Похорони меня

Моисей сказал народу: не бойтесь, стойте — и увидите спасение Господне, которое он поделает вам ныне. Было шумно; кто-то кричал, кто-то рыдал, и звуки плача, словно языки пламени, перепрыгивали из комнаты в комнату. — Что происходит? — невольно задалась она этим вопросом. Среди суматохи и паники не было понятно, где вход, а где выход. Осмотревшись вокруг, она видела знакомые стены, выложенные камнем, но складывалось ощущение, что замок с каждой секундой становился все больше незнакомым и чуждым. Где Михела? Где Тайка? Ноги едва держали, а спина дребезжала от боли. Тяжесть все сильнее ощущалась в груди из-за нехватки воздуха. Стены были объяты дымом — дышать было невозможно. Она оглянулась: сзади от страха крутились туда-сюда люди, а за ними — через главный вход — вбежали непонятные фигуры, в красном дыму, будто из преисподней. Они вздымали сабли к верху, хватали первых, кто попадался под руку, и веревкой уводили, а кого-то на месте убивали. Огонь все больше и больше подступал; Ноа забралась по лестнице наверх, прячась от жгучего жала пламени в комнатах. Она понимала, что это не выход, а лишь отчаянное оттягивание неизбежного. Пол уже еле-еле держал — доски шатались, а некоторые уже падали прямо на первым этаж. — Безумие, — прошептала девушка, упершись спиной о стену, и уселась прямо в углу. Крики смешивались в унисон, словно реквием, и где-то вдали послышался детский плач. Он был таким тихим, едва уловимым. Ноа уперлась руками и встала на четвереньки, двигаясь в направлении, откуда доносился тот плач. Бог мой — скала моя; на него уповаю я; щит мой, рог спасения мое и убежище… Ноа шла на звук, который все отдалялся и отдалялся; повернувшись назад, она увидела белый бугорок в мятой ткани — он издавал плач, едва двигаясь, едва подавая жизнь. По обе стороны этого узкого коридора стены начинали чернеть, а дым — клубиться, создавая серые облака вокруг. Ноа тянулась руками к пеленке, свернутой, на полу, а по бокам стены уже ходили ходуном, не справляясь с пламенем. Огонь вбирал все, что видел перед собой, и только вокруг этого сгустка первородного греха он останавливался. Восстань, Господи, и рассыплются враги Твои, и побегут от лица Твоего ненавидящие Тебя! — Это же ребенок, — подумала та. Темный образ женщины, держащий окровавленный нож, с распоротым брюхом — она безумно улыбалась, а затем испарилась, словно по волшебству, вместе с младенцем в руках. Дым потихоньку спадал; и по сторонам виднелись темные головы с желтыми глазами… Там валялись и пустые бутылки с вином, и обглоданные кости, и кучи золота, которые уже давно обтерлись, потому что над ними чахли. Ничего не было похожим на то, что она когда-либо видела — пустые глаза, пустые души, уже больше не люди: взгляд на двести ярдов, порванная плоть, раскаленные могилы. Каменные балки и несущие стены справлялись с натиском огня; красные тени с криками вбежали наверх. Они шпагами разрезали шторы, били стеклянные шкафы и фаянсовую посуду, снимали картины и разламывали их об колено, факелами поджигали все, что могло возгораться… Хотя какой был смысл, если все и так уже было в огне. Все они казались такими знакомыми: необъяснимое чувство, когда, с одной стороны, тело бросает в дрожь, а, с другой, — что-то откликается в сердце. Они были не людьми, скорее, призраками. Их гнев, хоть и обжигал, но по-другому. Их крики были наполнены горем, леденящие душу, словно все добро выкачали из воздуха… Возможно, они вернулись по какой-то причине. Возможно, мертвецы возвращаются за любовью или же за мщением. Когда зашло солнце и наступила тьма, вот, дым как бы из печи и пламя огня прошли между рассеченными животными…ибо облако Господне стояло над скиниею днем, и огонь был ночью в ней пред глазами. Страх пробежался по всему телу, парализовав, и на секунду она почувствовала, как сжимается рука на ее шее — смерть крепко впустила свои когти, заставляя задыхаться, просить о помощи, умолять. Нет никого и ничего в этом мире, подумала Ноа, закрыв глаза. Почему ты не борешься? Почему опускаешь руки? Ты не хочешь жить, глупая-глупая девочка… Тебя воротит от хаоса, но как же ты изголодалась по крови. Будешь ли ты бороться за жизнь или смирно подставишь щеку? Будешь терпеть, как ломают твои кости? Будешь терпеливо смотреть? Где твой Бог? Спасет ли он тебя на этот раз? Я прошепчу тебе еще раз: милая, где твой спаситель? Ноа начала задыхаться; хватка была слишком крепкой, руки уже соскальзывали с костлявой ладони. Отпусти, кашляла та, отпусти. Где он? Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Слезы полились, словно из сломанного крана; бессилие вымораживало, а мысли…мысли смешались в одну непонятную кучу — сгусток боли, сгусток ткани, бугорок детской пеленки, только там везде кровь и гнев. Никто не поможет, никто не отзовется на крик, хоть вырывай наружу легкие… Грудная клетка сжималась, глаза все наполнялись слезами; и крик, который остался в горле, превратившись в комок… Казалось, что если она его выпустит, он будет продолжаться бесконечно. — Мне жаль, — прошептала Ноа перед тем, последний воздух выходил из легких. Она почувствовала боль на правой щеке; вдали слышался звук, такой приятный бархатный голос. Тело было тяжелым, открыть глаза сразу было едва возможным. — Проснись, — говорил тот голос, — не поддавайся им, иди на звук. Ноа открыла глаза. Она проснулась в комнате с камином — оттуда шел небольшой дымок. Было раннее утро, все еще спали. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда позна́ю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.