Может быть, когда-нибудь...

Незаметно для себя Максим привык, приходя в общагу, видеть склонённую над столом голову соседа. По вечерам тот частенько убегал к ученикам, приходилось репетиторствовать ради заработка. Макс уже знал, что отец Сергея, недавно умер, а мать вышла на пенсию и жила в маленьком военном городке, где в последние годы служил ее муж. Деньгами она сыну помогать не могла, разве что домашними заготовками. А еще вязала свитера и носки из серо-коричневой пушистой деревенской шерсти. В общаге было прохладно, и Сергей постоянно мёрз — конечно, в его тщедушном теле и мяса-то не было, не то что жира — поэтому свитера и носки он носил почти всегда, и в них был особенно похож на нахохлившегося воробья. Максиму как раз наоборот всегда было жарко, и одевался он нарочито легко. Что и вышло ему боком, когда внезапно ударили холода. В конце октября он свалился с жутчайшим гриппом. Началось все с головной боли и лёгкого озноба, которым Макс не придал особого значения, но к ночи стало совсем хреново. Его колотил озноб, да так, что аж зубы выбивали дробь. — Макси-им, у тебя не температура ли? — спросил Серега, нахмурившись. — Градусник есть? — Брось, какой, на фиг, градусник?! — Сейчас, подожди, — и сосед извлек из ящика коробочку-аптечку, собранную, судя по всему, заботливой мамой. Температура как раз была, и весьма нехилая. Сергей велел надеть носки и укрыться теплее, заварил из своих пакетиков какой-то травяной сбор и достал из запасов банку с малиновым вареньем. Уж насколько там это всё помогало, неясно, потому что с температурой Максим провалялся три дня, а потом был ужасно вялый и совсем не хотел есть. Серёга же сварил куриный бульон и упорно выпаивал Максима то им, то своим отваром, а ещё чаем с лимоном и малиной и не разрешал вставать. Крутился вокруг больного с озабоченным видом, словно мать родная. — Серый, ты слишком серьёзно ко всему относишься! Со мной дома так никогда не носились! Завтра уже на пары пойду. — Послушай, ты что, хочешь еще неделю валяться или осложнения заработать? Может вообще на сердце дать или на почки. Такая искренняя забота Максима умиляла. Сдвинутые серенькие бровки придавали соседу строгий вид, и это было ужасно трогательно. Так что оставалось только пить бульон и кислый чай, пока Сергей переписывал для него лекции, добытые у самых ответственных одногруппников. А в начале ноября зараза скосила и Сергея. Максим пришёл с пар и вместо привычной согбенной у стола фигурки увидел комок, съёжившийся на постели. Серо-зелёное заострившееся лицо и стучащие зубы недвусмысленно свидетельствовали о лихорадке. Не помогли ни отвар из листьев малины из заветного полотняного мешочка, ни парацетамол. Температура упрямо не падала, и Серый никак не мог согреться. Максим хотел вызвать скорую, но сосед так решительно замотал головой, что он согласился отложить это до утра. Девчонки надоумили растереть больного разведенной водкой, для чего Серого пришлось раздеть. Бледная кожа, худые руки-ноги, тонкая беззащитная шея — почти голый, он выглядел таким беззащитным и хрупким, что Максиму стало даже немного стыдно, будто за ребенком подглядывал. Он разогрел массажем руки и ступни, и наконец, решительно стащил с себя свитер и треники и забрался под наваленные сверху одеяла, прижав к себе тощенькое тельце. — Ща согреем тебя. Я ходячая печка, забыл? Ну и как там? Два индейца под одним одеялом не замёрзнут! Понемногу дрожь утихла, и зубы перестали стучать. Пригревшись, Серый расслабился в крепких объятьях и даже, наконец, задремал. Странно было лежать под одним одеялом, но Макс продолжал обнимать его, ладонью ощущая чечетку, выбиваемую горячечно бьющимся сердцем. Стриженная макушка щекотала ноздри, а исходящий от неё запах был каким-то очень домашним. Острые лопатки, как маленькие крылышки, вдавливались в грудь. Невесть откуда возникло желание защитить. Так бывает, если случится найти щенка или котёнка, птицу с подбитым крылом. В душе поднимается волна чего-то нежного и тёплого, и понимаешь, что не бросишь, спасёшь, потому что ты большой и сильный, и в тебе нуждаются. Максим так и не смог уснуть. Лежал, прислушиваясь к сбивчивому дыханию и ощущая жар лежащего рядом тела. К утру температура немного спала, но все ещё оставалась высокой. Максим прогулял универ, не мог же он в самом деле уйти и оставить больного соседа одного. Неумело орудуя в кухне, он сварил какой-никакой бульон и разболтал протёртую клюкву из запасов матушки Воробьёва и усердно поил его, слабо улыбающегося. Вечером снова стало хуже, и пришлось всё-таки вызвать скорую. Уставшая на вызовах фельдшер измерила температуру и давление, сделала какой-то укол и сказала, что вирус в этом году особо злостный, полгорода скосило. Велела звонить, если на четвёртые сутки не спадёт температура. Максим решительно сгрёб Сергея в охапку и перенёс на свой широкий диван. Сам устроился рядом, чтобы согреть, если будет необходимость, не вставая, контролировать температуру, как было велено, и подавать питьё. Все эти оправдания он несколько раз проговорил себе мысленно и Серёге вслух, чтобы не признаваться в истинной причине — ему до зуда хотелось снова почувствовать тепло этого хрупкого тела рядом с собой, снова вдыхать чистый запах детского мыла и прижиматься губами ко лбу, якобы проверяя, нет ли жара. Во сне то ли от близости чужого тела, то ли приснилось что-то, но у Максима случился стояк. Казалось бы — обычное дело. Но это когда спишь один или с девчонкой. А тут, когда он проснулся по будильнику измерять температуру, это изрядно шокировало. Он попытался отодвинуться, но Серёга в поисках тепла снова вжался в него, и оставалось только надеяться, что он не заметил такого смущающего обстоятельства. Прислушиваясь к ставшему более размеренным дыханию, Максим все же выполз из-под одеяла, плеснул себе воды из остывшего давно чайника и присел на пустующую вторую кровать. Не хватало ещё таких чудес — возбудиться в постели с больным соседом. — Макси-им! Можно воды, пожа-алуйста? — раздался в темноте тихий голос, похожий скорее не шепот. — Да, Сейчас. Ты как? — Не знаю. Муть какая-то снилась. И пить хочется. Максим налил в кружку теплый морс из одолженного у девчонок термоса. — Подними голову. Давай понемножку, не облейся. Когда Сергей снова откинулся на подушку, Максим тронул губами его лоб — еще горячий. — Замучил я тебя, да? — Да брось. Забыл, как сам со мной носился? Что-нибудь ещё хочешь? — Ты… ты можешь опять рядом лечь? Мне так засыпается лучше. Если ты не против, конечно. — Да уж чего для друга не сделаешь?! — Максим прилег с края, чтобы не касаться. Ни к чему это. Совсем ни к чему. Выздоравливал Серёга долго. В его тщедушном теле силёнок было немного, и, как выяснилось, в детстве он много болел, да и наследственность была не из лучших. Вечерами они разговаривали в темноте, потому что от яркого света больному резало глаза, и Максим узнал, что крепкий и по всем показателям здоровый отец, кадровый военный, женился на юной учительнице музыки. Их помотало по гарнизонам, служили и на Крайнем Севере, и в Таджикистане, и от таких перемен климата у матери развилась астма. А еще Сергей рассказал, что у него был старший брат, который родился с пороком сердца и, несмотря на все старания, умер в возрасте тринадцати лет. Это еще больше подкосило мать, и только спустя восемь лет она решилась на новую попытку. Так что, когда он родился, матери уже было за сорок, а отцу и вовсе под пятьдесят. Конечно, тот мечтал, чтобы сын тоже стал военным, но со своим хилым здоровьем Сергей точно не прошёл бы медкомиссию. Когда он учился на втором курсе, отец скоропостижно скончался от инфаркта, а мать до сих пор не могла пережить и эту потерю. Еще бы, около сорока лет вместе. Так что Серёга считал себя в доме за старшего. Хотел перевестись на заочку, но мать запретила. Он мотался к ней в военный городок при первой возможности и старался сам себя обеспечивать, а то и матери посылать хоть немного. С каждым проведённым вместе днём Максим всё сильнее привязывался к соседу. Его до какого-то внутреннего звона трогали эти тонкие запястья, торчащий на худенькой шее позвонок, острые коленки под домашними трениками. До сих пор ему и в голову не приходило о ком-то заботиться, а теперь хотелось сделать что-то, чтобы облегчить Сергею жизнь. — Знаешь что, раз ты у нас готовишь, я буду убирать. И посуду мыть. А то я совсем тебя заездил с бытовухой. — Вот ещё! Не вздумай меня жалеть! — Это не жалость, а шефство. Ты ж вообще не отдыхаешь, а еще эти твои ученики! Надо хоть гулять иногда. — Я и гуляю, пока к ним иду. Кстати, из-за болезни пропустил столько уроков, жалко. — Ты, главное, выздоравливай. Там разберёмся, — Максим с трудом удержался, чтобы не погладить разлохматившуюся голову.