Похорони меня

Мы вышли с поезда на станции; до города нужно было ехать еще километров пятьдесят, а там — по указателю двигаться в направлении к северу. Франц вызвал повозку, и мы плотно уселись втроем на заднем сидении, словно в спичечном коробке. Билл нервно теребил ткань своего пальто, а Франц всю дорогу дымил внутри, отчего я постоянно кашляла. — Ну и дыра, однако, — наконец начал тот. Он произнес это без каприза или же презрения, с таким видом, будто так и есть, лишь констатация факта. — Зато вполне аутентично, — добавил Билл, пытаясь сгладить углы, хотя по всей видимости, эта поездка не приносила ему никакого удовольствия. Комнатное растение, впервые в жизни решившее покинуть родные просторы и шелковые простыни. Франц тоже не питал восхищения и восторженности, а, скорее, пытался дожить до конца поездки и вернуться домой писать свою диссертацию, лишь бы не видеть жирные глупые рожи светской знати, наполнявшей каждый вечер его квартиру. Его можно понять — хоть он и вырос в такой среде, где деньги решали практически все проблемы, а красота и ум являлись лишь приятным дополнением — сердце стремилось к чему-то иному, к чему-то настоящему, что могло бы быть вечным, наполнить его душу. Так много планов и амбиций, но увы — никакой силы воли! Не доезжая до пункта назначения, мы сделали остановку в деревне — Биллу приспичило в туалет, а Франц всю дорогу бухтел, что ему нужны чернила и новая обувь, потому что его кожаные «оксфорды» не совместимы с лошадиным навозом. Долго не думая, я также вышла прогуляться. — Эффи! Поди сюда! — голос угрюмого ирландца доносился через всю деревню. Меня передернуло. Я подошла к торговой лавке, что располагалась на самом конце рынка. — Смотри, — подбежал он ко мне с восторженным лицом, как у ребенка, впервые увидевшего игрушку. Давно он так не радовался чему-то. Он повел меня за руку к прилавку, а на столике лежали антикварные вещицы, старинные часы, посуда с побитыми краями и иконы. Франц потянулся за серебряным ножичком с красивыми узорами на рукоятке, а по середине было вставлены камни — рубины, кварцы и большой изумруд. — Что это такое? — поинтересовалась я, — глаз не могу оторвать! — Красотища, да? Сам удивлен, что на таких барахолках можно найти что-то стоящее. Торговка появилась из ниоткуда, улыбаясь во весь рот своими золотыми вставными зубами. Ее черные кудрявые волосы, словно сажа, развевались на ветру, а сама она, одетая в три слоя ткани, выглядела поистине таинственно и пугающе. Цыганка заметила интерес Франца к ножичку, намереваясь набить цену, заранее зная, что сегодня точно не уйдет с пустыми руками. — Боюсь, что ножичек не продается, micul domn, — она засмеялась, двигая руками в разные стороны, — эта вещь очень дорога мне. Семейная реликвия. — Цена есть у всего, — добавил Франц, — назовите свою, и мы пожмем друг другу руки, — он потер рукоятку большим пальцем, вчитываясь в длинную надпись. — Франц, ты же слышал, — вступилась я. — Мне очень нравится этот нож, а вы очень любите деньги, — обратился он к женщине вновь, — думаю, цена вас не разочарует. — Ножичек, конечно, красивый, — продолжила я, — но в нем нет ничего удивительного. Обычный старый серебряный ножик. Им даже яблоко не почистить. — Ты права, ничего удивительного, однако — вы простите мне мою наглость — я хотел сделать подарок одной достопочтенной даме, которая, как мне известно, без ума от подобных вещиц. Я взял на себя смелость выбрать для нее подарок, соответствующий ее особе, и посему не считаю правильным экономить. Если вы просто держите интригу, чтобы повысить цену, советую не тратить наше и ваше время, а просто назвать цену. Вы не переживайте, миледи, — воспрял он, — средства есть. — Тогда думаю, мы договорились, — протянула она руку, отчего все ее побрякушки зазвенели. — Благодарю, — Франц пожал рукой, а другой достал портмоне, чтобы выписать чек, — вот, прошу. Эффи, пойдем, а то Билл, боюсь, не находит себе места. Когда мы добрались до места, ночь уже окутала небо. Тьма поглотила все и вся — не было видно дальше своего носа. К нам вышла женщина, державшая канделябр с почти потухшей свечей; она двигала по кругу рукой, пытаясь разглядеть в темноте наши лица, и спустя несколько секунд резко махнула, приказав следовать за ней. Мы дошли до огромных стальных ворот с острыми черными узорами и тяжелым металлическим засовом. По периметру стояли каменные фигуры и мраморные статуи, а чуть дальше — старые сосны с мощными корнями и темно-зеленой хвоей. Дыхание замерло, когда нам открылся невероятный вид на огромный замок, что находился на холме: заостренные конусы, казалось, касались облаков — еще чуть-чуть и проткнут небо насквозь; атмосфера стояла жуткая, сему виной был старинный фамильный склеп и серые памятники в ряд, откуда доносились запахи сырости и гниющей плоти. — Мистер Майер? Франц откликнулся и повернул голову. На крыльце стояла светловолосая женщина в строгом костюме. Она, сложив руки накрест, встречала нас взглядом. Мы были уставшие и голодные, и ожидать от нас высокой энергичности не стоило. Франц молча кивнул головой. — Добрый вечер, — дежурно поприветствовала она. — Добрый, мисс, — ответил Франц. — Я вас сразу узнала — вы очень похожи на своего отца. Думаю, вам часто такое говорят. — Благодарю, — он подошел ближе, потянувшись к низу, чтобы поцеловать руку женщины. — Пожалуй, да, и, честно говоря, очень устал слышать подобное. — Мы ждали вас намного раньше. — Извините нас — случилась непредвиденная остановка в деревне, — любезно проинформировал тот. — Надеюсь, вас это не отпугнуло? — женщина все так же стояла не двигаясь, словно фарфоровая статуя. — Отнюдь, — вклинился Билл, — антураж весьма…прозаичен. Она выглядела несокрушимой, непробиваемой, если же такое можно сказать о молодой женщине. Каждая часть ее тела указывала на то, что Миранда знала, что хотела от жизни — назовите лишь цену, и она заплатит, либо же заставит заплатить кого-то другого. — Рада это слышать. Прошу, проходите внутрь. Нас впустили. Там было темно и душно, хоть и довольно тихо для такого большего здания. Я осмотрелась вокруг, пытаясь в лучах света уловить рисунки на стенах, а Билл, словно прокаженный, плелся следом за Францем, неся сумки с одеждой и медицинскими инструментами. — Вы извините, что встретили вас вот так, — женщина искусственно улыбалась, — леди Димитреску сейчас занята и не может выйти, но, думаю, она освободится к ужину. Михела проводит вас до комнат, — она указала рукой на женщину в углу, — возьми вещи наших гостей. Женщина недовольно взглянула на нас, не скрывая своих эмоций, и сварливо прошипела в пол голоса: «Упаси, боже!», давая нам понять, чтобы мы не топтались на месте, а быстро шли за ней.

***

— И что же у тебя за план? — Все очень просто: ты пойдешь сегодня на ужин. — Ужин? Но я же… Михела сказала тебе этим заняться. Если она узнает… Я не хочу обратить на себя ее праведный гнев! — Она не узнает. Ее не будет до полуночи. — Нет, Кара, это звучит очень-очень неправильно. Ты же знаешь, что я неуклюжая. Я точно что-то уроню, и тогда меня накажут. — Я тебе все покажу и расскажу. Нужно всего лишь рассадить гостей и подавать им вино. Я буду следить за всем с кухни и подстрахую. — Нет, я боюсь, Кара, — жалобно сказала Ноа, — я не умею вести себя в обществе, ты же знаешь! Вы всегда говорите, какая я неуклюжая, медлительная и неловкая… Это же не просто обычный ужин, где от тебя требуется только расставить посуду. — Ты справишься, Ноа. Это отличный способ доказать самой себе, что мы все ошибались насчет тебя. — Хорошо ты придумала… Сначала взращиваете сомнения во мне, а потом требуете обратного результата. — Ноа, послушай! Ты не сможешь вечно прятаться и ждать, что какие-то вещи тебя не затронут. Самое время взрослеть и брать судьбу в свои руки. Или ты надеешься провести в этом замке всю оставшуюся жизнь? — Я просто хочу сделать все правильно. — Нет, ты просто ждешь подходящего момента, — Кара выдохнула, — но расскажу тебе секрет: он никогда не наступит. Иногда нужно просто броситься в холодную воду. — Если Михела узнает, я скажу, что это была твоя идея, — сказала Ноа, указательным пальцем предупреждая. — Если узнает, — подчеркнула она первое слово. — Ноа, ты должна найти в себе силы постоять за себя. Этот мир очень коварен и несправедлив. Он ужасен. И ты закрылась здесь, как и у себя в монастыре, боясь обжигающих пальцев снаружи. Чтобы вырваться отсюда, нужно работать и оплатить долги. Я свои уже почти выплатила. Когда я покину замок, я уже не смогу помогать тебе, поэтому мне нужно знать, что ты справишься. Понимаешь? — она держала ее за плечи, по-дружески, и смотрела прямо в глаза, пытаясь донести свою мысль. — Хорошо, я попробую. — Нет, скажи это громче! — Хорошо, я попробую! Часы пробили восемь. Гости уже собрались возле обеденного стола, ожидая приглашения. Ноа вышла в черной форме служанки и белом передничке, чувствуя себя максимально неуютно. Кара заплела ее темные волосы, едва не сломав расческу о ее колтуны. Она шутила, что будто расчесывает грубую щетину лошади. В этом наряде, пусть и совсем скромном, она выглядела намного взрослее и серьезнее. Ее обычно свисавшие вниз длинные волосы скрывали природу ее лица, а теперь, когда они были собраны в тугой пучок, очертания выразительных и острых скул выходили на первый план; густые брови и прямой нос с едва уловимой горбинкой подчеркивали ее достоинство, о котором она никогда не догадывалась. Ощущая себя что ни на есть заурядной, она не могла рассмотреть в себе красоту, которая, на самом деле, была в ней. Безусловно, Кара обладала куда большим богатством, и с ней было трудно тягаться. Однако они были абсолютно разными: красота Кары порождала всеобщие восхищение и восторг — ее красота была громкой и понятной для всех; она вынуждала смотреть, удивляться, терять дар речи — ни что не просачивалось сквозь это прелестное лицо, никто не видел за ним, как за каменной стеной, всю трагедию ее жизни. Никто не мог разглядеть уродство, упадническое состояние ее души — да и она это сама едва могла распознать. Она скидывала это на взросление, на вынужденную меру выживания — когда ты живешь в горящем доме, тебе кажется, что весь остальной мир снаружи тоже объят пламенем. Ноа с присущей ей немного детским выражением лица пыталась бороться со страхом: навязчивая мысль сделать ошибку — она знала, как это больно — когда в детстве синяки и черные волдыри не сходили с задней части бедра. Она все еще начинала плакать и забиваться в угол, когда поднимался крик. Взрослеть — трудно, но еще труднее смириться с ошибками. И научиться ошибаться снова, ведь ты все еще помнишь боль наказаний. Она находилась возле стола, стоя одной ногой на другой, и пыталась вспомнить рассадку гостей, которое надо было очень быстро выучить. Кара приоткрыла дверь кухни и рукой дотянулась до плеча Ноа, шепча: — Эй, ты как? — Платье узкое, дышать сложно, — прошипела Ноа. — Ну, хватит кукситься. Мы с тобой одного размера. — Когда уже начнется? — нетерпеливо спросила та. — Через пять минут, я думаю. Иди пока расставь бокалы. Ноа послушно пошла расставлять приборы и бокалы, в пятый раз освежая в памяти имена гостей и рассадку, а затем — в каком порядке выносить еду. В комнату вошла леди Димитреску с пустым бокалом вина. Она находилась словно в трансе, не видя ничего и никого перед собой. Ноа, сглотнув, посмотрела исподлобья и продолжила раскладывать маленькие тканевые салфетки. Димитреску подошла к столику с вином и налила бокал, усевшись рядом. В комнате чувствовалось напряжение, которое исходило от Ноа, и она отчаянно старалась скрыть это. Движения были робкими и неуверенными, но Альсина была слишком погружена в свои мысли, чтобы сделать замечание. — Можем ли начинать? — из двери показалась Миранда, обращаясь к Альсине. Та словно очнулась и посмотрела на стол, а затем на служанку, которая копалась в салфетках. Альсина подняла бровь. — Можем? — обратилась она к Ноа, но та не сразу поняла, а потом неуклюже повернулась к госпоже. Кара наблюдала за всем происходящим через щель, держа ладонь на рту, чтобы не обратить вдруг на себя внимание. — Да, все готово, — выдохнула Ноа. — Отлично, — обрадовалась Миранда и пошла звать гостей присоединиться к ужину. — Думаю, вы очень проголодались. — Еще как! — крикнул из зала Карл, смотря, как Моро бросал на него голодные взгляды. Обеденная комната наполнилась шумом; Ноа занималась рассадкой гостей, сверяя все с листочком, в который она незаметно подглядывала. Затем начала разносить спиртное и холодные закуски. Леди Димитреску посадили во главе стола, а Миранду рядом с ней. Моро сидел подальше, чтобы не портить аппетит, а Карла усадили возле него, как в отместку за все. Донна посадила свою куклу Энджи, как полагается, на отдельное место, словно она тоже член семьи. Кукла заметно оживилась и начала хихикать и вставать с места, как неусидчивый ребенок. Бела, Кассандра и Даниэла так же смеялись и подтрунивали над Энджи, бросая ей хитрые сигналы. Младшая дочь, заигравшись, чуть не отправила кусок хлеба прямо в лобешник кукле, но, увидев строгое выражение лица своей матери, сразу же отстранилась. — Скажи, Донна, как продвигаются твои дела в области ботаники? Я слышала, что тебе удалось вывести новый вид мандрагоры, — девушка молчала. Она едва улавливала нить разговора, и когда Миранда обратилась к ней с обычным вопросом, чтобы поддержать светскую беседу, та словно ненадолго проснулась от дремоты. — Насколько мне известно, ты часто используешь в создании лекарств холинолитические и атропиносодержащие средства, которые как раз получаешь из выращенных собственными руками растений. — Так и есть, — прошептала Донна. Миранда сохраняла искусственную улыбку насколько это было возможным и решила оставить бедную девушку в покое. Ну не сказать же ей, что Донна частенько испробывает свои же лекарства на себе… — Энджи любит сад, — крикнула писклявым голосом кукла, — в саду можно играть! В саду Энджи не думает о плохом, только о листиках и растениях. — В саду грязно, — заключила Даниэла. — Да ты просто неженка, — парировала Кассандра. Даниэла стукнула ее ложкой по лбу. Та в отместку ущипнула ее за ляжку под столом. — Нет, Энджи нравится сад! Там весело! — кричала кукла без остановки. — Это не отменяет того факта, что там грязно, — влезла Бела с весьма важным лицом. — Моро хочется в туалет. Где тут у вас туалет? — с конца стола доносился голос Карла. Низенький толстый мужчина, то ли человек, то ли чудовище, наклонился к Карлу и что-то шептал ему на ухо. — А, и еще Моро хочет добавки. — Служанка, — включилась Альсина, желая закончить этот звон в ушах, — покажи Моро, где у нас туалет. — Меня зовут Ноа, — пробубнила девушка и подошла к гостю, пытаясь не зажимать нос от вони. Они вышли из комнаты. — Мистер Ллойд, — Миранда продолжила пытать собравшихся, — как вам день всех Святых? Мне интересно, как вы обычно проводите его в семье. — Благодарю, — мужчина с длинными усами, кончики которых практически доставали до глаз завиваясь, отложил приборы и пытался дожевать копченое мясо. — Честно говоря, мы не особо его справляем. — Неужели? А что же вы тогда делаете? — поинтересовалась Миранда. — Мы проводим его, как и все обычные дни: сидим дома и пьем брэнди. — Миранда, мистер Ллойд не из этих краев, — добавила Альсина. — Ах, да. Простите мне мою забывчивость. Вы англичанин, не так ли? Он немного покраснел и чуть не подавился куском мяса: — Я ирландец, мисс. Карл еле-еле сдерживал смех. В кухню зашли Моро и Ноа. Все взгляды были направлены на них; в комнате царила неловкая тишина. — Самое время для горячего, вы не находите? — Миранда правила балом, как будто это был ее прием. Она бесцеремонно влезла и руководила процессом, давала указания и действовала всем на нервы. Единственные, кому было весело — Карл, который выпил уже пятую или шестую стопку, и девочки, которые сплетничали на свои темы. Альсина сидела угрюмо, пожирая вино и молясь, чтобы этот вечер поскорее закончился. Моро, кажется, вообще не понимал, что происходило. Он лишь хлопал глазами и пускал слюни, а еще громко чавкал. Донна не помнила ничего из того вечера — половину она просто-на-всего проспала. Энджи вообще кукла. Ноа вышла в кухню. Там у окна сидела Кара, которая жевала хлеб, и задумчиво смотрела на улицу. Она наслаждалась моментом спокойствия, прекрасно понимая, что он не будет длиться вечно — что-нибудь как назло нарушит покой, и тогда ей снова придется бежать, будто она все время куда-то опаздывает. Услышав скрип двери, она повернулась. Ноа стояла с безумными глазами чуть ли не плача. Но она…переживет и это. — Справляешься? Ноа по-ребячьи скрутила трубочкой губы и пыталась держать себя в руках; сделав глубокий выдох, она присела рядом: — Стараюсь. — Я в тебе и не сомневалась. Что там за шум? — Кто-то постоянно что-то просит. Вельможи говорят о политике, а дочки госпожи кидаются едой. — Звучит, как типичный семейный ужин! Видишь — ничего сложного! Осталось только подать горячее, а потом, как только они закончат, убрать все со стола. Я тебе помогу. — Да, ты права, — она выпрямилась, а затем направилась к стойке с едой. В одну руку взяла два блюда, в другую — три, и медленными шагами направилась в зал. — А это правда, — обратился гость к леди Димитреску, отчего она даже немного вздрогнула, — что в этом замке обитают призраки? Все немного поутихли, ожидая, наверное, какой-то внятный ответ. Альсина поправила шляпу и затем сказала: — В любом доме, в котором хоть раз кто-то жил, есть призраки. Ноа остановилась на секунду, обращая свой взгляд на леди Димитреску, отчего Кассандра ударила ее ногой, заставляя пошевеливаться. Она немного опешила, но затем суетливо продолжила подносить блюда. — И вы в это верите? — скептически произнес мистер Ллойд. Альсина, неужто ты правда веришь в эти легенды? Так, знало быть, и я существую? — голос пронесся в голове Альсины, словно какой-то таинственный шепот. В голову ударила жуткая боль, отчего в глазах помутнело, всего на секунду. — А чего б не поверить, если в этом замке в обычные дни никогда не встретишь мужчин? Мало того, что они просто боятся заходить за порог, так еще и обходят замок за несколько километров, делая большой круг, — заржал, как последняя свинья, Карл. — О чем это вы? — воскликнул Ллойд. — Ну как же! Не знаете легенд о кровавых подземельях и об отрезанных мужских членах? — Выбирай выражения, — насторожилась Альсина. — А что, и мне сделаешь дыру в черепушке? — от этих слов леди Димитреску резко встала со стула, подойдя чуть ближе к Карлу. В ее взгляде чувствовались злость и желание размазать его лицо об стену, лишь бы он заткнулся. Она едва замахнулась на него, и на секунду показалось, что из ее пальцев начали прорезаться когти. Карл сидел, как ни в чем ни бывало, в расслабленной позе, держа одну ногу на другой, и достал из кармана сигару. Он подозвал вальяжным жестом, и Ноа поспешно подбежала к нему с огнем. — Как я мечтаю, чтобы ты отправился в ад, но боюсь, что тебе там понравится, поганая фурия, — Альсина поправила свои перчатки и, выдохнув, села на свое место. — Что уж таить, — усмехнулся тот, — я люблю раскаленное железо. — Карл взял нож, насадил на острие кусок жареного мяса и, приоткрыв широко рот, закинул его налету. — Оставьте, нет выше радости для сильных духом, чем действовать. Коль в нас вложили душу, сложнейший этот механизм, где столько чудных и чудных ходит шестеренок, то ей, душе, простаивать не след! — Опять он из кожи вон лезет, лишь бы получить сладостные минуты славы, — голос Альсины прогремел, как гром, и было ясно, как она едва выносила все происходящее. — Может, мы уже наконец-то займемся праздником? — Отличная идея, — сказала Миранда. — Да, — Карл сидел с набитым ртом, — давайте. Вот вы, мистер-как-вас-там, — он обратился к ирландцу, тыкая в него ножиком, отчего тот слегка покосился. — Мистер Ллойд, — обтер он руками пиджак. — Точно! Мистер Ллойд, знали ли вы, что в нашей скромной семье есть традиция: разыгрывать комедию для публики. И сегодня, с вашего позволения, я могу рассказать вам сказку! — Только не это, — прошипела Альсина. — Ну же! Карл, уже явно находясь в состоянии алкогольного опьянения, поднял бокал к верху и закинул голову, допивая напиток залпом. Затем он от удовольствия громко выдохнул и обтер большим пальцем усы. — Хотите сказку? Эй, ты, в передничке, — пристал он к служанке. — Поди сюды! Подлей-ка еще цуйки. Ноа подошла молча к лорду, неся немного помутненную бутыль; лицо выражало невозмутимость — она знала, что, встречаясь с собаками, нельзя бояться, поскольку они учуют страх и будут кусаться. А, в нашем случае, он был похож на собаку. Закинув содержимое стакана, он вновь прицепился к ней: — Вот ты, хорошенькая такая, — издевался тот, — сестрица таких уж больно любит. — Карл! — Альсина едва сдерживала себя, чтобы не выкинуть его через окно — и летел бы он, как фанера над Парижем… — Карл, вот честно, — добавила Миранда, — уже перебор. — Перебор?! Я всего лишь хотел рассказать сказку для юных дам, очень поучительная, между прочим, — он уже едва произносил слова, — все, как вы любите: про любовь! Вы же хотите сказку? — повернулся он к Ноа. Она ничего ответила, лишь молча сглотнула и, держа бутыль, отошла к стене. — Давай уже, начинай, — крикнул кто-то справа. — Кто хочет быть главной героиней Люси? А, ты, Даниэла? Поднимайся, — он помог ей забраться на стол. — А кто будет ее заклятым врагом Зельдой? Может, ты, сестрица? — он ехидно улыбнулся, но Альсина пожирала его взглядом. — Нет? Ну тогда пусть будет Бела. — А я? Можно я? — кричала Энджи, бегая из стороны в сторону. — А ты будешь другом Люси, девочкой-шутом по имени Лаэрт. Так, остались только подающий надежды судья Полоний, добросовестно выполняющий свой долг, коим буду я, и кровожадный (и просто жадный) жених Люси, мещанин Ромео, запрещающий ей выходить из башни! Ну-с? Кто? Нет, Моро, на сей раз без тебя. — А кто будет рассказчиком тогда? — спросила Кассандра. — Буду тоже я! — Хорошо, я буду Ромео! — согласилась средняя дочь. Свет резко погас. Возможно, это была часть представления, которую подготовил Карл, но он был не менее удивлен. Он запрыгнул на стол в своих туфлях с длинным носом, раскидывая посуду в стороны. Донна сразу же встрепенулась, когда ей в лицо попал стеклянный фужер. — Я расскажу вам историю, поистине трагичную, но комедийную. Хотя, — он пожал плечами, — мне она показалась довольно забавной. Донна, твой выход! Госпожа Беньевитто щелкнула пальцами, и в одну секунду комната была окутана дымом; атмосфера стояла крайне жуткая. Карл откуда-то достал театральные атрибуты и маски, а затем, словно фокусник, переоделся в костюм средневекового обывателя. Донна щелкнула второй раз, и на рассказчика был направлен софит светло-зеленого цвета.

Рассказчик

Существует легенда, что в горах Трансильвании есть поселение, которое, заслуженно иль нет, называют Долиной смерти. И располагается это поселение вдали от шумных городов, светской жизни и дворцовых интриг, но, отнюдь, оно не избавлено от пороков. Люди здесь, влача свои жалкие жизни, рождаются и умирают, в глуши, вдали от цивилизации и какого-то смысла. Выходит Люси. За ней бежит девочка-шут. Люси Скажи мне, подруга, прекрасен ли свет? Целыми днями брожу я, словно подбитая птица, в башне; так мне хочется полетать! Скажи же, маленький Пак, каково это быть свободной? Лаэстр Да зачем тебе этот свет? Бывала я и в неапольских кабаках, и в гамбургской гавани, и ты знаешь, Люси, ничего в них нет особенного! Лишь помои и грязные улицы, человеческие отходы и грех. Посмотри на свои хоромы: тут есть свет! Ты о нем так мечтаешь? Люси Грустно мне. Мой жених не пускает меня за границы этой золотой, чудной, но тесной клетки. Лаэстр У тебя есть тут все: и еда, что сыпется валом, и игрушки, и золото! и книги в толстой обложке. Но я знаю; ты хочешь другого. И не мне судить тебя: судьи кто? Появляется судья Полоний. Полоний Что значит кто? Это я — ваш почтенный судья Полоний. И всецело ваш, я к вашим услугам! Люси Расскажи, добрый друг Полоний! Рассуди нас, совет мне дай. Есть мечта у меня: увидеть белый свет, и море, и горы! Но мой, пока что еще не муж, не дает мне выйти из башни. Что же делать? Полоний Несомненно, для начала скажу, что нелегкий твой случай. Оно ж воно как! А что будет, ежели ты вдруг ослушаешься его воли? Люси В том-то и дело, что он не сказал, каковы будут последствия этого. Знаю лишь, что в гневе — он ужасен. И в целом: он богат. Ты же знаешь. Ему в силах подкупить всю деревню, лишь бы выжить меня. Полоний Знаю! Но тебе повезло: я и взятки — вещи несовместимые! Помогу, чем смогу. Но ты должна знать, что, ежели надумаешь спуститься с башни, дороги назад не будет! Он ушел. Вернулся жених Ромео. Ромео О, свет мой! О, Люси! Увы, любовь желанные пути Умеет и без глаз себе найти! — Где нам обедать? Что здесь был за шум? Не стоит отвечать — я сам всё слышал. Страшна здесь ненависть; любовь страшнее! О гнев любви! О ненависти нежность! Из ничего рождённая безбрежность! Скажи: была ли ты верна мне? Люси Что за вопрос такой, Ромео? Как же я могу, если ты запрещаешь мне из башни выходить?! Ромео Люси! Ты знаешь, я не могу представить, чтобы кто-то, кто не я, мог овладеть тобой! Иначе — смерть: и мне, и тому, кто покусится на запретный плод, и тебе, о, свет мой! Он уходит.

— Мисс Гойхлер, — голос доносился где-то сбоку. Перед ними сидела молодая женщина, одетая во все белое, и складывалось впечатление, что все это время никто и не заметил ее присутствие. Она смотрела насквозь, будто бы они были давно знакомы, хотя Миранда видела эту женщину впервые. — Мне интересно, как вы так прекрасно справляетесь со своими обязанностями? — Прошу прощения? — Миранда немного растерялась. — Складывается впечатление, что вы настолько неравнодушны к судьбам народа, — она была невозмутима, та молодая женщина, словно ангел, — словно вы находитесь сразу в нескольких местах одновременно. Меня впечатляет ваша работа, искренне. Поделитесь секретом? — Все приходит с опытом. — Неужели? Вы так быстро включились в роль председателя совета, как будто всю свою жизнь занимаетесь этим. — Это призвание, — улыбнулась Миранда. — У мамы просто везде свои уши, — шепелявя, хихикал Моро, а затем получит презрительный взгляд в свою сторону, отчего сразу же заткнулся. — Что таить, мы все — большая семья, — продолжала Миранда. — А вы, собственно, кто? — спросила язвительно Альсина. — Кто я? — она засмеялась, и ее смех отдавался эхом. Где-то леди Димитреску уже слышала этот смех. — Я старый друг. И я получила приглашение на сегодняшнее мероприятие. Вы меня пригласили. А ваша служанка впустила меня. — О чем вы говорите? — Альсина не успела договорить, как звуки любительской труппы прервали ее разговор, и толпа, топчась на одном месте, заслонили вид. Когда они рассосались, место, на котором сидела женщина, опустело.

Рассказчик

.

И в чем трагедия Люси? Никто не мог сказать. Она могла уйти, и дверь ее была всегда открыта. Но почему держалась за жениха, что не любил, а лишь болезненно хотел владеть другим? Люси сидит в башне. Ее развлекает девочка-шут и поет ей песни. На сцене появляется Зельда.

Зельда Чего грустишь Люси? Люси Не стану отвечать тебе. Ты мне не друг! Зельда Если б не была я другом, стала бы тебя спасать? Люси Спасать? Но как? Зельда Пошли ко мне в мой замок; будешь ты гулять по саду, по холму туда-сюда. Пошли! Люси Сменить одну клетку на другую? Выбор без выбора! Как могу тебе я верить? Ты ведьма! Зельда Кто тебе сказал? И если так, то что? Я не могу быть другом? Твой Ромео — он мне враг; давно мы с ним в конфликте. И посему я знаю всю его натуру — не человек он: просто зверь. Не даст тебе он жизни! Люси Мне страшно покидать свой дом, пусть я задыхаюсь тут. Я в жизни ничего другого не видала. И даже эта клетка — она милее мне, чем погружаться в неизвестность. Зельда Пока ты тут, не видишь ты и половины мира. И если б он любил тебя, по-настоящему, то отпустил бы. Люси Да что ты знаешь о любви? Зельда Я знаю много; и я люблю тебя — и жить, зная, что страдаешь ты, я не могу! Пошли со мной — я покажу тебе и горы, и моря, и целый свет — да все, что ты захочешь! Люси задумалась. Она боялась сделать шаг навстречу миру. Увидев руки, что готовы были удержать над пропастью, она решила попытаться! Они ушли.

Рассказчик Люси покинула башню. Ромео в гневе начал искать ее по всей деревне. Когда узнал, что его Люси находится у Зельды в замке, то ярости его не было предела. Решил он: если он не может ей владеть, то пусть никто не сможет. Ворвался в замок он и задушил свою Люси, оставив дух ее блуждать по миру. Как она хотела! А помните, друзья, судью Полония? Он наказал убийцу. Только как? Ирония, что в кодексе закона об убийстве нет. Точнее, есть, но он гласит, что если муж (или жена) покусится на жизнь супруги (иль наоборот), то он виновен. Если брака нет, то и суда нет, как говорится. Полоний, наш достопочтенный чинуш, направил штраф убийце: но ни тут то было! Об этом действии узнал народ. Кричал он: посадить преступника в колодки! Тогда решил Полоний, не бравший раньше взятки, подставить пастуха. А что? Ромео откупился. Народу хочется прилюдной порки! Вот так закончилась история. Все невиновные получили по заслугам! А где-то там, гласит легенда, бродит дух Люси, беспечный и непомнящий, но стонущий о боли. Ничто на свете не способно успокоить этот стон. И где-то там блуждает призрак ведьмы, живой, но проклятый на вечное страдание. — Finita la commedia, друзья! Занавес.

Они упали в поклоне, как в настоящем театре, и по сторонам посыпались конфетти. Свет в доме то включался, то выключался; вспышки продолжались до тех пор, пока на столе не появились вонючие внутренности: кишки, желудки, рваные конечности и лужи крови, стекающие вниз по краю. Все вокруг громко кричали, безумно улыбаясь, а гости, что не проявляли никакого энтузиазма и радости от происходящего, в шоковом состоянии встали изо стола. К ним сзади уже давно подошел Моро, скалясь и облизывая зубы, и укусил за шею ничего не подозревающего ирландца. — А вот и ужин! — зловеще крикнул Карл и начал хохотать во весь рот. Ноа выбежала из кухни, забилась в угол и обвила руками коленки. Казалось, что это было всеобщее помешательство, и всего нормального просто не существовало. С самого начала ужина она, безусловно, испытывала дискомфорт, но это было связано с множеством внутренних факторов, которые ее беспокоили; в ее голову не могла прийти даже мысль, что такое было возможно. Тухлое мясо вместо еды, что она и Кара готовили, останки непонятно чего, кровь? Вдруг справа что-то показалось: большая фигура женщины с угловатой шляпой. Леди Димитреску со злостью хлопнула дверьми и кидалась вещами, а затем скрылась за поворотом. Ноа немного пришла в себя, успокоившись, и решила проследовать за ней, куда бы та ни шла. Она думала, что посмотрит так, издалека, лишь из любопытства. — Чертов пес! Как он мог? Как посмел использовать это против меня, лишь бы повеселиться? Если бы не Миранда, я бы тотчас вспорола ему брюхо. Жалкий червь… Ноа подошла еще ближе, выглядывая из-за угла. Руки ее дрожали, а дыхание было частым. Сердце билось, словно будильник, звеня и трясясь, ударяясь о грудную клетку. — Не имеет права даже упоминать подобное. Никакого чувства такта! Чтоб он сдох! Альсина сконцентрировала все напряжение и злость в своих кулаках, не видя ничего и никого перед собой — ярость и боль заполонили все; вокруг была лишь пелена. Краем уха она услышала какой-то шорох позади. Ноа стояла едва ли не в двух метрах от всего происходящего. Резкий поворот — резкий удар; из пальцев в секунду выросли огромные острые когти, напоминавшие острия шпаги. Хлопок. Тупой всхлип. Они прошлись прямо по лицу девушки. Димитреску застыла, а Ноа, скрючившись, упала на пол. Из раны струей стремительно потекла кровь, и бедная попыталась прижать ладонями непрекращающийся поток. Выражение лица Альсины было ужасающим; в нем не было ни сожаления, ни сочувствия. Она тяжело дышала, грудная клетка практически не двигалась. Ноа тихо стонала, а глаза наполнились жгучими слезами: они щипали рану, отчего становилось еще больнее. — За что? На секунду Альсина расправила брови, а глаза больше не были похожи на два красных яростных круга. Она отошла назад, а затем и вовсе удалилась, стуча каблуками.