Похорони меня

Почему существует трагедия? Брызги крови на белой простыне, рукоплескание публики, извержение рвоты после полуденной пьянки, мучительные терзания, рождение и смерть… Так почему существует трагедия? Все просто: потому что вы полны ярости; а почему вы полны ярости? Потому что вы наполнены горем. В космосе никто не может услышать твой крик. Поскольку голос — это звук, а звук — прежде всего, вибрация, то в космосе этой вибрации не от чего ударяться. Большинство из нас приходит в этот мир с криком, и этот младенческий плач сам по себе такая естественная, обычная вещь, по которой и определяют, жив ли ребенок или нет. Он заведомо знает, что мир, в который его приносят, просто кишит болью, что даже самый первый вздох не обходится без страданий. И никто не услышит его крик, никто не отзовется на помощь — хоть вырывай наружу легкие, хоть кричи изо всех сил. На той стороне деревни всегда было темно; даже в дни солнцестояния, когда земля освещалась солнцем со всех уголков — в этой части мира тьма всегда находила способ спрятаться от лучей света, скрыться в обволакивающих потёмках душ, лишь бы не быть обличенным и обнаженным. А небо, пусть и не серое, то всегда черное, будто сажа. И в тот день солнце было затеряно за несколькими слоями туч, высвобождая осадки, будто это зима; снег медленно падал, покрывая землю по самые бедра. Он падал и падал, а спустя несколько минут сразу таял. Это была погодная аномалия; люди со страху позакрывали окна и двери, готовясь к природному катаклизму, что непременно ожидал их. « — Конец света пришел! — кто-то крикнул на улице. — Настало время расплаты! Помяните мое слово и будьте на чеку!» Птицы закружили в воздухе, словно зловещее знамение. Собаки не находили себе места, бегая туда-сюда. Они лаяли, завывая, будто адский рой касаток или чего хуже — ничто не могло казаться нормальным. Безумие как защитная реакция на страх. Безумие как стена, защищающая от горя. Эта высокая женщина, ступавшая по хлопьям грязного снега, в черной широкополой шляпке, сливаясь с шелком развевающейся вуали… Она делала шаги уверенно, идя в одиночестве, проникая все вглубь густой лесистой полосы, и только лишь деревья окружали ее вокруг, будто пристанище, будто то самое место, что ей так необходимо. Искала ли она правду? В такой глуши черт ногу сломит. В такой глуши найдешь ты лишь свою погибель.

***

Звуки грома раскатывались по всему периметру замка; молния то и дело ударялась о медную трубу на крыше, создавая неприятные громыхания по покрытию. Это была холодная ноябрьская ночь. Дожди заливали уже неделю, и дороги покрылись грязью от сырого песка; деревья уже перестали выглядеть деревьями, только виднелись голые ветки, словно обугленные кости. Замок ходил ходуном с самого наступления темноты: снаружи стойко выдерживал натиск природы, внутри — боролся с паникой, что образовалась из-за подготовки к внезапному приему гостей. По воздуху летали фарфоровые чашки, оборванная ткань, вазы с цветами и посуда, а пол был украшен частицами бумажной обертки и лепестками затоптанных тюльпанов. Приземленная маленькая женщина круглых размеров выбежала из ниоткуда, держа в руке поднос, на котором едва стояла бутылка с вином. Ее черное платье, туго зашнурованное, слегка поднималось, вприпрыжку. Она грубым басом запела: — Расступитесь, дорогу! Другая служанка открыла двери из кухни, и женщина с подносом побежала вверх по ступенькам лестницы. Весь замок спал, и только несколько девушек остались доделывать работу. — Чего это она погнала на ночь глядя? — Какая разница тебе, а? — рявкнула вторая, ударив ее локтем в бок. — А что, нельзя спросить? Вечно ты строишь из себя не пойми кого. Ох, — вздохнула она громко, подшивая протертую скатерть, — когда это уже закончится? — Не привыкла работать? — усмехнулась третья. — Это она просто по своему жениху скучает, — улыбнулась вторая. — Когда-нибудь ты, Кара, получишь за свой острый язык! — пригрозила она. — Может, вы уже прекратите кудахтать? Лучше побыстрее заканчивайте и ложитесь спать! — командным голосом прохрипела четвертая. — Тошно уже! — она встала с места, отложила последнюю вазу с цветами и вышла из комнаты, прикрыв двери. — Вот, кто строит из себя не пойми кого! — Ой, Кара, скажешь тоже! — Михелу вызвала госпожа, раз вино несет на подносе. Видимо, не в духе, тем более, завтра, сама знаешь — банкет! — А чего переживать из-за обычного банкета? — спросила удивленно Тайка. — Кто их поймет, этих буржуев-феодалов? Тараканы! Они у всех людей — вне зависимости от происхождения. Только у них они, наверное, королевских кровей! — Кара, тьфу! — она оглянусь по сторонам. — Ну, думай, что говоришь! Упаси господи. — А чего бояться-то? И так все помрем, а так хоть повеселимся, — озорно проговорила Кара. — Разве я не права, а? — она повернулась назад, где сидела пятая служанка, в самом углу, и тряпочкой начищала серебряные приборы. Ее лицо, будто кровь с молоком, освещалось едва потухшей свечой, что стояла на кофейном столике. Тонкие черты лица, худые руки, которые повидали в своей жизни не мало работы. Она быстро расправилась с сервизом и принялась начищать хрусталь. — Твоя правда, — спокойно проговорила Ноа. — Во! Поэтому не стоит так серьезно относиться к жизни. Слышишь, Тайка? — Да чего уж, — пробубнила та, — куда мне до вас, иезуитов проклятых! — Ну-ну, не надо, мы же к тебе, как к родной! У нас у большинства уже давно вся родня померла. Вы, может быть, моя единственная семья теперь, — тяжело вздохнула Кара. — А как же твоя бабка? — спросила Грета. — Да чего взять с этой бабки? Она уже давно глухая на одно ухо, слепая на два глаза и практически не узнает, кто есть кто. Тяжелый случай! Так что, считай, что родни у меня не осталось… — Грустно слышать, — по теплому сказала Ноа. Стрелки часов показали двенадцать. Уже была глубокая ночь, и только снаружи было слышно, как усердно пробивается ветка платана, стуча в такт по стеклу. Спустя двадцать минут, примерно, почти все служанки закончили убираться и спокойно пошли в свои комнаты. — Ты чего не идешь, Ноа? — зевая, спросила Грета. Ее глаза тяжело открывались, а тело трещало по швам. — Мне осталось совсем чуть-чуть, и я тоже пойду. — Тогда потушишь за собой камин, да? — Да, конечно, — сонно сказала девушка, — я почти закончила. В комнате воцарилась тишина, и только треск камина заглушал белый шум. Голова уже не держалась прямо, а стремилась побыстрее оказаться на подушке.

***

Три стука в дубовую дверь. Ответа не поступило. Тогда служанка снова постучала, чуть сильнее. Она опустила голову; тонкая линия просачивалась сквозь небольшую щель. — Михела, это ты? — прозвучал бархатный голос. — Да, мадам, — ответила ей служанка. — Могу я войти? — и, услышав характерное «ага», она послушно вошла внутрь. Комната с высокими потолками казалась такой крошечной — по полу были разбросаны ткани, шелковые платья и разорванные шторы. Угли тихонько скрипели и догорали. Михела повертела головой по сторонам, заметив отсутствие госпожи. Голос доносился из распахнутой двери на балкон. Она сидела в расслабленной позе, держа мундштук в правой руке, а левой придерживала голову. Ветер продувал с севера, и на улице было очень холодно и мокро, отчего Михела резко вздрогнула. Поставив бутылку вина на столик, она отошла в сторону. — Может, принести вам плед? — Нет, не нужно, — махнула та рукой. — Холодно ведь, до костей пробирает. — Не могу дышать внутри, — угрюмо произнесла леди Димитреску, — впрочем, если хочешь, можешь составить мне компанию. — Я бы с радостью, только завтра много работы, — сделала она паузу, — сами понимаете. К слову о завтра — есть ли еще какие-то пожелания, касаемые посадки гостей? — Это последнее, о чем я сейчас думаю. Хотя, — она ехидно улыбнулась, — можете посадить Карла поближе к туалету. Он совсем не умеет пить. — Осмелюсь спросить, госпожа, зачем, собственно, его вообще приглашать, если вы едва терпите его присутствие? — К сожалению, он — часть клана, и не пригласить его было бы равносильно предать семью. А ты сама знаешь — в семье не без урода, — сказала она хладнокровно, разведя руками. — Поэтому на таких мероприятиях подают алкоголь, очень много алкоголя. — Тогда я удостоверюсь, что поднос с вином будет стоять ближе к вам, — улыбнулась Михела. — Как ты думаешь, — Альсина повернулась к ней, — она придет? Михела пожала плечами. Ветки деревьев зашелестели; ветер поднялся, и снова пошел снег. Небо окутало тучами, и звезды были сокрыты от людское глаза. Немного погодя, госпожа продолжила: — Хотя, наверное, ты права. Уже довольно холодно. Принесешь мою белую накидку? Я еще посижу.

***

Ночь была неспокойной, как и все ночи до этого: ветки платана из-за сильного ветра непрерывно били по стеклу, а собаки, что то и дело кружили вокруг замка, долго лаяли. Ей снился кошмар. Один и тот же — все тот же кошмар, как и все ночи до этого. Ноа вздрогнула от резкого стука в окно — оно разбилось, а на полу в осколках лежала полудохлая летучая мышь. Из дыры в окне просочился холодный ветер, и девушка натянула одеяло по шею, чтобы вновь согреться. Соседки до сих пор спали. Любые шорохи или даже звуки разбитого стекла не были помехой для их крепкого сна. Она сжалась вдвое, доставая руками до пальцев ног, и в позе зародыша попыталась вновь заснуть. Она снова вздрогнула, но уже от странных звуков снаружи, больше походившие на шарканье обуви, или же это ветви деревьев так искусно разыгрывали. Ноа встала с кровати, завернувшись поглубже в дырявое одеяло, и решила сделать несколько шагов, успокоить нервы и потом попытаться поспать хотя бы пару часов. Пол был холодным, но босые ноги легко ступали по плитке — она взяла в руки свечку и отправилась подышать. В глубине души она надеялась, что в конце пути никого так и не встретит, что это просто ее воображение пытается оттянуть от сна. Ночью замок казался таким небольшим. Темнота сдвигала стены все ближе и ближе — он словно чувствовал, что девушка здесь чужая, что ей здесь не место. Рассмотреть ничего не удавалось — уж слишком она боялась взять что-то в руки и нечаянно уронить, разбудив этой оказией весь замок. Все так же пахло сыростью и жжеными бревнами, и Ноа подумала, что где-то прогревали камин. Коридоры казались все длиннее и запутаннее, словно Иерихон, только в румынском стиле. От страха она начала чесаться, скребя своими ногтями огрубевшую кожу. Она чесалась и чесалась до крови, ковыряя болячки на животе в надежде, что успокоится, но в итоге пришлось бить саму же себя по рукам. Она обернулась назад, чтобы не забыть дорогу обратно в комнату, но темнота заполняла пространство быстрее, и спустя несколько минут девушка оказалась в гостиной. В камине лениво догорали угольки, и догадки оказались верны: кто-то в эту неспокойную ночь тоже не мог заснуть. Она подошла поближе, протянув заледеневшие руки к очагу, но тепла было недостаточно, чтобы полностью согреться. Камин приятно скрипел, искрился, и в нем мало-помалу догорали угли. Ноа присела на диван и подложила ладони под щеку, слушая, как завывает сквозняк, открывая двери в комнаты туда-сюда, словно старый хозяин дома. Она почувствовала легкую дрожь в ногах, но была такой уставшей и опустошенной, что сразу же провалилась в сон. Едва упав в сон, она вспомнила, как в детстве, в подобные шумные ночи, также пугалась непогоды. Ее мать никогда не пела ей, когда она была ребенком, но, могу поклясться, Ноа слышала чей-то голос, ласкавший уши. Он был настолько тихим и нежным, но в то же время достаточно громким и обволакивающим, чтобы добраться до пяток и пробежаться мурашками обратно до макушки, и засесть там, вырыть себе яму и заснуть.