Пособие по причинению порочного удовольствия

Не без помощи рассказчика, вместе со своей — подумать только, со своей! — бандой Тарталья снова возвращается в город. На всей локации ныне выключено освещение, и только яркий луч на противоположном, дальнем конце дороги подсказывает — ему туда нужно. То, что Чайлд Тарталья стал самым опасным разбойником на всём Диком Западе, недостаточно просто проговорить вслух. По мере продвижения по дороге то справа, то слева от главного героя включаются огни. На банке ли, на салуне или цирюльне — под мученические крики театр теней повествует о совершённых им злодеяниях. Лишь стоит Тарталье пройти мимо, как свет гаснет, чтобы тут же осветить следующее здание. Не без натяжки город можно было назвать оазисом безопасности, и именно его банда лишила его обитателей привычного образа жизни. Что забавляет Чайлда больше всего, так это множество плакатов, прибитых к дверям, стенам и любым другим деревянным поверхностям. Несколько оторвавшихся листов гонял по дороге, играясь, усилившийся ветер. Здесь определённо чувствовался стиль знакомого художника: на состаренной бумаге углём или чернилами было изображено его бандитское лицо, приукрашенное шрамами. Крупная, выделенная жирным подпись «разыскивается» бросалась в глаза ещё издалека. На этих незначительных, казалось бы, деталях строилась атмосфера всего представления. Гудящие ветрогенераторы вдруг приносят запах, вынуждающий Тарталью замереть и принюхаться. Показалось ли ему, или нечто подобное он ощущал ещё в коровнике?.. Собственный незаслуженный авторитет в этом выдуманном мире и бандиты за спиной, верные только ему, создают в голове Чайлда неверную картину. Не знакомый с сюжетными поворотами и полностью уверенный в своих силах и револьвере на поясе, он не задумывается о том, что мнимое затишье бывает только перед бурей. Пройдя весь путь, Тарталья и его банда останавливаются у единственного освещённого участка локации. Всё, что до сих пор раздражало носовые рецепторы, теряется в запахе угля и металла. Сумасшествию Панталоне, его помешанности на реализме не сыскать границ. Что банки, что чужие ранчо — всё это несерьёзные и даже оскорбительные в своей простоте цели для банды Чайлда Тартальи. Нужно нечто большее, чтобы раз и навсегда покорить своей дерзостью весь Дикий Запад. Локомотив и пара вагонов — настоящий поезд-призрак из старинных легенд был несравним с любыми другими декорациями. И всё же, каким бы величественным ни был железный гигант, ему не стоило останавливаться в этой глуши. По лестнице, состоящей всего из двух ступеней, Тарталья забирается на деревянную платформу. Железнодорожную станцию по праву можно было называть главной артерией города. Головорезы позади недобро скалятся, позвякивая костяными амулетами, их скудные умы кружат мысли о скорой добыче. Будто бы специально, прямо по середине платформы была установлена широкая деревянная табличка. Величественная красота гигантского локомотива, что прибыл на станцию прямиком из старого мира, теряется на фоне потрёпанного объявления. На плакате, что выглядел намного лучше, чем объявления о розыске Тартальи, было изображено до боли знакомое лицо. Его спокойные глаза, даже с бумаги глядевшие будто бы снисходительно, оказываются перечёркнуты жирными линиями. Ярко-красное, неаккуратно написанное кем-то слово «мёртв» ударяет Чайлда под дых и выбивает пол из-под ног. Он жмурит глаза и даже трёт уголки, но лицо Чжун Ли, лицо, судя по надписи, мёртвого Чжун Ли, так и остаётся на плакате. «Это… Какая-то шутка?» — ему кажется как минимум нелогичным решение вывести персонажа Чжун Ли где-то за кадром. То было совсем не в духе Панталоне — и как только он утвердил этот сценарный момент? — «Что значит мёртв?!» — возмущение и разочарование открыто читаются на лице Тартальи. Разве его герой — не тот, кто должен был разобраться с конкурентом и врагом «номер один» любым честным и нечестным способом?.. Но смутные подозрения, закрадывающиеся в голову, развеиваются голосом рассказчика. »…К несчастью пассажиров, поезд совершает остановку на ближайшей станции», — Тарталья поднимает голову и долго смотрит в горящий над ним огонёк камеры. Выражением лица, напряжением тела показывает создателю игры: он не считает рассказчика «другом», а каждое услышанное слово делит пополам. — «Золотые серьги в мочках ушей богатых дам, их бусы и кольца на изящных пальцах стоят приличные суммы. Собрать урожай с живых или мёртвых — не велика разница. И да, где-то в вагоне прячется сейф…» Голос Панталоне уверяет, что главарь бандитов не должен самолично участвовать в вылазке. Тарталья остаётся возле таблички и лишь наблюдает за тем, как актёры один за другим движутся в сторону вагона. Даже под руководством нового вожака они не растеряют своих звериных черт. Бесшумно, будто ступая на мягких лапах, забираются внутрь, практически без звука задвигая за собой металлическую дверь. Перед Чайлдом Тартальей, главным героем, ещё «вчерашним» простаком, а отныне самым опасным преступником всего Дикого Запада, разыгрывается очередной театр теней. В подсвеченном изнутри вагоне силуэты его бандитов сталкиваются с силуэтами барышень и господ и поглощают их, сливаясь в единую тёмную массу. Эта постановка, это представление сопровождается громкими звуками. Увлечённый игрой света и теней, Тарталья полностью отдаётся напряжённой, тревожащей душу музыке. Звуковые волны из колонок ощущаются физически, от зрелища ненастоящего разбоя, под женские крики его кожа покрывается мурашками. Чайлду Тарталье не следовало терять бдительности. Он не учится, он не делает работу над ошибками и потому не задаётся вопросом: «С чего вдруг музыка играет так громко? Быть может, этот дешёвый трюк необходим, чтобы скрыть…» «Посторонние звуки?» Оглушительный выстрел из револьвера позади заставляет Тарталью рефлекторно замереть и пригнуться. Его ожидаемым ступором пользуются незамедлительно. Звуковые эффекты обрываются вмиг, как если бы кто-то одним нажатием кнопки поставил перфоманс на паузу. Всё представление тонет в неестественной тишине, слышится тут же, как воздух со свистом рассекает заброшенная кем-то верёвка. Чайлд Тарталья не успевает испугаться, скорее удивляется, когда узел наброшенного лассо затягивается вокруг его тела. Натяжение тяжёлой верёвки вынуждает упасть, больно ударившись коленями о деревянные доски. Ещё, и ещё одна верёвка окольцовывает плечи, не оставляя и шанса дотянуться до оружия. Растерянный, сбитый с толку некогда ковбой чувствует себя заарканенным глупым бычком. По всей локации вдруг включается свет, и словно из ниоткуда как по команде на главную дорогу высыпается толпа счастливых горожан. Резкая смена курса отдаётся в рыжей голове острой болью. Ещё минуту назад он считался непобедимым бандитом, хозяином всего Дикого Запада, теперь же… Разум Тартальи перегружается потоком информации — ему приходится постоянно думать и подстраиваться под сюжет за авторством одного безумца. Потому, только когда узлы лассо больнее впиваются в спину, он догадывается обернуться и взглянуть глаза в глаза своему пленителю. Точнее сказать, перед этим самому Чайлду приходится сильно задрать голову. Он тут же понимает, что за призрачный, смутно знакомый запах он ощущал посреди угля и металла. И как не заподозрил, как только не додумался раньше? Всё это время где-то поблизости, в тени, скрывался человек верхом на самой настоящей, живой лошади. Ныне же, более не скрываемый мраком крупный, вороной конь нетерпеливо помахивал хвостом. Своенравный и вздорный, на воле, в диком табуне именно такой зверь до последнего вздоха защищал бы сородичей от свирепых хищников. Только человек с особым нравом способен держаться в седле подобной лошади, человек спокойный, с умением мягко контролировать всё вокруг себя. Губы Тарталья невольно расплываются в кривой улыбке, он давится в попытке сдержать смешок. Спустя столько времени Аякс по-настоящему рад видеть так называемое второе главное действующее лицо этого перфоманса. Вот только встреча эта, по обыкновению, не предвещает его персонажу ничего хорошего. Этому коню определённо повезло с всадником — Чайлд бы сказал, они были чем-то похожи. Вид Чжун Ли, так уверенно и спокойно сидящего верхом, отдаётся внизу живота тянущим спазмом. Этот величественный человек хладнокровно взирал на него сверху вниз, верёвки в его руках казались чем-то привычным и естественным. Вокруг Чжун Ли, на расстоянии нескольких шагов счастливо бесновалась собравшаяся толпа актёров. Среди них Чайлд узнаёт бывших обитателей салуна. Они перебивают друг друга, выкрикивая слова благодарности за освобождение города и всего Дикого Запада от душегуба и последнего мерзавца, от самоназванного главаря дикой, звериной банды. Тарталья пропускает все оскорбления мимо ушей. Задумывается и никак не может понять: если Чжун Ли жив, то кто и для чего повесил плакат с его лицом, да ещё и с припиской «мёртв»?.. «Погодите!..» — по лицу Чайлда пробегает рябь сомнения. В его глазах, округлившихся от внезапной догадки, отражается благородный силуэт всадника. Бывший главарь, по какой-то причине не присутствовавший на ферме в момент уничтожения своей банды, был одет точно так же, как и при первой их встрече. Эти тёмные, плотные джинсы, чёрная жилетка со змеиным узором, серо-голубая рубашка… И затёртый, забрызганный чей-то кровью, позолоченный значок с однозначной подписью: «Шериф». Перед взором Чайлда, словно издеваясь, начинают плясать чёрные пятна. Он догадывается о сюжетном повороте за мгновение до того, как рассказчик проговаривает его вслух. «Как жестока, непредсказуема и коварна бывает судьба!» — голос Панталоне настолько помпезен, что Тарталье не составляет труда представить его восторженное выражение лица. — «Безрассудство и абсолютная уверенность в своей непобедимости играют с Чайлдом Тартальей злую штуку. Его соперник, его злейший враг не менее честолюбив и безжалостен. В тот день именно он убил шерифа, чтобы занять его место. Бедный, бедный Чайлд! За право владения городом придётся ещё побороться!» «Да это садизм в чистом виде! Я понимаю, что ты хотел впечатлить всех нас, Панталоне. Но не может сюжет менять свой ритм каждые десять минут!» — Аякс даёт себе обещание высказать после игры всё, что он думает об её авторе и его сценарных решениях. — Хвала шерифу! Хвала, что избавил нас от беды! — кричат во весь голос горожане, на все лады нахваливая нового шерифа. Судя по всему, их вовсе не смущала схожесть лица представителя закона с бандитом на плакате. А может, они просто готовы закрыть на это глаза, лишь бы избавиться от Тартальи и его банды?.. Прежде, чем вступить в неравный бой, он бегло оборачивается и смотрит на поезд. Свет больше не горел и ни одна тень больше не плясала за окнами. Что случилось с его соратниками? Им удалось сбежать? Или же где-то за кадром сообщники нового шерифа переловили их всех до единого?.. — Да он же сам бандит, вы что, все слепые? Это он убил предыдущего… — попытка достучаться до гогочущей толпы прерывается резким натяжением верёвки. Тарталья едва не прикусывает язык, от осознания складывающейся ситуации по его телу пробегают колкие, ледяные иголочки. До сих пор Чжун Ли не проронил ни единого слова. Его слабая, едва заметная улыбка вызывает в душе зловещее предчувствие. Ни на миг, ни на минуту Аякс не забывал, держал на подкорке мысль о том, где он находится. Ощущение верёвок кажется телу чем-то естественным, оно реагирует на шершавость и тяжесть вне зависимости от разума. Каждая сцена, все случившиеся ключевые моменты наконец-то складываются в новую реальность. Чайлд больше не считает происходящее игрой. Его тревожит только один-единственный, принципиальный вопрос: точно ли сможет он выйти из этой битвы победителем? Нервный, животный страх копошится где-то под рёбрами, стоит Чжун Ли внезапно спешиться. Медленным, размеренным шагом он направляется в сторону пойманного преступника, на каждом пройденном метре наматывая верёвки на руку. Тарталья упирается ногами в пол, но в его положении тяжело и неудобно оказывать сопротивление. Он чувствует, как его слегка протаскивает по полу, и поражается той физической силе, что сокрыта в руках Чжун Ли. Не способный подняться с колен, Тарталья так и остаётся сидеть, когда силуэт забравшегося на платформу шерифа затмевает собой софиты. Он отшатывается, но это не мешает Чжун Ли схватиться за бортик его ковбойской шляпы. Негласный символ чести и достоинства срывается с медной головы вместе с заколками-невидимками. Крепкий хват на макушке, болезненное натяжение волосяных луковиц едва не вырывает из груди Тартальи сдавленный, постыдный стон. Стоя на коленях, пойманный при помощи лассо как скот, Тарталья чувствует нестерпимый жар от притока к голове горячей крови. В этой локации, не без помощи техники, было жарко словно в степи. Грудная клетка Чайлда содрогается и заходится ходуном как после хорошей перестрелки. Взмыленный, взмокший, взъерошенный и со странным блеском в глазах, он представляет из себя по-настоящему непотребное, грязное зрелище. Капли холодного пота струятся по невыразительному лицу шерифа. Его образ, в отличии от Чайлда, целиком состоял из закрытой одежды, но не угроза теплового удара кружит мужчине голову. Как и в любой иной раз, настоящие эмоции Чжун Ли читаются в его глазах. И хотя тень от шляпы падает на лицо, эти янтарные стекляшки горят изнутри похлеще полуденного солнца. — А-а… — Тарталья тихо шипит и морщится, когда Чжун Ли тянет его за волосы, заставляя задрать голову. Его щёки красны до болезненных покалываний. В какой-то момент Чайлд даже поражается сам себе: разве когда-либо он испытывал настолько сильное смущение? Неужели всё дело в том, что он с корнями вжился в личину своего героя? А может, всё дело в наблюдающей за ними притихшей толпе и взоре вездесущих камер? Чайлд пропускает момент, когда лицо Чжун Ли оказывается в опасной близости от его собственного. Только сейчас он вспоминает о том, что по роли ему совсем не положено так откровенно и радостно вилять невидимым хвостом. — Разве я не говорил тебе не вставать у меня на пути? — змеиный, совсем не ласковый шёпот быстро приводит Тарталью в чувства. Несмотря на взаимные желания, Чжун Ли не выходит из образа ни на мгновение. Он всё тот же безжалостный бандит, чужая жизнь для которого — разменная монета на пути к власти. Запятнанный шерифский значок на груди без слов подтверждал намерения своего нового хозяина. — Ну, как? Понравилось играться в игрушки? Раритетный револьвер из сейфа дядюшки, покоящийся на поясе Тартальи, отбрасывается в сторону вслед за шляпой. «Ещё как понравилось», — Тарталья намеревается огрызнуться, но его затыкают совсем неласковым рывком за волосы. Голос Чжун Ли спокоен и тих, полностью соответствует внешней сдержанности. Чайлд знаком с этим тоном не понаслышке. Как в самом глубоком омуте, он таил в себе нешуточную угрозу. Наказание, предначертанное ему, становится теперь всего лишь вопросом времени. — Ты ведь наведывался в город, чтобы отыскать шерифа. Нашёл? — новоиспеченный шериф, волк в овечьей шкуре, ведёт себя подобно скользкой гадине. Каждое слово — издевательство. — А что случилось потом? Не подскажешь, где сейчас настоящий владелец этого оружия? Они оба переводят взгляды на отброшенный револьвер. Сердце Тартальи сжимается от сожаления, стыд за свершённые грехи затмевает глаза пеленой. Он знает, что Чжун Ли намеренно давит на болезненные точки, чтобы обезоружить не только физически. Однако испуг быстро уступает место праведному возмущению. — Да ты, да как ты… — Чайлд запинается, не в силах совладать с эмоциями. Никаким образом он не мог придумать ответы заранее. Мысли путаются, слишком много хочется высказать ему сейчас, пояснить Чжун Ли за всю ту несправедливость, что обрушилась на его неготовые к трудностям плечи. Он изначально не собирался играть антагониста, он не желал никого убивать! В отличии от… Тарталья прерывисто выдыхает через нос. Он реагирует так остро, что Чжун Ли начинает казаться: ещё секунда, и этот комок негодования вцепится ему в руку. — В моралисты подался? Да ты не лучше меня, — от волнения пленника начинает крупно потряхивать. Сердце стучит под глоткой, он боится не успеть высказаться до того, как Чжун Ли продолжит играть по сценарию. Чайлду приходится выдумывать слова на ходу, но время, проведённое с актёрами до этого момента, не проходит зазря. — Думаешь, раз нацепил значок шерифа, то город твой? Давай сразимся честно, на дуэли, как главари банд. Что-что, а упрямства бывшему ковбою было не занимать. Брови Чжун Ли приподнимаются в удивлении — он не ожидал, что в стрессовой ситуации Аякс сможет подыграть так ладно. Заметив изменения на хмуром лице, Чайлд Тарталья приободряется и бездумно переходит черту, ту невидимую границу позволенной дерзости. — Ах, кстати, — он дарит Чжун Ли свой самый невинный взгляд. Уставшее, розовощёкое лицо, искажённое не то в улыбке, не то в оскале, практически вынуждает сердце мужчины пробить грудную клетку изнутри. — Я — главарь, и мои бандиты прячутся в поезде. Тарталья не мог знать, так ли это было на самом деле. Но сейчас, когда верёвки уже накинуты на тело, ему абсолютно нечего терять. Заигравшись, подгоняемый азартом и желанием вывести «доблестного» шерифа из себя, он с особой чёткостью проговаривает гениальную в своей колкости реплику: — Но постой, а где же сейчас твоя банда? «Да что там у них происходит?» — Панталоне приходится пододвинуть кресло ближе к мониторам, когда прямо на глазах его «спектакль» незначительно отклоняется от курса. Он никак не мог слышать, о чём говорили друг с другом главные герои. Даже его звуковая аппаратура не была способна уловить настолько тихий шёпот, только этого и не требовалось. Накал атмосферы, волнение воздуха, что бывает обыкновенно у нагретой земли, считывались даже с экранов. По сценарной задумке, самозванец-шериф должен был снять лассо и надеть на бандита наручники — те свисали сзади с пояса мужчины и хорошо просматривались на одной из камер. Чтобы сотворить это простое действие, совсем не обязательно валить Тарталью на пол и садиться на него сверху, не правда ли? Панталоне поправляет очки и приближает изображение настолько, насколько позволяет камера. Мышцы бёдер Чжун Ли видимо напрягаются — создаётся впечатление, что джинсы его, посветлевшие в местах натяжения ткани, вот-вот разойдутся по швам. Он сдавливает ногами трепыхающееся тело под собой так сильно, что Тарталья едва не задыхается. Выгибает шею и практически бьётся головой об деревянные доски, только чужая ладонь вовремя подхватывает того под затылок. Эта забота в мелочах практически трогает за душу. Панталоне откровенно смеётся, когда Чжун Ли, его одарённый друг и умелый мастер, другой рукой, наощупь и не глядя, один за другим распутывает рывками узлы затянутых лассо. Тарталья не ожидал, что напоминание о его виновности в истребление всей банды Чжун Ли вызовет настолько бурную реакцию. До последнего виня свой острый язык, он так и не задумывается, с каким нахальным, вызывающим выражением бросал в лицо мужчины эти слова. Ведь пока Чайлд Тарталья изучал локации и знакомился со второстепенными персонажами, погружался в мир и жил по его правилам, Чжун Ли терпеливо ждал. Вместе с Панталоне следил за каждым его шагом, каждым жестом и вздохом. Но если творца игры интересовал главный герой лишь с технической точки зрения, другой главный герой мысленно отсчитывал минуты до момента их столкновения. Вид коротких джинсовых шорт, кажется, навсегда отпечатался где-то на подкорке, в таинственных глубинах подсознания. Благодаря рубашке с длинными рукавами и чаппарахас образ Аякса можно было назвать достаточно закрытым. Но вырезы на ногах, эти оголённые участки внутренних сторон бёдер изводили Чжун Ли до сладостной боли. Это было одно из испытаний выдержки, за которое полагается достойная награда. Его прилюдная невозмутимость на подобных мероприятиях воспринималась окружающими людьми как должное. Несдержанность и порывистость, что-то глубокое и личное, не для показа на публику — всё это предназначалось только Тарталье. — Ах-ха… Хватит, хватит, прошу, — руки шерифа мастерски скользят вдоль лопаток и рёбер, быстрые и частые прикосновения балансируют на грани болезненности и щекотки. До сих пор все прочие обвязки Чжун Ли совершал на покорной, совершенно недвижимой и, как минимум, сидящей или стоящей модели. Ему приходится импровизировать, и результат нелёгкой работы в итоге удовлетворяет его придирчивую душу. Чжун Ли поднимается с колен и приподнимает шляпу, чтобы смахнуть выступившую испарину. Поправляет задравшиеся рукава и берёт под контроль дыхание, после чего снова опускает глаза. На деревянной платформе, на боку лежал обезвреженный преступник. Обе его руки заведены за спину, несколько узлов на запястьях и чуть выше сгибов локтей не позволят высвободиться без посторонней помощи. В несколько рядов верёвки змеились, перетекали со спины на грудь, на плечи, возвращались обратно, сплетаясь в невиданный раньше узор. Несмотря на визуальную сложность, вся конструкция держалась на нескольких ослабленных узлах. Поскольку связывание не обговаривалось заранее, Чжун Ли нёс ответственность за то, чтобы освободить Тарталью от пут в любое мгновение. Без шляпы, что ещё каким-то образом придавала опрятности, волосы Тартальи напоминают потревоженное ветром перекати-поле. Было видно, что он запыхался намного сильнее, ему следует поблагодарить Чжун Ли за то, что тот ограничился лишь руками и грудью, не затрагивая ноги. Хватает сил, чтобы на пробу подёргать запястьями и убедиться в невозможности высвободиться. В этот момент Тарталья вдруг чувствует до сих пор не испытанное умиротворение. Мышцы лица расслабляются, взгляд теряет свой фокус — от него больше ничего не зависит. Ощущение покорности, накатывающее тёплой волной и приятно омывающее тело, вызывает в воинственной душе спор и разногласие. Стало бы оттолкнуться коленями в попытке встать, боднуть Чжун Ли в колено, укусить хорошенько за руку… До чего же стыдно признаться Чжун Ли, насколько ему хорошо. — Ты всё ещё хочешь рассказать им о моём прошлом? — Тарталья часто моргает и приходит в чувства, только ощутив прикосновение. Шерифу не составляет труда поставить пленника на ноги, но тому не суждено дойти до лошади самостоятельно. Дыхание на мгновение прерывается, и Тарталья теряет опору под сапогами — Чжун Ли закидывает его себе на плечо, тут же поддерживая под ягодицы. Уже на подходе к восторженной толпе он легко похлопывает трофей по бедру. — Крепко связан — не сбежит, — Чжун Ли говорит слишком тихо, чтобы актёры смогли его расслышать. Пальцы связанных рук сжимаются до побеления костяшек. Какой-то частью рассудка Тарталья понимает: не раз и не два он представал перед зрителями в подобном виде. И всё же, в этот раз слишком уж бросались отличия. Даже сквозь ткань рубашки Чайлд чувствует, насколько тело Чжун Ли нездорово горячее. — Вы можете быть свободными. Весь город свободен отныне и навсегда, — даже не запыхавшись, уже громче обращается он к людям. — Как ваш шериф, даю слово: преступник будет доставлен в мой новый офис и заточён под стражу. В этих диких, Богом позабытых местах нет места правосудию. Липкий страх подступает к глотке Тартальи, он напрягает мышцы пресса и неосознанно приподнимается, когда слышит свой приговор. — На рассвете завтрашнего дня этот бандит будет повешен. Хватка на бедре Тартальи усиливается. Немудрено, если на следующий день на коже его проступят синяки в виде пальцев. — Я лично исполню приговор. «Это не просто угроза», — ведь «добро» всегда должно побеждать «зло», не так ли? Жар приливает к голове, виски пульсируют от несправедливости. В этом перфомансе день и ночь обыгрываются при помощи прожекторов. В следующий раз, когда свет на локации погаснет и снова зажжётся, жизнь этого главаря бандитов будет окончена. «Панталоне, ты не хочешь чего-нибудь сказать?» — создаётся впечатление, слово с появлением в сюжете шерифа рассказчик негласно передал ему все свои полномочия. Тарталье следует перестать думать о других и позаботиться о собственной шкуре. Сердце пропускает удар, когда Чжун Ли спускает его с плеча, чтобы тут же снова подбросить. Такую сцену можно увидеть разве что в фильме, но никак не в реальной жизни. Ширины спины лошади хватает, чтобы Чайлд ощущал себя достаточно комфортно. Его перекидывают через лошадь как какой-то мешок или груз — ни в одном Клубе в черте города невозможно испытать подобных ощущений. Без помощи рук Тарталья не способен как-либо подтянуться, он практически сползает назад, когда Чжун Ли рывком подтягивает его обратно. Забравшись в седло, шериф кладёт руку на запястья пленника, контролируя положение его тела. «Да не может быть, чтобы я был… обречён», — с первым шагом коня по песчаной дороге приходит осознание: никто не собирается помочь ему сесть в седло по-человечески. В неудобной позиции, со свешенной головой уже через несколько секунд Тарталью начинает укачивать. Специфический животный запах, мелькающие перед глазами здания в стиле Дикого Запада — в состоянии полубреда он вдруг понимает, что не хочет покидать это место. Не может быть, чтобы его герой был на пороге смерти. Зная Панталоне и его любовь ко всему необычному, громкие слова шерифа были ничем иным, как попыткой запугивания. Чжун Ли предполагал, что подобная «поездка» дастся Тарталье тяжело. Завидев багровые кончики ушей, он останавливает коня и спешивается, аккуратно снимая нелёгкую ношу. Сажает Чайлда на ближайшую декорацию — какой-то деревянный ящик, — и достаёт сразу две фляги. Он не развязывает ему руки, нет. Волей-неволей заставляет вытягивать шею, чтобы тянуться к заветному узкому горлышку. Когда холодная, свежая вода впервые омывает пересохшие губы, Аякс чувствует себя таким счастливым, будто снова защитил диплом на «отлично». Как дикий зверь, дорвавшийся до оазиса, он удерживает флягу зубами и не позволяет Чжун Ли лишить его этого благословения. Чтобы продлить минуты своей обречённой жизни, можно и поступиться гордостью. Водой из другой фляги мужчина умывает ему лицо и шею. — Даже преступники имеют право попасть на тот свет в своём лучшем виде, — отшучивается Чжун Ли. Перерыв не входил в сценарий и был целиком и полностью его инициативой. В конце концов, их обоих пригласили на перфоманс в качестве «тестеров». Эта передышка жизненно необходима игрокам, что в будущем возьмут на себя ту же роль, что и Чайлд. — Что? Ты не согласен? Его слова сквозят неприкрытым издевательством: что-что, но преступный стаж самопровозглашённого шерифа превышал стаж Чайлда в десятки, если не сотни раз. Если Тарталью казнят на рассвете, этот город окажется обречён. Он не успеет, он не сможет доказать виновность Чжун Ли в преступлениях, в коих обвиняют его самого. Да и кто поверит человеку, банда которого, если верить театру теней, была кошмаром для всех бедных горожан? В размышлениях о будущем Тарталья усмехается и прикрывает веки, чтобы прочувствовать каждую секунду кратковременного отдыха. Кажется, что те несколько глотков воды только больше раздразнили его жажду. — Уж лучше быть мёртвым, чем жить в городе с таким шерифом, как ты. Тело Тартальи подрагивает в бессильной ярости. Он переводит дыхание и немного перезагружает голову, с новыми силами готов продолжать этот бой. Его воинственное настроение не может не радовать глаз, негативные эмоции позволяют реагировать на всё происходящее намного острее. Чжун Ли садится на одно колено, становясь с Чайлдом примерно одного роста. Заглядывает в голубые глаза и тут же вытягивает руку, сжимая влажноватые щёки. Губы пленника всё ещё блестят от воды — самообладание шерифа трещит по швам, он тянется вперёд, чтобы слизать драгоценную влагу. Быстро одёргивает себя — нет, только не сейчас, не прилюдно и при случайных свидетелях. — Хах, — его улыбка излишне мила и совсем не подходит волку в овечьей шкуре. — Я почту за честь исполнить твоё желание, Чайлд Тарталья.