Похорони меня

Когда Ноа было шесть, мать отдала ее в монастырь — поступок, совершенный из благих побуждений, но, отнюдь, предвещавший весьма губительные для ребенка последствия. Мать наивно считала, что Ноа одержима бесами: та жаловалась на голоса в голове и странные видения, которые мучали ее во время сна. Они пугали ее, по словам Ноа, шептали, скрываясь в тенях среди щелей мебели, под кроватью, стучали по поверхностям крыши. Детское воображение — поистине удивительная вещь, способная воспроизводить различные образы, и, по своей сути, их можно было интерпретировать как некие невербальные сигналы, отвечающие за проявление эмоций и страхов. Все-таки мы боимся не саму темноту, а то, что сокрыто в ней. Утешения после рассказов со стороны матери не последовало, и Ноа, огорчившись до глубины души, решила, что ее дар никому не может принести успокоения. Она вспоминала, как мать металась в агонии, представляя свою дочь как нечто, что необходимо скрыть от людского глаза — будто сумасшедшая, раз общается сама с собой. Ноа кидалась ей на шею, обвивая руками, и сквозь слезы умоляла ее не отдавать никуда. Она говорила: «Мамочка, я больше не буду позорить тебя, я все наврала! Я никого не вижу, я просто хотела, чтобы ты полежала со мной, пока я не засну!». Еще в юном возрасте Ноа расценила этот поступок как предательство, как самый настоящий нож в спину. Мать всегда была идеалом в ее глазах, словно божество, спустившееся с неба, и оно не может ошибаться, оно вообще не может быть человеком. Все же, несмотря на горькую обиду, что поселилась у нее в сердце, она скучала по матери. Скучала по ее нежным касаниям, голосу и строгим взглядам, по ее манере протягивать слова и читать новостную газету, будто она в этом разбиралась. Она скучала по тому, как они вместе, опускаясь на колени, молились перед сном, как мама читала ей Библию, превращая все в сказку. Тоска по дому не унималась, даже когда ярость и обида переполняли все ее существо — удивительно, как безусловно ребенок может любить свою мать и как бессердечно взрослые от них отворачиваются. Ноа часто думала, тоскуя по матери, что виной этому безразличию было ее скверное поведение и детские пакости и что, исправив свою неприглядную природу, мать очухается и вернется за ней. Отнюдь, мать стала все реже и реже приходить в монастырь, приносить игрушки, а затем вообще предпочла избегать встречи с дочерью, лишь бы лишний раз не провоцировать ее на истерики, которые длились еще несколько часов после ее ухода. То ли мать не могла больше выносить эти крики, то ли почувствовала угрызения совести, то ли боялась общественного порицания, поэтому на вопросы родственников и знакомых отвечала, что, к несчастью, бедная Ноа душевно больна и она, как мать, уже ничем не может ей помочь — «в этом способен только Господь». Вот так Ноа осталась одна. Она еще несколько лет смотрела в окно из своей комнаты в старой колокольне и ждала, когда из-за угла появится мама; она злилась, но все равно ждала ее, потому что злость намного лучше, чем безразличие. С каждым разом ее тоска утихала, и Ноа приняла для себя решение больше никогда не ждать свою мать. Это казалось бессмысленным, она думала, — столько прошло лет, а в душе все еще было так больно. В каком-то смысле это комплекс отчужденности, который пускает свои корни еще с детства, когда ребенок считает себя оторванным от семьи. Это делает тебя жаждущим быть частью чего-то — частью социальной группы, религиозной секты или ячейки общества — при этом чувствуя себя амбивалентным и неловким в подобной ситуации, сталкиваясь с не принятием себя при любых обстоятельствах. Есть ли место, в котором ты будешь чувствовать себя комфортно? И, все-таки, быть нелюбимым ребенком — значит находится постоянно в состоянии хронического одиночества. Став старше, она вспоминала мать, как образ, который не выходил из ее памяти, все тот же идеализированный и всемогущий, но с примесью горечи от обиды и боли за то, что когда-то поселила в ней сомнения и не поверила в нужный момент. И спустя годы она пришла к выводу, что все, что она любила, в конце концов отмирало — все сливалось с образом матери, стоящей возле двери спиной к ней. Она все еще помнила уходящую мать и каждый раз надеялась, что она обернется — но по ту сторону двери не было места для Ноа. Воспоминания из монастыря тоже не вызывали у нее особого тепла, хотя она часто называла это место своим домом — возможно, потому что раньше они с матерью жили в очень скромной маленькой квартире, а рядом с церковью простирался огромный березовый лес, где она часами гуляла, и никто не мог отнять это у нее. Тем не менее, монастырь подарил ей то, что она никогда не получала от матери… Она находила утешение в службе в церкви, убиралась, помогала в сборе денег для прихода, подпевала в местном церковном хоре и каждый день молилась, и эти молитвы помогали ей, как ничто в этом мире. Мог ли Бог заполнить пустоту в ее сердце? Та же конвенциональная безусловная любовь, которую она ждала от самого близкого человека, то же повиновение с блаженным восхищением и признанием. Таким людям, как она, легче всего поверить в божество с теплым и родительским взглядом, как на большой фреске в церкви, протягивающем руку… Бог как фигура отца, которого у Ноа никогда не было, прочно засела в ее сознании, и она любила его так же, как и свою мать, которую так пыталась ненавидеть. Бог как нерушимая константа, которая всегда будет с ней, куда бы они ни шла… Слепая вера; нет, это не так сложно, как верить вопреки, и Ноа пока что этого не понимала, потому что в виду своего возраста еще не успела испробовать свою веру на прочность. Ее не пожирали сомнения, а алтарь, что она соорудила, незыблемо стоял в ее сердце. До поры, до времени…

***

Прошло несколько дней с того самого вечера. Жизнь в замке продолжала идти в привычном ключе, как и раньше, не выбиваясь из общего числа. Все те же серые дни в четырех стенах, все те же лица, не обремененные никакими обстоятельствами. Ноа лежала в своей комнате, уткнувшись в подушку и просто смотрела в одну точку. На вопросы Михелы она бубнила, что заболела и на самом деле не хочет никого заразить. Молчание стало ее верным соратником; в молчании она находила утешение, поскольку так она хотя бы чувствовала себя в безопасности. Слова только приносят боль и разочарование, да и к тому же были такими тяжелыми. Ноа чувствовала огромный ком в горле, каменный массив, преграждавший выход тем самым чувствам, которые, по иронии, могли освободить ее разум от бесконечных тяжб и баталий. Кара не знала ничего, лишь догадывалась, что на самом деле произошло; она нашла Ноа лежащей у их двери, дрожащей и холодной, а позади виднелся кровавый след от пальцев — она ползла до двери в надежде, что кто-то ее обнаружит. Ноа всхлипывала и тихо стонала, сквозь слезы шепча Каре, чтобы та не оставляла ее одной. Ей казалось, что еще секунда, и ее тело остынет, а дух вознесется — но как же страшно было умирать в одиночестве! Кара едва сдерживала себя, чтобы не заплакать; она притащила на руках Ноа, обматывая ее лицо толстым полотенцем, чтобы остановить кровь. Гладила ее по волосам и просила не засыпать. Пыталась держать ее в сознании, рассказывала какую-то чепуху, лишь бы она перестала бояться. Когда кризис миновал, Ноа взяла обещание с Кары, что все это останется лишь между ними — никто не должен был знать. Все равно никто не поверил бы. — Может, сходим вечером подышать, всего на пару минут? Ноа не реагировала. Она полностью была покрыта одеялом и не подпускала к себе даже сменить повязку. Кара сидела на кровати и валяла обувь на зиму, смотря то на поднимающийся от дыхания бугорок, то на валенок. — Эй, — Кара была терпелива, — все равно придется когда-нибудь выйти из комнаты. — Не хочу. — Я тебя не заставляю, — выдохнула та, — просто у тебя не получится вечно прикрываться простудой. Как хорошо иногда забыть, что твоя жизнь не принадлежит тебе, однако приходится возвращаться в реальность. — Куда я выйду с таким лицом? — Ноа выскочила из-под одеяла и повернулась к Каре, показывая едва затянувшуюся рану. Кровяные подтеки доходили аж до линии роста волос, перекрывая половину лица. — Ноа, — Кара отложила валенок и подошла к ней, присев на край кровати, — мне так жаль… Все наладится. Нужно просто правильно ухаживать за раной. Я попрошу Михелу — у нее есть отличная мазь из алоэ. В прошлом году я как-то сильно поранила ногу о шиповник, и мне очень помогло это средство. Смотри, — она задрала ногу, — почти не осталось шрамов! — Почти?! Кара потянулась к лицу Ноа, но та резко отвернулась, забиваясь ближе к углу. — Рана довольно глубокая, но все поправимо, если вовремя менять повязку. Хорошо? Ноа? — она дотронулась до предплечья, сжимая пальцами, а затем провела рукой, гладя. — Я спрошу у Михелы про мазь. А ты все-таки подумай о прогулке. — И как мы выйдем в сад вечером? — Я договорюсь, — подмигнула та. — Давай помогу, — сказала Кара, когда увидела, как Ноа пыталась завязать повязку на лице. Та поддалась, выдохнув, и после легла обратно, тихо хмыкнув в подушку. В комнату зашла девушка. Ее темные волосы чуть-чуть вылезали из-под платка, а карие глаза сверкали, словно драгоценные камни. Это была третья соседка, которая практически не высовывалась, лишь изредка бросала презрительные взгляды — не потому, что считала себя выше других — просто все эти разговоры ни о чем (что было в духе Тайки и других служанок, любивших посплетничать на кухне), а также дебильные, по ее словам, выходки Ноа выводили ее из себя. Она была самой старшей из девушек и потому знала намного больше о жизни в замке. — Серхат? Девушка молча шмыгнула на кровать, не обращая внимания. Ноа немного вылезла из-под одеяла и наблюдала; Кара не отступая продолжила: — Что сегодня на ужин, не знаешь? — Гречка, — равнодушно сказала Серхат. — Что, опять?! — воскликнула Ноа. — Наверняка осталась со вчера, — недовольно произнесла Кара, потянувшись за валенком. Ноа дотянулась рукой до прикроватного столика и достала из ящичка свое любимое зеркальце. Направив его на правую сторону, где было забинтовано лицо, она залезла рукой под марлевую повязку и принялась потихоньку чесать то место. — А с ней-то чего? — вдруг начала Серхат, направив свой взгляд на Ноа. — Который день лежит в кровати. Кара повернулась к подруге; ее лицо резко сменилось. Она размахнулась и со всей силы шлепнула ту по руке: — Я же сказала, что чесать нельзя! Убери! — Да я чуть-чуть! — Что-то не похоже на простуду, — усмехнулась Серхат. — Производственная травма? — Прекрати! — вступилась Кара. — Если не знаешь, в чем дело, лучше молчи. — Мне не нужно объяснять. Думаешь, я и твоих синячков и ушибов не замечаю? Нет, Кара, — она сменила тон на более дружелюбный, — мне все равно, по большей части. Точнее, я все понимаю. Просто иногда, знаешь, надо мной берет верх мое праздное любопытство… — Раз все понимаешь, то зачем спрашиваешь? Хочется узнать скабрезные подробности? Что-то явно не в твоем стиле. Как там тебя девочки называют? Волк-одиночка? — Может, мне хотелось узнать вас чуть лучше, раз уж мы застряли вместе в одной комнате? Хотя, да, ты права, — ее лицо стало серьезнее, — это не мое дело. — Серхат, — Ноа вылезла из-под одеяла, — я не хочу об этом говорить и, наверное, не смогу никогда…поэтому, пожалуйста, давай больше не возвращаться к этой теме. Мы можем, если захочешь, поговорить о чем-то другом. — Ладно, как скажешь. В комнате образовалась неловкая тишина. Кара нервно поглядывала то на Ноа, то на скалящуюся Серхат, перебирая пальцами валенок. О чем еще можно было поговорить? О будущем говорить — глупо, о прошлом — едва ли возможно. Оставалось говорить о замке. — Серхат, начала Кара, — как мы знаем, ты работаешь в замке дольше всех. — Да, уже пять лет. Не дольше Михелы, конечно, — ответила та. — Дольше Михелы в замке находится только пыль, — хихикнула Ноа. — Забавно, если Михела это услышит, она тебя высечет, — улыбнулась Серхат. — Я уже ничего не боюсь. — Даже Михелы и ее грозного взгляда? — вступила Кара, ухмыляясь. — Думаю, одного ее взгляда достаточно, чтобы напрудить в штаны, — добавила Серхат. В дверь постучались. В комнате снова воцарилась тишина. Кара быстро шмыгнула из комнаты, шепча Ноа, чтобы ты одевалась. — Почему ты сказала именно производственная травма? — вдруг начала Ноа. — Разве уже что-то подобное было? — Хм, — Серхат удивилась, что ее собеседница решила продолжить тот разговор, хотя первая заявляла о том, что развивать тему не хотела, — вот прям подобного не было. Но я знаю, что некоторых девушек очень сильно наказывали за ошибки, а кто-то даже после «судного дня» не возвращался. — В каком смысле «не возвращался»? — В самом прямом. Поэтому я до сих пор удивляюсь, как ты еще жива, Ноа…со своими безрассудством и неуклюжестью. — Я не думала, что все настолько серьезно, — заволновалась та. — Как видишь. Вообще, в последнее время все стало как-то спокойнее что ли. Возможно, это потому, что леди Димитреску больше не нанимает новой прислуги. Бережет ту часть, что осталась, видимо. — Да, здесь явно что-то не так, — пробубнила Ноа. — Что, прости? — Шумно здесь, в замке. — Ну да, здесь живет много людей, очевидно. — Нет, ты не поняла. Здесь шумно. — Знаешь, ты иногда пугаешь меня. — Спасибо, — улыбнулась та. Спустя секунду, она сменилась в лице, как будто до нее только дошло. — Получается, нам нужно бежать как можно скорее отсюда… Либо же как-то выплатить долги. — Выплатить долги? — Кара сказала, что почти все выплатила и скоро покинет замок. Мне тоже следует. — Это тебе Кара сказала? Наивная ты, Ноа. — Ноа! Пошли, прогуляемся! У нас есть двадцать минут, а потом пойдем на ужин. Собирайся! — Хорошо, ладно. Сейчас… — Иди-иди, прогуляйся, — подбадривающе заключила Серхат. — Надеюсь, в конце концов ты излечишься от того, о чем предпочитаешь молчать. Они прогуливались по саду; ветер уже пробирал до костей — все шло к зиме. Ноябрь был холодным, голым. Деревья стояли содрогаясь от каждого вздоха ледяного воздуха. Земля просила снега, просила укрыть ее от обжигающего дыхания. Сад был объят густым туманом; вокруг была лишь выжидающая тишина. Ноябрь ступал медленно тянущимися шагами, пожирая все на своем пути, — окна гремели от холода, форточки открывались сами по себе, словно где-то разгуливал призрак. Кара тащила за ручку Ноа, укутанную в большой вязаный шарф — она была похожа на круглый пельмень, дорожащий от холода. Кара смеялась и издевалась; она хотела, чтобы Ноа развеялась. Всем нам иногда нужна небольшая прогулка, даже если погода не располагает. В холод особенно чувствуется, как каждая мысль, не дающая покоя, испаряется вместе с паром изо рта. — Не переживай, все будет хорошо, — начала Кара, щипая ту за нос. — Сегодня плохой день, завтра…завтра будет лучше! — Или хуже, — угрюмо прошептала Ноа. — Ох, — выдохнула Кара, — какая же ты ворчунья последнее время! Хочешь к тридцати годам выглядеть, как Михела с ее выпуклыми морщинами на лбу? Этого ты хочешь? — Кара легонько двинула Ноа локтем в бок. Та улыбнулась, поморщившись, когда представила такую возможность. — Кара, — вдруг начала Ноа, — ты же не забудешь меня, когда уедешь домой? — С чего бы вдруг? — Наверное, трудно помнить о месте, что связано с твоими не самыми приятными периодами в жизни. Я бы поскорее все забыла. — Вот ты как, значит?! А я тут распинаюсь, — Кара демонстративно отвернулась в сторону, делая вид, что она обиделась, хотя на самом деле просто играла. — Мне вот будет очень сложно засыпать без тебя, — засмеялась та. — Почему? — Потому что ты храпишь, как чернорабочий, и я теперь не могу уснуть в тишине! — Неправда! Это Серхат! — Не наговаривай! Серхат не храпит. Точнее, я не знаю, ведь твой храп перекрывает все. Кажется, что он даже перелавливает радиоволны, отчего самолеты падают вокруг, как мухи! — Ну ты и дура, Кара! — засмеялась Ноа, убегая вперед от нее. Вдали слышался голос Кары, она кричала что-то ей в спину, но Ноа бежала вглубь сада, перебирая ногами. Ветки царапали и так израненное лицо, но она была такой веселой, такой непосредственной, словно, всего на мгновение, забыла о всех злоключениях в прошлом. Она никогда не любила осень: та напоминала всегда, что лето заканчивалось, и ей нужно было возвращаться в приходскую школу и заниматься латынью, читать скучные книжки и меньше гулять в лесу. Когда наступает осень, в воздухе чувствуется смерть, ей пронизано все; пауза между временами года, когда кажется, что усталость вылезает наружу — так хочется прилечь отдохнуть! Удивительное мистическое темное время, когда каждый листик клена учит тебя принимать неизменный ход вещей, круговорот жизни и смерти. Ничто никогда не уходит навсегда — ни гниющий листик, ни засохшая ветка, ни оторванные крылья бабочки, ни любимые нами люди. По периметру сада обилие видов цветов и деревьев поражало своим размахом: там тебе и розы трех разных сортов, и анютины глазки, и пышные пионы, и яблони, и цитрусы — но, в особенности, кусты гортензии, которые росли буквально на каждом шагу. Ноа помнила, как прекрасен был сад весной, когда в воздухе чувствовался сладких запах цветущих роз и лимонного дерева; от одной лишь мысли об этом у нее закружилась голова — еще только вчера все было хорошо, и сад благоухал, а сегодня — он мертвый и сухой. Разве ценность этих голых кустов роз лишь в том, чтобы они цвели раз в год? Это все, на что они способны? Как бабочки-шелкопряды, живущие всего пару дней? Этот вгоняло Ноа в печаль, размышляя над циклом жизни этого сада. Она находила успокоение среди эти голых веток и гниющих листьев в земле; она думала, что словно понимает их боль, хотя они уже ничего не могут сделать — лишь быть удобрением для почвы. И Ноа, трогая красными пальцами куст розы, подумала, что, как прекрасны они будут выглядеть, когда снова зацветут весной. Она представила эту картину, и ее грудь наполнилась теплом; сад прекрасен, даже когда мертв — он научил ее тому, как можно извлечь пользу даже из боли. Ноа всхлипнула на секунду, когда посмотрела на свой указательный палец — из него пошла кровь. Она забыла, что у роз есть шипы. Ветер снова поднялся, закружив листья в танце; она повернулась назад — туман подбирался ближе, и за его плотным ходом не было видно ничего. Она почувствовала легкое покалывание сзади, а ноги чуть подкосились. На секунду Ноа почувствовала страх и попыталась среди белой мглы найти очертания Кары. Вдруг кто-то схватил ее руку, и все ее тело потащилось в сторону. Она испугалась и закричала. — Не броди здесь, если пугаешься от каждого шороха, — голос звучал резко, словно острый нож. Черная фигура, окутанная в капюшон, сжимала руку Ноа, вытаскивая ближе к выходу. Послышался голос Кары, и Ноа откликнулась, не заметив, как черная фигура испарилась сразу же. — Вот ты где, — взволнованно прошептала Кара, — я думала, ты потерялась. — Извини, опять замечталась. — Пошли, скоро закончится ужин. И они вместе пошагали в сторону замка.