Хотеть не вредно

Чертов медовик, будь он неладен, преследовал его всю дорогу до дома. Представлялся раскинувшийся на кухонном столе Сашка, в одной рубашке, наброшенной на плечи. Почему-то, именно в Лешкиной. И он сам, Леха, который кормил его с руки тортом, а потом наклонялся и слизывал с живота сладкие крошки. Хотелось запустить руку в штаны и поправить яйца. Волков нервно сжимал руль и, чтобы отвлечься, трещал обо всем на свете. Алекс не отставал. Оказалось, достаточно хотя бы заикнуться о его работе или какой-то музыкальной фигне, и этот поток было уже не остановить. Вот уж скромничек. — ...буду жрать одну картошку, но на концерт попаду! И что ты думаешь? Слушай дальше, — сверкая глазами, вещал Сашка, — достал билет, пришел. Акустика — дно, зал отвратительный. Публика тоже, ну, такое… — То есть? Телефоны, что ли, понавключали? Типа певцам мешают или что? — не понял Леха. Мельком глянул на пассажира. Тот сжал губы в тонкую линию и многозначительно уставился в ответ. — Нет, певцам они не мешают, — недовольно протянул Алекс, — их вообще со сцены не слышно, если оркестр жарит… Не, я с позиции зрителя. Весь час шур-шур своими конфетами! Кто, я тебя спрашиваю, кто приходит в филармонию пожрать конфет, а? Лешка кривовато улыбнулся. Сашка потряс головой, как норовистый конь гривой, и даже глаза закатил. — О чем я? А! Короче, сел я, жду. Выходят они на сцену, — он вдруг замолчал, нагнетая, — и? — И? — улыбаясь, сам не зная чему, подыграл Волков. — Они привезли второй состав, — могильным голосом сообщил Сашка. — Ни этого их крутецкого тенора… Ни баса, ради которого я пришел. Нет, ты представляешь? Леха не представлял. Но судя по тому, как Алекс взмахнул рукой и обреченно уронил ее на колени, опыт действительно был пренеприятный. — Что, так уж плохо было? — поинтересовался он после небольшой, скорбной паузы. Сашка отреагировал моментально: — О, нет-нет, ты что! Конечно, нет, — рьяно возражал он и даже удивлённо хихикнул, мол, как такая мысль вообще могла в голову прийти? — конечно, это не было плохо! Это же… Это же! И он уставился куда-то вверх и даже приподнял руки, словно в ожидании божественного света, который вот-вот снизойдет на грешную землю. — Но это было не то. Совсем не то… — он вдруг положил ладонь на ногу Волкову и уставился на него своими здоровенными глазищами. — Ты вообще представляешь, какая это редкость? Волков проклял красный свет и эти прозрачные глаза, и горячую ладонь на своей коленке. В паху снова все закаменело. Он уставился на Сашку, который выжидательно замер. Лешка облизал пересохшие губы. — Р-редкость? — прохрипел он, пытаясь прогнать из головы все эти кондитерские фантазии. — Да, это же октавист, большая редкость, большущая! Такой голос! — восторженно сообщил не ведающий покоя Сашка. — А услышать его вживую? Он тяжело вздохнул, убирая руку. Волкову тут же стало ее не хватать. — Не повезло, — разочарованно подытожил Алекс. С этим Лехе было трудно поспорить. Не, яйца поправить очень хотелось. Этот парень его в могилу сведёт. Ну, или с ума. — Уболтал тебя, — голос звучал как-то виновато. Лешка вперился взглядом в дорогу, чтобы не отвлекаться на этого инкуба, но боковым зрением видел, что тот смотрит на него. Так, как он умеет, небось. Что кровь аж в ушах стучит. — Не стесняйся меня останавливать. Меня иногда заносит, — и опять этот извиняющийся тон. — Все нормально, — заверил его Лешка, и даже решился на ответный жест: быстро пожал коленку и сразу же одернул руку. — Мне интересно, правда. Что за глупости? Осторожности эти все… Но стоит хоть немного поднажать… Пугливый же, как олень в свете фар. Волкову давно не приходилось так аккуратно вокруг мужика танцевать. Как будто девчонку домой заманивает, честное слово. Не то чтобы он заманивал девчонок, конечно же. Но Славик вечно ноет о своих амурах, и, ей-богу, Леха такими темпами и сам спецом по бабам станет. Да-а, Сашка этот… Та ещё задачка. Ничего. Лешка всегда любил заковыристые проекты. Из бардачка торчала рекламка каких-то тренировок, которую ему впарили в зале, и, глядя на нее, Алекс как-то съехал на спортивную тему. Волков не был против, совсем наоборот. Заболтался так, что опомнился, уже рассказывая о маленьком Славке: — Тогда, конечно, не было такого раздолья… Но гири от отца остались. Опять же, турник во дворе. Короче, было бы желание. Да не… — он отмахнулся и даже головой печально помотал. — Славик всегда был больше про пожрать. Какие там гири, когда сеструха опять пирогов с картошкой напекла, ну? — Его можно понять, — весело заметил Сашка, — я сам силовые не особо люблю. А вот побегать, это можно. Волков согласно хмыкнул. — Я загнусь совсем без нагрузки, — признался он, — это ж кайф, когда аж горит все. Чтоб прям до тремора! И он для пущего эффекта сложил ладонь в кулак и этот самый тремор изобразил. И вдруг подумалось, что как-то он, Леха, больно разгулялся. Обычно не спешил посвящать своих мужиков, особенно случайных, в дела семейные, а тут понесло. И главное — ответной откровенности так и не последовало. Бывают такие люди, ты битый час беседы ведешь обо всем на свете, прикольно шутишь, вам весело и хорошо, а потом понимаешь, что о самом человеке так ничего и не узнал. Кто он вообще, откуда, как живёт, с кем? И даже когда разговор свернул ко всем этим пищевым извратам (не к ночи упомянуты), и Волков поинтересовался, давно ли Сашка с мясом завязал и почему, тот только плечами пожал: — По ряду причин. И все. Замолчал. Вот оно как. По ряду причин. Да не, обложка-то была что надо. Леху к этой обложке как магнитом тянуло. И не идиот вроде, вон как бодро лопочет. Хорошенький, увлеченный своим делом птенчик. Чего ещё желать? Когда к дому наконец подъехали, уже стемнело. Морось эта, дурацкая, так и не прекратилась, да ещё и подмораживать стало. Волкова как-то повело, он даже занервничал. Все думал, вдруг Алекс опять перетрухнет и заладит свое «Алексей...», с этой укоризненной ноткой. А то и вовсе сбежит. Но нет, хвала небесам, даже не заикнулся ни о чем таком. Живём! Пропустив гостя вперёд, Лешка наконец исхитрился и поправил-таки стояк в темноте подъезда. Эти кошки-мышки его точно до ручки доведут, уже не то что член, даже зубы сводит. И чего его так торкнуло? Вроде не так уж и давно… Не иначе какая-то хитрая гейская аура всему виной. Бывают же мужики! Один взгляд и прямо, ух! За горло! Вернее, за яйца. — Оу, у тебя… — Сашка заглянул с порога коридора в гостиную, — уютно… Любишь минимализм? Закрывая за собой дверь, Леха чувствовал себя не хуже того дрессировщика, что заходит к тигру в клетку. Весь на взводе, но чувство классное. Только вот непонятно, кто из них тигр. Он помог гостю раздеться, тапочки там, все дела. Минимализм Волков и, правда, уважал. Его холостяцкая хата была предметом его гордости и горячей любви. Может, и несильно большая, не такие хоромы, как у Палыча, но все-таки. И кресло свое, гнутое, и лампу, нависающую на длинной металлической ноге над диваном, и даже низенькую кровать без всяких там ножек-хреножек и изголовий, — он обожал. Танька иногда жаловалась, что не хватает цветов, деталей, чего-то красивого, норовила притащить какие-то свечки-вазочки. Единственное, что он позволил — это кактус. Суровый, мужской, неубиваемый. Пока гость разглядывал книжный стеллаж, Волков все прикидывал, как бы его расслабить? Как подъехать, чтобы Сашка не шуганулся? Надо же как-то и атмосферу задать. Ха, атмосферу! Ну точно, как будто девицу обхаживает. Пацанам рассказать — не поверят. Ну, коли уж музыкант… Выбор вроде как очевиден. Он пошарился в компе, нашел какой-то плейлист из разряда «сто лучших...». Когда из колонок зазвучали струнные (они ведь?), Сашка сморщился, как будто лимон съел. — Что? — глядя на мину, которую тот скорчил, смеясь, спросил Лешка: — Что такое? — Это… Такая попса, — полушепотом выдал Алекс, веселясь почему-то ещё больше. Лешка глянул на экран и хмыкнул. Кому и Вивальди попса. Чего такого-то? Сто ж лучших. Он прислушался, покатал эту мысль и выдал: — Ну, живенько так, да. Рядом уже нарисовался Алекс, вопросительно глядя то на экран, то на Волкова. — Ты не против? — спросил он, уже склоняясь к клавиатуре. — Поставлю что-нибудь, послушаешь. Леха не возражал. Пока ценитель искусства возился с треками, он сгонял в ванную, набрал в рот ментоловой полоскалки и сплюнул. В зеркало попялился, остался доволен. Обещание не приставать аннигилировалось к этому моменту с концами. В комнату уже возвращался с двумя стаканами. Плеснул вискаря на два пальца, чтобы его музыкант оттаял немного. Чутка этого дела, так, для настроения, никогда не повредит. Ещё раз мысленно подивился, какие кренделя он вокруг этого мальчишки выделывает, но потом тот склонился над компом, и Лешка залип на подтянутый зад. Все возражения отпали. — Послу… Ох, это мне? — Сашка заметил стакан и в ответ на кивок Волкова только покачал головой. Извиняясь? — Спасибо, не нужно было. Я же не пью. — В смы-ысле… — медленно протянул Леха. — Совсем? Алекс только пожал плечами, то ли смущенно, то ли виновато. Новости, однако. Что ж, хреново. — Минералки? — чувствуя себя дураком, предложил Волков. — Потом, — отмахнулся Алекс, — послушай сначала. Леха, так и держа два бесполезных стакана, уставился на экран. Что ещё оставалось? — Римский-Корсаков, — деловито сообщил трезвенник с каким-то странным азартом, — ты точно эту вещь у него слышал, она у всех на слуху. Но! Все привыкли к струнным, да? А здесь — мужской ансамбль. ...пауза. — А капелла, — и объявил это так, словно сейчас в комнату войдёт британская королева, ну, или там, президент, не меньше. Леха поймал себя на том, что разулыбался, глядя на этого одержимого. Чужой восторг, все-таки, штука заразительная. А потом начали петь, и Лешка пропал. Причем пропал он не столько от музыки, сколько от… Вида? Чувства? Ощущения самого Сашки. Который светился, сиял, неотрывно глядя на него своими огромными, бездонными, как два колодца, глазами. — Слушай, — улыбаясь, по-сумасшедшему лихо, задорно, одними губами произнес он. И его руки начали выделывать что-то невообразимое. То ли танцевать, то ли подмахивать сильным (слабым? Леха не разбирался в этом) долям, то ли ещё что. Он вдруг сделал странное движение, как будто рисуя в воздухе запятую, и опять прошептал: — Вот он, вот октавист… — и замер, чуть склонив голову, ни на минуту не переставая улыбаться, словно какой-то блаженный из старой сказки, — Лешка, ты слышишь? Волков не мог не слышать. В ушах стоял этот восхищенный, бархатный шепот; а глаза только и видели, что кудрявую челку, серые глаза, ей-богу, мерцающие каким-то мистическим светом, руки, которые порхали в воздухе, выделывая непонятные вензеля. Лешка и сам не заметил, как приоткрыл рот, алчно рассматривая это наваждение. Последний раз его так штормило лет сто назад. С Эдиком. Те ещё американские горки были. То ебались, как черти, то орали друг на друга, брызжа слюной и хватая за грудки. Чего орали? Почему ругались? Что это было, ревность? Разность характеров? Воспитания? Изводили друг друга полгода, а потом все прошло. Надоело. Обрыдло. Голова устала или телу приелись все эти химико-оргазмические качели? Стало скучно и пресно. Эдик ещё и встретил кого-то… Сейчас Лешка чувствовал похожий мандраж. Тогда все как-то списалось на возраст, а сейчас? Что за одержимость? Алекс-то и на Эдика совсем не похож. Помешанный на своем, да, но как-то по-хорошему. И кажется до ненормального нормальным. Спокойным и неприступным, как скала. Сашка улыбался, склонив голову, слушая, как переплетаются чудны̀е голоса, а Волков никак не мог понять, почему его так тянет к нему. Что-то настойчиво зовёт, манит. Словно есть в нем что-то для него, Леши, нарочно сделанное. И это «что-то» Лехино тело чует за версту. Он вдруг понял, что если прямо сейчас, в этот вот момент не будет кожи к коже, не случится сплетенных ног, прижатых друг к другу бедер — он сойдёт с ума. Свихнется, потому что так просто нельзя, нельзя хотеть кого-то до темных мух перед глазами, до трясущихся пальцев. Потому что тянет, ноет, зудит, просит, требует, и иди ко мне, иди ко мне, иди, иначе я потеряю рассудок. Иди сам, иначе это сделаю я. И тогда я уже не смогу остановиться. — Иди сюда, — сказали непослушные губы. Волков не слышал музыку, пение, собственный голос. Все как-то поплыло, рассеялось по краям, и остался только он, Сашка, в самом центре. Яркий, ясный. Четкий контур в хороводе мутных картинок. — Леша? — Сашка удивленно приподнял брови (почему? Как это может его удивлять?), когда Леха медленно двинулся на него, переставляя ватные ноги. Не глядя, дрожащими руками пихнул стаканы куда-то на столик и вплотную подошел к Сашке. — Чт… Что ты делаешь? — неверяще улыбаясь, зашептал Алекс. Попытался шагнуть в сторону, но рука Волкова уже скользнула ему на пояс. Широкая ладонь легла на поясницу. — Леша? Волков подался вперёд, наклонился, втянул носом воздух возле самой шеи. Животом он «слышал» чужое дыхание, и от этого обалденного чувства самому вдруг стало не хватать воздуха. — Так, достаточно, — Сашка уверенно взялся за Лешкины локти, пытаясь отстраниться. Волков прижался еще сильнее, пальцы скользнули с поясницы ниже, по копчику. — Ну ты и лось, — опять хихикнул Алекс, отпихивая внезапно хваткого Леху от себя, — здоровенный. Он упирался руками, не давая Волкову прильнуть к себе так, как тот хотел; крутил головой, уворачиваясь от настырного носа, который грозил то уткнуться в ухо, то зарыться в волосы. А Лехе хотелось прижать к себе, сплющить, слиться. Потому что вот же оно… Теплое, живое, не надышаться им, сожрать со всеми потрохами и то будет мало. — Леша… Алексей, — Сашка, непреклонный, снова упёрся руками, отталкивая. — Это уже не смешно. Волков сжал пятерней бедро, вжался стояком между чужих ног. — Тебя это веселит? — захрипел он, потираясь носом о шею, которая норовила ускользнуть в любой момент. Запустил свободную руку в волосы, схватил за загривок, удерживая на месте. — Разве это смешно? Неужели ты этого не чувствуешь? Хотел пошутить, легко и игриво, а получился упрек, да ещё и с угрозой. Почти зарычал, обтираясь, толкая вперед, вперед, к дивану. Мало, мало, как же этого всего мало, недостаточно. Катастрофа. — Ле-ша, — Сашка завозился под таким натиском, попытался увернуться, вырваться, но Волков, чувствуя сопротивление, только усилил хватку. Держал за шею, тисками сжимал бедро, прижимая верткое тело к себе. Оба уже не мальчики, но то ли Лешке больше повезло с комплекцией, то ли не ожидал Алекс такой откровенной, грубой силы, но только Волков пер как танк, толкая Сашку перед собой, как будто тот весил всего ничего и не упирался на каждом шаге всем телом. Толкнул его на диван, рухнул следом, седлая, сжимая бедра своими. Тут же потянулся к губам, зарываясь пальцами в пушистую шевелюру. — Алек… — Сашка крутанул головой, уворачиваясь от настырных губ. Крепкая хватка тут же развернула обратно. — А-Алексей. Прекрати, перестань. И все твердил свое «нет» и «нет», хватаясь за широкие кисти, пытаясь отодрать от себя, отвернуться. Волков, как в тумане, ловил ускользающие губы, изголодавшись, охотился за неуловимым ртом, промахиваясь раз за разом, нацеловывая щеки и нос, виски, даже веки, но это не то. Все не то. — Ну почему нет? — пьяно бормотал он, прижимая чужой лоб к своему. Хотя бы так, хотя бы делить дыхание, одно на двоих. Мало, мало, как же этого мало. — Что, я не нравлюсь тебе? В ответ Сашка тяжело вздохнул, и Волков поймал теплый, теплых выдох, проглотил его, застонав, потираясь кончиком носа о чужую щеку, как капризный ребенок требуя еще. — Не могу, — выдохнул Сашка, упираясь ладонями в широкие плечи, так и норовя втиснуть между их телами эту ненавистную дистанцию. — Не могу, извини. — Мы взрослые люди, — Лешка хватал губами все, до чего мог дотянуться. Целовал по линии роста волос, брови, скулы. Боялся даже на секунду разжать ладони, выскользнет же, вывернется ужом, испарится, упрямый. — Я свободен, ты ведь тоже, разве нет? Что в этом сложного? Он убеждал, уговаривал, а сам не мог надышаться. В ушах стучала кровь, в яйцах долбило молотом. Он опустил руки ниже, на шею, потянул ворот рубашки. Мысль расстегнуть пуговицы даже не пришла в голову, сжал хорошенько, рванул. Ткань затрещала, поддаваясь. — Леша, я не могу, — Сашка положил руки поверх его, — правда, не могу. — Не могу, не могу, — беззлобно повторил Леха, припадая к оголившейся коже, к ямке, к косточке. Зверея окончательно, захрипел от удовольствия, пробуя языком. — Заладил… Когда Сашка, вздохнув, уставился куда-то вверх, и шея уязвимо подставилась под неугомонные губы, Волков одурел от такого счастья. Сердце било в груди чечётку. — У меня не стоит, — слабо возразил Алекс, не отрывая взгляда от потолка. Леха почувствовал было как что-то неприятное завозилось где-то на периферии, но то ли в висках, то ли в яйцах, то ли везде и сразу, так громыхало древнее как мир желание, что он не слышал и не хотел слышать, и не мог слышать уже ничего. В ответ только сильнее вжался болезненным стояком в Сашкины бедра, раздирая несчастную рубашку. — Алексей, у меня не стоит, — раздалось где-то далеко, туманно и не по-настоящему, — никогда. Совсем. От вида сухого, поджарого живота Лешку повело. Ему на лоб легла теплая ладонь, попыталась оттолкнуть, но он перехватил ее и со стоном засосал в рот длинные пальцы. Пробежал языком по подушечкам, посмаковал, подразнил, всосал до самого горла. Это не то. Этого слишком мало. Пряжка на ремне тихо звякнула, как благословила. Волков тёрся щекой о жёсткие русые волосы, уходящие дорожкой под резинку трусов, облизывал выступающие косточки, зарывался носом в теплое, прикрытое только тонкой тканью. Лишней, зачем она здесь? Глупая рука снова попыталась его оттолкнуть, и он поймал ее, сплетая пальцы со своими. В ушах гудело. В штанах пульсировал член. Скоро, скоро… Лешка со стоном оттянул ненужную материю в сторону, жадно припадая губами. Настырная ладонь снова легла на его макушку, напряглась, удерживая, сопротивляясь, но, ха! За все сокровища мира он не позволит себя остановить! Леха скользил голодным ртом, мял губами, сжимал и засасывал, помогал рукой, играл языком, пьянел, пьянел, пьянел… Вот сейчас, сейчас все будет… Ещё чуть-чуть… Скоро, скоро, и… Нет. Что? Правда ломилась непрошеной гостьей, отказываясь убираться восвояси. Чарующая картинка неумолимо рассыпалась на части; собственное оглушающее желание сталкивалось с беспощадной, жестокой реальностью. Где-то внутри ещё теплилось тягучее вожделение или, может, надежда, но в итоге и оно не выдержало неприглядной действительности. Волков выпустил изо рта мягкий член. Поднял глаза. Дурман сошел на нет, словно его и не бывало. Сашка сидел, уставившись в потолок, откинувшись на спинку дивана. Потом приподнял голову, глянул на Леху как-то устало, отвернулся, пальцами пробежал по Лешкиной шершавой щеке, поглаживая. Почему-то от этого жеста у Волкова внутри что-то заныло. — Что я делаю не так? — спросил он, рукавом вытирая подбородок.

***

Все это неумолимо отдавало пиздецом. С ним раньше такого никогда не было. Если он брал мужика в оборот, все случалось и точка. Конечно, был вариант отказа, но не так же. Сашка ретировался в ванную после Лехиных скомканных извинений. Вместо того чтобы надавать по башке (как сделал бы сам Волков) или просто уйти, добил коротким «в порядке» и отправил в окончательный нокаут этим своим: «Со̀ри за… Ты понял». Лехе и хотелось поправить свой грустный член, и почему-то не хотелось. Весь этот сюр пробудил в нем мазохиста. Себе он набуровил виски, Алексу сделал чаю. Пока возился с заваркой, молчал, предпочитая охреневать в тишине. Лехе было неловко. Стыдно. За свою невостребованную, какую-то подростковую похоть. За выдранные с мясом пуговицы на Сашкиной рубашке, на которую он пытался не смотреть. И почему-то за этот его странный взгляд тоже. Когда-то он, уже будучи первоклассником, перенервничал и посреди урока обоссался прямо в штаны, а потом отпрашивался у классухи домой, признаваясь в содеянном. Сейчас чувства были схожие. Между ними, посередине стола, как буй в нейтральных водах, поблескивал одинокой сахарной розочкой чертов медовик. Сашка задумчиво помешал чай, сделал несколько аккуратных глотков. — Вкусно, — вежливо улыбнулся он, — приятный сорт. Ощущение фантасмагорической хуйни накрыло Волкова с новой силой. — Трюфель. Называется, — прохрипел он, — с кусочками шоколада. Алекс посмотрел на него как-то иначе. Улыбнулся тоже по-другому. Ещё до того, как он заговорил снова, Волков знал, что тот собирается сделать. Лехе следовало остановить его, наверное. Извиниться там ещё раз, или ещё что. Он должен был сказать «ты ничего не должен мне объяснять, я сам полез» или «эй, все в порядке, это вообще не мое дело». Вместо этого Леха сидел молча, какой-то пришибленный и охуевший от случившегося, словно не стоял у него самого. Как вообще можно соотнести это дикое «не стоял» с молодым, охеренно привлекательным мужиком? Как? — Когда мне было одиннадцать, — начал Алекс, и Лешка малодушно замер, — я познакомился с ребятами. С целой компанией. Меня всегда тянуло к старшим. К моему собственному тогда удивлению, меня приняли. Лехино сердце ухнуло куда-то в желудок. Хорошие истории не начинаются с того, как маленькие мальчики связываются с взрослыми парнями. Если уж откровенно, и с того, что у здоровых мужиков нет эрекции — они не начинаются тоже. — Они часто нюхали какую-то дрянь, от которой всем было хорошо. Хотя «хорошо», конечно, не вполне отражает суть. Понятно, что я не мог оставаться в стороне, куда уж мне? — и он так невесело улыбнулся, что у Волкова в животе вдруг нарисовался и сделал смертельное сальто какой-то мерзкий, склизкий ком. — Это было нашей рутиной. Не буду вдаваться в детали. Годам к тринадцати я стал пробовать план. — Пробовать — что? — тихо переспросил Волков, сжимая запотевший стакан. — План. Травку, — пояснил Сашка, делая маленький глоток, словно вел светскую беседу. — Ещё через год, мои, м-м, друзья, назовём их так, дали попробовать мет. И это было… Он изобразил руками взрыв, растопырив пальцы, а губами произнес беззвучное «бум». У Лешки внутри все похолодело. Особенно, когда в следующий миг Алекс оголил зубы в подобии нехорошей улыбки. Ничего общего с его теплыми ухмылками в этом не было. Он и не знал, что это привлекательное лицо способно на такое. Откуда ему это было знать? Что вообще он знал об этом человеке? — Я понял, что это мое, — с каким-то садистским удовольствием протянул Сашка. — Что вот это — настоящая жизнь. Такой драйв, сколько энергии. Я фонтанировал идеями. Увлекся тогда музыкой, мог не отходить от инструмента днями. Мог не спать неделями. К сожалению, у этого состояния был побочный эффект: все заканчивалось, рано или поздно. Он помолчал, глядя на онемевшего Леху, а потом продолжил, очень легко и непринужденно. И от этого тона на шее Лешки аж волоски привстали. — Но ведь у меня были друзья, — беспощадно вещал Сашка, помахивая своей красивой рукой в такт словам, — что за товарищ бросит друга в беде? Волкову пришлось прокашляться. Слова норовили застрять прямо в глотке. — Что… Что ты делал для них? Дети… Это всегда триггерило его. Было больной темой. А как не быть, когда они росли как сироты при живом отце? Он помнил (или воображение услужливо дорисовало?) худющую Таню, замызганного Славу. Выглядели как три оборванца, ели как попало, одевались в то, что перепадало от сердобольных соседей. Если бы не Фридушка, старушка, про которую говорили, что когда-то ее семье принадлежала вся их квартира, неизвестно, что бы с ними стало. А так выжили как-то, выросли. И даже не вляпались в какую-нибудь херотень, навроде той, о которой сейчас говорит Алекс. — Разное. По-мелочи в основном. Подворовывал… Не суть. В какой-то момент и этого стало не хватать. Мне было нужно что-то посильнее. Дальше, думаю, ты и сам уже понял. Волков понял. Или нет — он не разбирался в этом всем, не знал, в чём разница между кокаином и героином. Об этом ли вообще речь? Или есть что-то ещё хуже? Какой-то из них нюхают, другим колются? Или нет? Необязательно? Есть разница? Подробности знать не хотелось. Он и так узнал достаточно. — Сколько лет? Всего… — выдавил он из себя. — Одиннадцать в сумме. Плюс-минус, — Алекс сделал несколько больших глотков, осушая чашку. — А родители? — снова односложный вопрос. — Мной особо не занимались, — пожал плечами Сашка, — не их вина. Они работали. По сменам, оба. Уставали так, что моя скука дурацкая, то, что я был предоставлен сам себе… Знаешь, как это бывает. Сыт, одет. Крыша над головой. Ещё и бабушке хуже стало: у нее деменция. Весело. Им и в голову не приходило, как я проводил дни. Даже когда попросил пианино, они не поняли. То, что у моих… Творческих приходов не вполне здоровая природа… Откуда им было знать про все это? Их же иначе воспитывали, они и жили иначе. Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Ждал ответа или с мыслями собирался — непонятно. У Лехи язык присох к небу. Ему хотелось, чтобы Алекс рассказывал дальше и чтобы оставил эту тему в покое и не возвращался к ней. Как болячка, которую методично дерешь, хотя этого делать вообще не стоит. Ящик Пандоры. — С их графиком не палиться было несложно, — вдруг снова заговорил Сашка. — Отец все понял, только когда уже синяки у меня увидел. И это было… Феерично. Такие истерики. Меня закрывали, запирали. Бабушка выпускала, добрая душа, стоило им уехать. Она всегда была слабым звеном. Я пользовался этим. Знал, где она хранит свою пенсию, и этим пользовался тоже. Главное было — улизнуть, добраться до товарищей. Товарищей, — он показал кавычки в воздухе, криво улыбаясь, — они выручали, конечно же. Солидарность, если хочешь. Леша попытался сглотнуть ком в горле. Не получилось. Вспомнился неуместный анекдот про то, что среди алкашей не бывает расистов. — Как ты… Как это... Закончилось? — сухой язык ворочался с трудом, но о том, чтобы глотнуть виски, даже не подумалось. Он почему-то не мог оторвать взгляд от Сашки. Смотрел и смотрел на это приятное, внезапно совсем незнакомое лицо. Тот сцепил руки в замок и положил на стол. Походил бы на какого-нибудь менеджера по персоналу с этой своей дежурной улыбочкой, если бы не раскуроченная рубашка. — Как-то я очнулся у нас дома и выполз в коридор, не помню уже, зачем. На разведку, наверное. Я тогда был… Одна кожа. Остов, а не тело. Очень худой, очень. Все ныло, меня колотило, сил не было, в башке… — он вдруг махнул рукой, как будто отмахнулся, — короче, это всегда было очень больно. Отец увидел меня и… Папа был работягой. Настоящим, во всех смыслах. Амбал под два метра, ручищи, мышцы. Здоровенный мужик. И вдруг этот огромный мужик, глядя на меня, начал плакать. Вот прямо плакать, по-настоящему. А потом вдруг прислонился к стене, уперся в нее головой, раз, второй. Третий. Когда до меня дошло, что он делает, стена уже была красной. Там ещё лампочка в коридоре такая тусклая была, да и я в том состоянии… Еле соображал. Я попытался оттащить его, но куда мне? Где он, и где я? Рук не чувствую, ноги не держат ни хрена. Начал кричать, звать на помощь, самого шатает, штормит, висну на нем. И ору. Он вздохнул. Подпер подбородок кулаком. Лешка уставился на красную нитку у него на запястье. — Прибежала мама. Бабушка. Невесть какая подмога, но втроем мы его оттащили. Знаешь, на этом этапе мне было уже глубоко похер на свою жизнь. Очень глубоко. Я не знаю, в какой момент это случилось, но… Факт, — он приподнял брови и поджал губы, как бы говоря, мол, се ля ви. Все эти простые жесты почему-то выглядели чудовищно на фоне произнесенных слов. — Но я посмотрел на них тогда… На них троих. И понял, что если кто-то из них из-за меня… Вот прямо так? Нет. Так нельзя, — он покачал головой в подтверждение своих слов и повторил: — Так нельзя. Волков облизал сухие губы. Мысли он тщательно гнал от себя, обдумывать и представлять не хотелось. Дежурные фразы не шли, но, к счастью, Сашке они и не особо требовались. — Я сказал, что пойду лечиться. Не знаю, где они нашли деньги, — продолжил тот, водя пальцами по краю своей пустой чашки. — В клинике я провел почти год. Боялся выходить оттуда, очень боялся. Сколько тебе лет? Волков с трудом разлепил губы: — Тридцать пять. — Да? Я думал, ты старше… — отвлеченно пробормотал Сашка. — Папе было сорок пять. Пока я восстанавливался, его не стало. Я уверен, он прожил бы больше, если бы не все это. Когда я вышел, сразу заболела мама. Бабуля совсем умом тронулась. С деменцией всегда так, начинается медленно, а потом как под откос. Ну и… Все. Как я мог их оставить? Уже никак. Леха сжимал свой стакан, к которому так и не притронулся, и не знал, что сказать. Он устало потёр переносицу. Все это такое дерьмо. Есть вообще где-то семьи, у которых все не только снаружи красиво и легко? Где эти счастливые люди из рекламы соков и быстрых завтраков, где они? — И сколько ты уже не… Сколько… Сколько ты… — он попытался оформить мысли в слова, но получилось как-то не очень. Сашка призадумался, нахмурившись, постучал пальцем по губам. — Почти шесть лет, — наконец сказал он. Волков нейтрально замычал. — Получается, тебе сейчас… — Что? — не понял Алекс. — Тебе сейчас двадцать… — Тридцать. Почти. Почти тридцать лет. Если бы Леха был бы ещё в состоянии охреневать, он бы это сделал. Есть такие люди… Как там говорится? Маленькая собачка. Щенок до старости. А он ещё считал его ровесником Славика. Внезапно все эти эпитеты, которыми он мысленно награждал Сашку, стали до ужаса неуместными. Все эти зайчики-птички, смазливые мордочки. Волков вдруг по-другому посмотрел на этот открытый взгляд. И на разворот плеч. И вспомнил уверенную походку и то, как тот держался. Леха был уверен, что между ними целая ментальная пропасть, что он сам выступает в роли старшей, более опытной половины, а оказалось… Лешка попытался разбавить чем-то тишину, но собственное внезапно проснувшееся косноязычие не дало это сделать. Получалась какая-то белиберда: — Так ты поэтому… Мясо там… Не пьешь... Сашка вел себя очень непринужденно. Как будто весь этот разговор… Боже, этот разговор. Почему он вообще рассказал это все? Зачем? Они же знакомы меньше двух суток. Как теперь Лехе это все забыть? Как стереть из памяти эти подробности десятилетней давности, от которых аж… от которых... — Да. Не пью. Не курю, мясо не ем. Не трахаюсь, как видишь, тоже, — пошутил он. Или нет. Не пошутил. Господи. Тогда почему такой весёлый тон? Как он может так говорить? — Это… Последствия? Или… — давился словами Лешка. — Не знаю. Это правда, я не знаю, — Алекс уставился на него этими своими глазищами, и Волкову захотелось отвернуться. Не к месту вспомнилось, как полчаса назад он елозил по нему, обтирался ноющим стояком о живот, о ноги, обо все, до чего мог дотянуться. Позор, какой позор. Он опустил взгляд и зацепился им за рубашку, где пуговицы были выдраны из петель вместе с нитками и тканью. Боже. — Когда меня выписали... — как ни в чём не бывало продолжал Алекс, — в общем, все должно было восстановиться через несколько месяцев. Мужскому организму в этом плане проще женского. Как видишь, что-то пошло не так. Волков наконец вспомнил про свой виски. Махом осушил стакан. Теплая дрянь. Не поморщился, потому что едва чувствовал вкус. Только тепло, разливающееся в животе. — Ты не пытался лечиться? — на удивление, после вискаря слова наконец сложились в удобоваримые фразы. — Я проходил обследование, — кивнул Сашка, барабаня пальцами по столу. Теперь он даже казался Волкову как-то старше. Может, это все освещение? Холодная кухонная подсветка… Не, чушь собачья. Это все в голове. Какая-нибудь фрейдистская, психоделическая хрень. — Сдал анализы. На первый взгляд, там, — Саша усмехнулся, стрельнув взглядом куда-то вниз, — все нормально. От его шутливого тона Волков весь как-то цепенел. В голове мигала красная надпись: «Неправильно!» Нет. Не просто неправильно. Одна сплошная ебанина, вот что это такое. — А на второй? — мрачно переспросил Волков, не в силах делать вид, что все нормально, и стереть со своей морды выражение тотального ахуя. — На второй взгляд? — Я прошел всех врачей сначала один раз, потом второй. А дальше... Какой смысл? Результат один и тот же. Подумал, что если само вернется со временем, хорошо. А нет… — он как-то снисходительно улыбнулся. — Это смешная плата, на самом деле. — Да, но… — Леха встрял. Внезапно, прорезался фальцет. Заткнулся. — В жизни ведь столько всего, Алексей. Помимо этого. Сашка улыбнулся. Нет. Теперь уже не Сашка. Александр. А он — Алексей, не Леша. Все верно. Потому что этот человек перед ним… Это кто-то совершенно другой. Вчера, когда Леха поперся за ним посреди ночи, купившись на смазливое личико, Алекс был для него даже не человеком. Телом. Двухмерной заготовкой с крепким торсом. После проведенного вместе дня в симпатичном мальчике (мальчике, да уж) вдруг появилось что-то людское. Необычные интересы, профессия. Чувство юмора, эта жажда жизни, увлеченность, которой он горел. Он вдруг стал объемным, живым, красивым во всех смыслах, и от этого его хотелось ещё больше. Хотелось так, на самом деле, что сносило крышу, и никакие тормоза не спасали. До недавнего времени. Теперь Лешка смотрел на этого мужика, и… Блядь. Чувствовал себя лохом. Он купился на фасад, за которым скрывается… За которым… Он уставился в стол. Оба молчали. Волков не знал, что говорить. Это все походило на какой-то спектакль. На стремный, дешманский сериал. Он понимал, что ведёт себя по-скотски, но не мог выдавить из себя ни слова. Все, что приходило на ум, было либо абсурдным, либо лживым. Что он должен сказать? «Ты молодец»? «Мне жаль»? Глупо. «Все будет хорошо»? Неуместно. А если не будет? «Ты прав, секс — не главное»? Но Леха не представлял, как можно жить без этого. Не главное, да, но ведь это такой пласт человеческой жизни. Какие отношения возможны без него? Пока он метался, перебирая в голове варианты, едва не пропустил тихое: «Пожалуй, я пойду». Волков словно прирос к стулу. Даже когда Александр протянул руку и накрыл его пальцы, сжатые, как оказалось (а он и не заметил), в кулак, Лешка так и сидел истуканом. — Был рад встрече, — прошелестел мягкий голос. — И знакомству. Леха сглотнул, избегая смотреть на этого незнакомца посреди своей кухни. Пялился в темное окно, глядя на собственное охуевшее отражение. Тот подождал ещё секунду, а потом отпустил Лешкину руку, встал. Послышался звук отодвигаемого стула, шаги. Возня в коридоре. Хлопнула дверь. Волков закрыл лицо руками. Нет, он все сделал правильно. Смазливых мужиков пруд пруди. Интересных людей еще больше. Будут другие. И вообще, разве бывают бывшие наркоманы? Оно ему надо? Как на бочку с порохом усесться. Он все сделал правильно. Плеснул себе ещё, выпил. Не идёт сегодня аж до тошноты, стоит поперек горла. Вискарь, что ли, паленый подсунули? Точно. Так и есть.