уголков зала Тарталья чувствует на себе беглые, скользящие взгляды. В голове почему-то всплывает ассоциация с мухами. Назойливыми, надоедливыми, они быстро перебирают лапками по его коже и тут же исчезают, стоит повернуть голову. — Чего тебе, говорю? — в себя Чайлда приводит всё тот же неприветливый, хриплый от сигар голос. Больше он не намерен теряться и робеть, не может упустить второй шанс. Вдохнув побольше воздуха, Тарталья задаёт вопрос, ни разу не запнувшись: — Вы, случайно, не знаете, где здесь можно отыскать шерифа? Журчащее пение пианино уродливо обрывается на резкой ноте, больно ударяя по ушам. В ту же секунду короткую тишину заполняет надрывный, лающий и хрюкающий смех. Тарталья рефлекторно отшатывается от стола, когда весь салун, услышав вопрос, утопает в заливистом хохоте. Вытирая невольно выступившие слёзы, мужчина с усами вальяжно облокачивается на стул. Что-то в его взгляде меняется — быть может, всё дело в крупицах снисходительности в уголках тёмных глаз? — А ты видно, что не местный, дурень, — не переставая смеяться, вдруг вступает в диалог другой сидящий за столом мужчина — шахтёр, судя по висящей на шее каске. От следующих слов, прорывающихся сквозь смех, Тарталья отшатывается как от удара. В голове, вмиг загудевшей и ставшей как вата, эхом повторяются слова: — Шериф-то наш уж как сутки в гробу валяется! «Не может… быть», — сказать по правде, то был достаточно предсказуемый сюжетный поворот. Убийство шерифа тогда, когда тот сильнее всего нужен простому хозяину ранчо — разве не в этом заключается ирония судьбы? — Расслабься, ковбой. Чего стал-то сам бледнее смерти? — глупый вопрос от Тартальи разряжает обстановку. В чужаке больше не чуялась угроза, потому и отношение к нему сменяется на более терпимое. — Иди-ка ты лучше к бару. Раз так шериф нужен был, то помяни добрым словом, а? Даже будучи в шоке Чайлд понимает — вот он, призыв к действию и очередная подсказка. Встряхнувшись, он быстро сбрасывает с себя оцепенение, не поднимая головы медленно шагает к барной стойке. Из пучины раздумий его вырывает до боли знакомый голос: — Чего тебе плеснуть, приятель? За барной стойкой стоял никто иной, как бармен — Тарталья готов поклясться: до того, как его подняли на смех, здесь никого не было. Обратившийся к нему мужчина лениво натирал тряпочкой давным-давно чистый стакан. Он был одним из немногих, чья белая рубашка могла похвастаться отсутствием застаревших кровавых пятен. Чёрная как смоль жилетка подчёркивала выступающие грудные мышцы. На плечи бармена неубранные заколкой свисали длинные голубые пряди. — В первый раз здесь? Так и быть, сделаем тебе ядовитое пойло за счёт бара, — улыбчивый бармен поворачивается к Тарталье спиной. С видом знатока он принимается что-то мешать в том самом отполированном стакане. По яркому, повеявшему запаху Чайлд начинает сомневаться в том, что расставленные на полках бутылки — всего лишь бутафория. — До дна, приятель, — приветливая улыбка Дотторе ничем не отличается от животного оскала. В тусклом свете лампочек его алые радужки кажутся винными, сверкающими лихорадочным блеском. — Сможешь? От тёмного напитка несло чем-то до одури кислым. Так и не проронив ни слова, Чайлд твёрдо хватается за стакан и запрокидывает голову. Его кадык несколько раз шевелится под кожей, прежде чем на дне не остаётся ни капли. В уголках глаз проступают невольные слёзы, резкая боль на мгновение пронизывает желудок. Конечно же, никакого настоящего алкоголя на территории Панталоне быть не могло. Но то, что намешал Дотторе, это нечто на основе яблочного сока… — Спасибо, — только и смог прошипеть Тарталья, от горьковатого послевкусия рот его был переполнен слюной. На удивление, напиток моментально избавляет от жажды. Но стоило ли оно того?.. — Этот вкус… То, что нужно, чтобы помянуть шерифа. Дотторе облокачивается на стойку, одним ловким движением изымая стакан из-под носа необычного гостя. Он наклоняет голову, с любопытством впиваясь взглядом в лицо напротив. — И зачем же тебе он был нужен, ковбой? Тарталья опускает голову и тяжело вздыхает. Этот диалог кажется ему слишком топорным и неестественным, кто бы задал ему эти вопросы в реальной жизни? Однако он, не задумываясь, принимает правила игры — в конце концов, сюжет должен продолжаться. — Ранчо моего дяди… и самого дядю захватила банда бандитов. Их главарь… — принимается изливать душу он без особого энтузиазма. Зачем он говорит это? И как Дотторе в роли бармена способен ему помочь? — Шериф был моей надеждой, и… Тарталья не успевает продолжить мысль. Чужая рука хватает его за предплечье и дёргает на себя, вынуждая больно удариться грудью о край барной стойки. Их лица оказываются в опасной близости друг от друга. — Банда, во главе которой человек с янтарными глазами, говоришь? До сих пор он никогда не решался наведаться в наш город… — лицо Дотторе искажается в хищной гримасе. В полутени его выражение пугает Чайлда до колик в животе. — Эй, приятель, а ты, я вижу, не из робких. Давай-ка заключим сделку? — Сделку? — Тарталья пытается вырвать руку, но хватка Дотторе подобна схлопнувшемуся капкану. — Какую сделку? — Докажи, что достоин нашей помощи. А там, так и быть, мы решим твоё недоразумение. «Нашей?» — в замешательстве Чайлд оставляет попытки освободиться. Он хмурит брови и скалится в ответ, когда вдруг осознаёт — его что-то смущает. Что-то в образе Дотторе на подсознательном уровне не давало покоя. Волосы мужчины, помимо прядей у лица, были собраны в своеобразный пучок. На оголённых ушах не было и намёка на украшения. Сперва Тарталья решает, что это логично — снять кольца, серьги и штанги для соответствия образу столетней давности. Однако мочки и хрящи этого Дотторе никогда не были проколоты. С кем… С кем он сейчас разговаривает? — Вижу, ты слегка ошарашен моим предложением помощи, — заговорщический шёпот Дотторе — точнее сказать, одного из Дотторе, — опаляет ухо Тартальи. — Банда моего братца давно выслеживает эту гадюку. Личные счёты, ничего более. «Это он про Чжун Ли?» — теперь Тарталья не сомневается в том, что с ним разговаривает старший из трёх братьев. — «Разве у Панталоне есть проблемы с массовкой? Зачем он позвал их?» — была ли игра в перфомансе своеобразной подработкой? Или же эти «сюрпризы» были приготовлены специально для Тартальи? — Как пройдёшь испытание, выходи на улицу, — продолжает говорить старший «Дотторе». Тарталья не мог отрицать тот факт, что роль бармена была тому даже слишком к лицу. — В зависимости от результата… Ты сам выберешь свою судьбу. «Уже загадками говоришь?» — Чайлд не успевает парировать услышанное, резко вздёрнутая рука прямым жестом указывает ему пройти в соседнюю комнату. Признаться честно, при входе в салун он даже не обратил внимание на этот проход. К большому сожалению, у него нет времени на размышления или выражение протеста. Прямо сейчас где-то в укромном уголке ранчо его дядя мужественно терпит окруживших его головорезов. Каким бы предопределённым ни был сюжет, Тарталье следовало поторопиться. Лавируя между столами и мужчинами, то и дело поднимающими стаканы в опасной близости от проходящего мимо ковбоя, Чайлд заворачивает за угол и скрывается от провожающего взгляда бармена. В новом зале он замечает людей, праздно коротающих время в ожидании какого-нибудь дельца. Поверхности бильярдных столов здесь пестрели разводами и пятнами — сколько спиртных напитков было случайно пролито в разгар напряжённой игры? Сбоку от входа свистел рассекаемый воздух, дробный стук вгоняемых в доску дротиков вторил ударам по клавишам пианино. В самом дальнем уголке комнаты отдыха располагалась большая деревянная стойка с несколькими полками. На каждом ряду были выставлены пустые бутылки — по три в ряд. Округлые и стройные, маленькие и большие — Тарталья не сомневается в том, какое «испытание» его ожидает. — Давай побыстрее покончим с этим, — работник салуна, ответственный за сохранность инвентаря и всего помещения, брезгливо передаёт Тарталье настоящий револьвер. Лицо этого молодого человека как две капли воды походило на лицо бармена. Самый юный из семейства «Дотторе» нервно отряхивает рукава и отходит в сторону, чтобы не попасть под град стеклянных осколков. Остаётся только гадать: какими правдами и неправдами Панталоне уговорил и его участвовать в этом представлении? — Благодарю, — Тарталья награждает брата по несчастью своей самой искренней и тёплой улыбкой. Он неосознанно вспоминает тот день, когда по воле судьбы попал в дом партнёра Скарамуша. То, что пережил там Аякс за несколько часов, не раз приходило к нему в особо изощрённых кошмарах. — А сколько бутылок нужно сбить для… «Для чего?.. Для того, чтобы убедить вас, что я достоин помощи?..» — кончики пальцев скользят по гладкому дулу револьвера. Он до сих пор не может поверить в то, что в его руки наконец-то попало самое настоящее оружие. — Ты что, смеёшься? Все, конечно же, — верхняя губа младшего из братьев заходится дрожью. Глупый вопрос из уст этого вульгарно разодетого ковбоя выводит из себя. Или же злость на глупых посетителей — тоже часть образа?.. «Ладно, посмотрим…» — не было сомнений, откуда Панталоне черпал вдохновение для создания этого испытания. Всего лишь на мгновение Тарталья допускает сомнение в собственных силах. Сможет ли он превзойти рекорд Дотторе, что был поставлен в парке аттракционов на настоящем стрельбище? И хотя этот «тир» был откровенной пародией, с лица Чайлда постепенно сходят все цвета жизни. Он слишком волнуется, он не переживёт, если допустит хотя бы один-единственный промах. Даже в подобной мелочи проявляется его дурное стремление к первенству. Стараясь не думать ни о чём, Тарталья поднимает выпрямленную до боли руку. То, что он называл «настоящим револьвером», безусловно, было всего лишь добротной бутафорией. Но, тем не менее, при спуске курка муляжное дуло выплёвывает самый настоящий патрон. Ударная волна от бутылки, лопнувшей на сотни осколков, заставляет соседок зазвенеть и покачнуться. Его выстрел не мог остаться без внимания случайной публики, свист и аплодисменты подобно волне заполняют комнату и также быстро стихают. Как бы то ни было, Тарталья уверен: он промахнулся. Он просто не мог попасть с первого раза из не пристрелянного оружия. — Чего стоишь? Ещё не время для перезарядки, — услужливый сотрудник не стесняется закатывать глаза перед нерасторопным ковбоем. Не собираясь и дальше выслушивать незаслуженные упрёки, Чайлд отступает на шаг. Практически не целясь, он вздёргивает руку и жмёт на курок — очередная бутылка разбивается в дребезги. — Да у нас тут новый шериф намечается! — его меткость вызывает у других посетителей салуна бурю эмоций. Только вот Тарталья не способен по праву разделить их восторг. Приглядевшись, он с трудом замечает под основаниями разбитых бутылок некий механизм. Чутьё подсказывает, что не просто так торчат из-под осколков крохотные проводки. Тарталья бросает взгляд на младшего из братьев и не удивляется, когда видит его руки, заведённые за спину. «Готов поклясться, у него там пульт, или что-то вроде того», — справедливости ради, никто не ждёт от посетителей квеста умения стрелять по мишеням. По сюжету его герой обязан доказать свою меткость, а это означает лишь одно: Эти бутылки, из-под дорогого или же дешёвого алкоголя, будут уничтожены любым способом. Чтобы доказать эту теорию, Чайлд специально отклоняется от курса на несколько сантиметров от цели. Но даже так бутылка разбивается, как и все другие до неё, словно патрон его обыкновенного револьвера обладает способностью к поражению по области. Это честное «мошенничество» успокаивает и снимает с Чайлда всякую ответственность за вероятный промах. Осмелев, он становится полубоком и ставит свободную ладонь на бедро. Стреляет снова и снова, так что юный Дотторе позади едва успевает приводить механизм в действие. Впервые с начала перфоманса Тарталья ощущает себя самым настоящим ковбоем, приятная тяжесть в его ладони дарует чувство защищённости в этом диком и неприветливом мире. Он забывает о том, что никто не позволит ему вынести это оружие за пределы салуна. Только шериф по доброте душевной мог поделиться с ним запасным револьвером. Может, именно по этой причине его решили убрать таким жестоким способом?.. — Вы только гляньте! Двенадцать из двенадцати! — до сих пор Тарталья не замечал за спиной толпу собравшихся зевак. Часть из них, слишком пьяная для продолжения игры в дартс или бильярд, решила развлечь себя наблюдением за незнакомым стрелком. — Хорош, ковбой! Дело своё, судя по всему, знаешь! Работа со скотом, перегоны стада с участка на участок сопровождались определёнными рисками. А что может быть эффективнее против дикого зверя, как не точный выстрел прямо в лоб или брюхо? По правде сказать, эта тактика работала и с недобросовестными, вороватыми людьми. Если бы только у Тартальи изначально был револьвер, эта история — в первую очередь, для Чжун Ли, — могла завершиться, едва ли начавшись. При мысли о мужчине, что так уверенно держался в седле, у Чайлда немеют кончики пальцев. Его запястья до сих пор почёсывались, и даже в тусклом свете ламп на коже просматривались следы — отпечатки тугого верёвочного узла. Под свист и улюлюканье Тарталья с неохотой откладывает револьвер в сторону. Но даже потеряв едва обретённое, он, на удивление, не чувствует себя расстроенным. Что-то подсказывало: его разлука с оружием продлится недолго. Кто-то похлопывает его по плечам и подсовывает под нос стакан выпивки. Под сапогами неприятно хрустит стеклянная крошка, за поднявшимся шумом и гомоном едва угадывается фоновая музыка. Жизнь внутри салуна кипела и бурлила, звуки и запахи вокруг заставляют Тарталью усомниться в нереальности происходящего. Пока что Панталоне удавалось поддерживать атмосферу перфоманса и соблюдать логику и последовательность выстроенного мира. Замечая на периферии зрения красные огоньки камер видеонаблюдения, Аякс невольно задумывается: как долго лицезреющий творец сможет поддерживать взятый ритм? — Тебе обратно, — не допуская паузы, младший из семейства Дотторе бесцеремонно расталкивает актёров массовки, слишком уж вжившихся в роли пьяниц и бездельников. В брезгливом жесте он отряхивает ладони, своим видом демонстрируя неприязнь ко всему происходящему. — Вернись обратно к барной стойке. «А он не слишком старается актёрствовать», — пожалуй, этот молодой человек был единственным на всём квесте, кто мог дать ему указания без намёков и скрытых подтекстов. Тарталья ловко проскальзывает между игроками в бильярд, попутно уклоняясь от летящих дротиков, и выходит в основной зал. Чувствует себя до странности некомфортно: только что он оставил человека с лицом Дотторе позади, и снова это же лицо маячит у него перед глазами. — Неплохой результат, — Тарталья не доходит до барной стойки несколько шагов, как Дотторе — тот, что не был свидетелем его стрельбы — выносит ему свой вердикт. Брови Чайлда непроизвольно выгибаются. Не понимает: как абсолютно все выбитые мишени могут быть всего лишь «неплохим результатом»? Его реакция не остаётся без внимания бармена. Хватает пары элегантных движений, чтобы Тарталья смог увидеть своё отражение в очередном поданном стакане. — Братец мой со своей сворой уже на подходе. Они жаждут крови не меньше, чем ты, мой милый меткий друг. Не допив до конца, Чайлд отставляет стакан в сторону. Что становится причиной мурашек на его руках? Выжигающая яблочная кислота на корне языка или тот тон, с которым произнесены эти зловещие слова? Он вздрагивает от неожиданности, когда обслуживающий его бармен снова ставит что-то перед его носом. Однако в этот раз то оказывается вовсе не стаканом. — Ах да, совсем запамятовал. Не затруднит тебя передать ему эту безделушку? Голос этого Дотторе, низкий, размеренный, способен окутать и очаровать любую неосторожную жертву. Его просьба звучит так робко и невинно, что Чайлд не имеет права отказать. — Я… Передам, — соглашается Чайлд, но не спешит взять «подарок» в руки. Мелодия пианино начинает казаться ему извращённой и фальшивой, неяркий свет искажает границы окружающих предметов. Нехорошее предчувствие ускоряет сердцебиение и растекается с кровью по всему остолбеневшему телу. Два глаза «подарка» — точнее сказать, две пустые глазницы — безучастно пялятся на Тарталью. То был всего-навсего небольшой птичий черепок. Сквозь некоторые косточки, настолько тонкие и воздушные, просвечивались внутренние полости. Даже на первый взгляд череп не был таким гладким, как пластик. Глаза Чайлда невольно цепляются за все неровности, шероховатости и пигментации косточек. В отличии от револьвера, для фальшивого реквизита череп выглядел даже слишком реалистично. — Было приятно познакомиться, ковбой. На пути к выходу из салуна Тарталья останавливается, но не оборачивается. Он понимает, что не в силах подобрать слов для прощания с салуном. И что ни при каких обстоятельствах не может ответить взаимностью на оказанное гостеприимство.