Похорони меня

Лучи осветили бледную кожу, отчего лицо сморщилось. Она перевернулась на другой бок, чтобы скрыться от испепеляющего поцелуя солнца. В голове уже промелькнули мысли о предстоящем дне и намеченных планах, отчего желание вставать напрочь исчезло. Одно и то же — утро сменяется днем; так пасмурно и сыро; выходить никуда не хотелось, лишь лежать, лежать, лежать, пока тело не срастется с матрасом. Жизнь ничего не значила, она просто плыла по течению. Лица без лиц, глупые светские беседы, Миранда, которую не заткнешь, когда речь заходила об опытах и о лабораторных крысах. Альсина открыла глаза: голова была тяжелой и пресной, хотя, казалось бы, она выспалась, но ощущение усталости не покидало. Нет времени на раскачку, подумала она, — надо вставать и делать дела, иначе весь замок развалится по кирпичику. Легкими движениями рук женщина убрала волосы в пучок и направилась к туалетному столику, чтобы привести себя в порядок. Упершись ладонями о край стола, она уставилась на своё отражение. Что ты видишь там, Альсина? Красивую женщину среднего возраста, у которой по правде есть все? Или же сильную независимую умную женщину, которой по силам развязать войну между государствами (потому что одно ее слово, и любой мужчина-монарх будет у ее ног), если ей захочется? Она часами могла смотреть в своё зеркало и рассматривать лицо, чтобы потом, найдя небольшую точку на коже, в истерике кинуть из окна стул. Ей казалось, что в ее внешности нет ничего, что могло бы ей понравиться по—настоящему. Какая жалость! Женщин с самого детства учат видеть своё тело по частям и оценивать каждую часть по отдельности… Когда ты осознаешь себя женщиной и тот факт, что ты растёшь лишь до определённого возраста, а затем твоё тело становится достоянием общественности — ты пытаешься стать меньше, учишься готовить, пока твои братья играют на заднем дворе; задаешься вопросом, любит ли тебя твоя мать просто за то, что ты есть, или тебе придётся приложить усилия; держишь лезвие в правом ботинке, если вдруг кто-то посмеет распустить руки; заботишься о своей матери с десяти лет, пытаясь преодолеть глубокую травму, будучи женщиной, потом ты понимаешь, что до тебя и твоей матери были другие, и это уже травма поколений; становишься зависимой от одобрения и принятия, затем впадаешь в созависимость. И вот тебе уже сорок, и ты в панике, потому что женщинам не прощают старение — все их существование сводится лишь к одному, и это быть красивой. У мужчин есть все времена года, тем временем, у женщин есть только весна, поскольку им положено только цвести. Она присела на свой стул в кабинете и, пуская дым в легкие, смотрела на чистый лист своей записной книжки. В комнате почему-то было холодно, несмотря на растопленный камин. Альсина вскинула ноги на стол и продолжала смотреть в одну точку, держа в зубах сигарету, словно она моряк, курящий трубку — задумчивая, с таинственным взглядом. Ей казалось, что она вот-вот рухнет — старые раны давно зажили, но Альсина не могла не чувствовать мелкую дрожь в коленях, когда занималась привычными для себя делами. Ее пугало затишье, пугало странное приветливое отношение Миранды. Чуть подумав, она скинула ноги вниз и подвинула ближе стул к столу, и взялась за перо. Эти несколько минут утром она посвящала себе — такой нужный утренний ритуал — и писала все, что первое придёт в голову. В верхнем углу страницы ровной прописью было написано: «Понедельник. В 13:00 встреча с поставщиками.» Капля чернил упала на бумагу, и чёрная линия потекла вниз. Она зачеркнула все, что написала до этого. «Вторник. Купить новые чернила. Среда…» Идеи закончились. Альсина не знала, чем занять себя целыми днями. Она пыталась придумать себе дела, но ничто не проходило в голову. Проведать девочек? Они в таком возрасте, что уже давно не нуждаются в матери, как бы это печально ни звучало. Пойти к Михеле и доставать служанок? Или, может, вернуться к исследованиям? Альсина прочертила линию по середине, разграничив ее на две части, и принялась записывать по памяти алгебраические выражения, нужные для ее химических опытов. Сначала одна переменная, затем другая — и вот уже вырисовывалась третья. И каждый раз она спотыкалась об одно и то же место, и уравнение становилось не решаемым, как бы она ни старалась. Возможно, нужно было сменить подход, но разум как будто был в другом месте. И тогда она начала писать все свои мысли словами. Каждую неделю я возвращаюсь к этому уравнению, чтобы решить наконец, почему точки не сходятся. Возможно, все дело в плотности, а, может, реагенты не те. Мне не даёт покоя эта погрешность, она слишком велика, чтобы все получилось. Каждую неделю я выписываю xs против ys, потому что Миранда требует от меня каких-то результатов. Она не понимает, что мне уже претит это исследование и что я хочу чего-то другого. На что способна эта ваша наука? Я трачу время зря. Геометрия Евклида не может описать форму гор, луж, облаков, деревьев или полуостровов, как и геометрия Аполлония. Облака никогда не бывают одной формы, горы — конусами, сосны — соснами Пондероса, а кора не может быть гладкой. Там, где суша и море та разнообразно лежат друга на друге и слегла целуются, нет гиперболы. По сравнению с элементарными формами Евклида, природа, распустив свои косы, демонстрирует узоры (беспорядочные, плавучие, нечесаные) не просто в более высокой степени, а совершенно иного уровня сложности: число описывающих ее шкал расстояний почти бесконечно. Сейчас этот мир намного больше, чем был во времена Пифагора — он постепенно расширяется взрывом и ничего не может с этим поделать. Атомы постоянно находятся в движении, как и эти чертовы тектонические плиты, и все, что они могут делать, все, ради чего они существуют, — быть в движении. Возможно, я слишком строга к себе и к Миранде. Когда-то я искренне верила в ее догмы; это не значит, что я и сейчас в них не верю — просто я тоже стремлюсь к движению. Альсина почувствовала тупую боль в районе шеи и начала разминать плечи, по кругу вертя головой. Все, что она написала, было ее истинным порывом. Неважно, что никто никогда не услышит ее мыслей. Это все такие мелочи. Завтра эта страница вместе с другими скомканными листками бумаги отправится гореть в камине. А сегодня можно дать волю чувствам. Швырнув небрежно перо об стенку, женщина вышла на балкон. Мороз обдавал по коже, она чуть съежилась, но холодный ветер не спугнул леди Димитреску во внутрь. Она продолжала смотреть вдаль на сад и глубоко дышать, набирая побольше воздуха. Такое спокойное утро помогало немного расслабиться и забыться в череде этих похожих друг на друга дней. Она уже и не помнила, когда последний раз чувствовала себя живой. Альсина задумалась: кажется, это было так давно? Будет ли когда-нибудь легче? Все эти вечера, которые ты провела, наблюдая с балкона, коктейли, дресс-код; когда кто-то подходил к тебе закурить, и ты вежливо одалживала им самокрутку, и вы завязывали небольшой разговор. И каждый раз оказывалось, что никто не имел такого детства, которого им хотелось, и как они рассказывали это, будучи немного подшофе. И чаще всего им нужно было больше времени, чем они успевали докурить сигарету, потому что грустные вещи намного сложнее объяснить. Музыка играла очень громко; казалось, что звук виолончели доносился аж до границ Трансильвании, но ты не слышала ее — все смешивалось в бесконечный звон: громкие разговоры, смех, разносившийся как белый шум, чья-то драка на первом этаже. С балкона видно было каждый уголок этого замка — будь это сад или терраса, откуда слышались политические дебаты гостей из высшего круга. Они рассуждали, куда лучше инвестировать деньги или как отразилась война на жизни в Румынии после разбития армии в 1916. Они сетовали на скудное (по их словам) руководство Фердинанда Первого и последующих королей, и то было понятно — народ всегда будет недоволен. С балкона можно было увидеть весь мир; можно было держать ситуацию под контролем. Алкоголь не давал расслабления, как раньше — лишь ненадолго развязывал язык и снимал напряжение в мышцах. Легкий трепет от новых знакомств, покалывание в коленках, небольшое покраснение щек — все это осталось в прошлом; юные годы, такие же зеленые, как майская трава, служили лишь напоминанием об упущенном времени, когда столько всего можно было сделать, если бы мы были немного смелее. И каждый раз, глядя на то, как все остальные живут дальше, а ты остался позади — жалеешь ли ты о всех тех версиях себя, которым не суждено сбыться? И, даже отведя на секунду взгляд, ты все равно встретилась глазами с самой собой. Зеркало с медными краями и заляпанными от пальцев разводами висело в комнате прямо напротив. Фарфоровое лицо, застывшее в одночасье, ни на минуту не постарело — лишь тускнело вместе с ходом стрелок в часовой башне, и, казалось бы, только время имело над тобой власть. Не так, как над обычными людьми, нет. Ты могла лишь взирать на себя в отражении, и ни одна морщинка не сдвинулась с места. Ты могла лишь лицезреть сверху вниз на то, как весь мир и все человечество медленно, но верно двигались вперед. Каждый день ты поднималась на мраморный балкон в своих покоях и наблюдала за тем, как сад, вымученный и прекрасный, вновь и вновь прорастал и увядал, покрывался снегом и льдом, как люди уходили бесследно, пожирая друг друга в распрях и ненависти. Ты могла лишь быть сторонним наблюдателем, безучастным свидетелем жизни, и нести этот крест на себе, пока мир не превратится в пепел. Из чего мы сделаны, если не из чувства голода и ярости? Понимание приходит не сразу, но ты быстро учишься — тот монстр, что живет в тебе, может лишь пить до тех пор, пока ему не станет плохо — но все равно не сможет утолить жажду. Альсина смотрела на блеклое солнце, что старательно пробивалось через толстые слои серых туч, и вдыхала морозный воздух, пока не заболят лёгкие. Она долго пыталась понять разницу между одиночеством и уединением. Часть этого процесса — не бояться одиночества, то есть научиться преодолевать этот страх и уметь разграничивать эти два понятия, а также наконец осознать, что такое приватность и что такое тайна. Что такое естественное распределение времени, а что такое расписание… Что такое отказ и отвержение? Или это просто люди берут время для себя, чтобы заниматься своими делами? Ее одиночество было холодным, этого нельзя отрицать, но оно также было безмятежным, удивительно безмятежным и огромным, как холодное безмятежное пространство, в котором вращаются звезды. Только посвятив себя тьме, впитывая ее глубокие воды капля за каплей, можно породить благородное, долговечное произведение искусства. Генри Миллер как-то писал в своих письмах кому-то: «Приятен воздух, приятен свет, но не все может цвести, и тот, кто не отдаст свою душу тьме, увянет…», и, может быть, он был прав. Леди Димитреску решила выйти из комнаты и пойти прогуляться по замку. Она очерчивала каждый угол, дотрагиваясь до позолоченных перил, и осматривала взглядом картины, висевшие в фойе. И каждый раз обещала себе, что наконец возьмется за перестановку — уж очень ее выводили из себя старые масляные портреты, почерневшие со временем. Альсина прошла мимо забытой комнаты, в которую надеялась никогда не возвращаться — она заметила свет лампы, проскальзывающий через щель приоткрытой двери. Что за черт? Кто посмел потревожить призраков? Тут явно кто-то был. Она быстро открыла дверь, но, к ее удивлению, все содержимое находилось на своих местах. Ни следа проникновения, ни очевидных доказательств присутствия посторонних. Но странное ощущение не покидало — она чувствовала нутром, что кто-то нарушил правила.

***

Ноа, придерживая одной рукой зеркальце, зачесывала волосы на правый бок, чтобы как-то скрыть последствия своего злополучного любопытства. Она приняла решение двигаться дальше, хоть и далось оно ей весьма тяжело. Она бросила взгляд на слегка затянувшийся рубец в половину лица и удрученно выдохнула — сколько можно уже переваривать эту тему? Она думала: могла ли она избежать удары судьбы? Разве все, что случилось, должно было научить ее чему-то? Она фыркнула. Какая чушь! Чему может научить боль? Избегать боли? Матушка говорила, что Бог не посылает нам испытания, которые мы не смогли бы пережить… От этой фразы никогда не становилось легче, как бы та ни хотела верить в обратное. Можно ли принимать все беды как должное? Как способ воспитания духа? Истинное стоическое учение. Возможно, она просто запуталась — Ноа ещё никогда так долго не отлучалась от церкви. Раньше она могла обратиться с любым вопросом к Матушке, и та всегда утешала ее дельным советом. В замке же каждый был сам за себя — атмосфера соперничества и разрозненности давала свои плоды. Стремление выжить способно толкать людей на совершение не самых благородных поступков, и все самое гадкое и грязное в людях вылезает наружу. Это место походило на большой гнойник из кирпичей и палок, и если однажды вскрыть нарыв, то ужасы и секреты, томящиеся в замке, приведут в движение беспорядочные процессы. Последнее время Ноа все чаще слышала голоса. Из-за шума в ушах она едва засыпала, что не могло не отразиться на ее состоянии. Она старалась избегать больших компаний, после работы сразу шла в свою комнату и сидела напротив окна, смотря вдаль на чёрные ветки тополя. Она почесала голову. На ум приходили разные мысли, но одно она знала точно — нужно как можно быстрее найти первые зацепки. Из головы не выходили та злополучная ночь и образ леденящей душу женщины с желтыми, как у хищного волка, глазами. Почему она не убила ее еще тогда? Ноа не могла понять причину. Так было бы проще для всех. Никто бы не забил тревогу, если вдруг не обнаружили бы Ноа в постели. Никто бы не плакал и не искал. Никто бы не тосковал и не горевал. Всего лишь маленькая мышка в лабиринте большого зверя. После тяжелого дня ее голова медленно тянулась к подушке. Взгляд был сонным и мутным, и Ноа не заметила, как ее тело приобрело горизонтальное положение. Она проспала часов двенадцать, сладко храпя и посапывая, а затем резко проснулась от какого-то шуршания. На цыпочках она выбежала из комнаты и направилась в сторону кухни, чтобы налить стакан молока — бедная Ноа не ела со вчерашнего утра, и ее живот издавал жуткие звуки, походившие на брачные игры китов. Выпив целую банку, она довольно вытерла молочные усы и сладко закряхтела. Вдруг слева что-то промелькнуло, и Ноа, поддавшись искушению, направилась за огоньком. Он мерцал едва заметным голубым светом, будто солнечный зайчик, только в свете луны, отскакивая от стен и полок. Коридоры были темными и неприветливыми. Казалось, что один неверный шаг, и темнота поглотит ее полностью, словно чёрная дыра. Она бежала вдоль медленно сдвигающихся стен, смотря назад, словно за ней кто-то шёл следом. Нога резко завернула налево, и Ноа споткнулась, грудью упершись о какую—то дверь. Она вошла, быстро закрыв ее, и опустилась на заднюю часть, спиной чувствуя стену. Лунный свет падал на ее лицо — это был единственный источник света, просачивающийся сквозь толстые шторы. Ноа оглянулась — мебель была покрыта белыми простынями, картины упакованы в бумагу, а вещи собраны в коробки. Кто-то точно жил здесь, думала Ноа, дотрагиваясь до шелковой ткани на кровати. Частицы пыли парили в воздухе, кружась в лунном свете. Ноа зажгла фетиль. Она оглядела каждый уголок этой таинственной комнаты, залезла в закрытый шкаф, где нашла разодранные пуанты и грязную пачку, заодно примерив ее на себе. Затем она добралась до коробок, очередно доставая оттуда какие-то старые вещи. Она вынула пыльную нотную тетрадку, подув на нее, чтобы снять слой грязи, и от ненадобности отложила ее в сторону, заметив на дне коробки потертую фотографию. В центре стояла женщина, относительно молодая, со светлыми волосами, собранными в пучок. Рядом справа стоял мужчина в дорогом костюме и глупо улыбался, а слева — худой парень в очках и с болезненным видом. Ноа горизонтально развернула фото, и ее взгляд зацепился за едва уловимый блеск от вспышки: в отражении зеркала, что висело позади той троицы, виднелся кусочек угловатой шляпы и часть профиля знакомой ей женщины. Ноа опешила. Этой фотографии было не меньше пятидесяти лет. Она развернула фото— на обратной стороне стояла подпись: «Лето 1921 года. Билл, Франц и Эффи передают привет мистеру Джонсону в Оксфорд. Мы в одном шаге от открытия!» Надпись была едва разборчивой, какие-то слова стёрлись, где-то протекла тушь. Ноа отложила ее в сторону и продолжила искать на дне коробки что-то, что могло ее заинтересовать. Вслепую она наткнулась на толстую тетрадку в твёрдой обложке. Она взяла ее в руки — из неё выпал потертый фрагмент старой газеты. Она прошептала вслух, будто разговаривала с этим огоньком, будто он мог ей ответить: — Что это? И кто эти люди на фотографии? Эффи… Где-то я уже слышала это имя. И как она связана с замком? Но огонек ничего не ответил. Ноа рассердилась. Не на странное свечение вокруг — скорее на себя, потому что прочитать даже небольшое предложение давалось ей с трудом. Может, она подумала, я попрошу Кару? Нет, она будет расспрашивать, для чего и зачем. Что же делать? Она вновь обратилась к огоньку, а затем снова вспомнила, что это бессмысленно. Вдруг огонек закружился и вновь пустился в пляс, исчезая из комнаты, как по волшебству. Ноа подпрыгнула на месте и начала быстро убирать разбросанные вещи в коробки, стараясь не упустить из виду своего проводника. Она бежала за ним до самого конца коридора, где, огибая углы, добралась до двери из обеденной комнаты, ведущей в сад. Она, в одной тоненькой кофточке, босая — увлеченный ребенок, тянущийся своими нежными не долюбленными пальчиками. — Куда ты спешишь? — улыбалась она. На улице был мороз, ветер гулял сам по себе, словно бродячий кот. — Вот бы выпал снег. Вот бы наступило Рождество! Огонёк медленно опустился к ней на ладонь и начал светиться все больше. Она опустилась на ступени возле входа и руками прижала к сердцу нежного светлячка. — Вот бы… Ноа проснулась в своей кровати. На голове лежала какая-то вонючая тряпка, а сама она была укутана в три слоя одежды. — Михела! Проснулась! Из коридора появилась полная женщина и, увидев едва открывающую глаза Ноа, уселась возле неё. Михела вся была красная, то ли от радости, то ли от злости, и резкими движениями начала макать тряпку в холодную воду, чтобы сбить жар. — Опять, Ноа? Как можно свалиться спать посреди ночи на улице? А если бы мы тебя вовремя не нашли? Ты хоть понимаешь, что могла замерзнуть насмерть? Ноа едва различала звуки. Они говорили обо мне? И где я вообще нахожусь? — Ноа, о чем ты думала? — жалобно провопила Кара, усевшись рядом с Михелой. — М-мне очень жаль, — протянула та, — я просто очень хотела спать. Она заплакала, как будто у неё были силы на это. Она просто хотела спать. Хотела заснуть и проснуться свежей и отдохнувшей. — Ноа, не делай больше так. Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь со мной поговорить, — по-матерински сказала Кара, дотронувшись до ладони Ноа. Но Ноа молчала. Неужели Кара подумала, что Ноа сделала это специально? Может быть, опасения подруги не были на пустом месте. Впрочем, сама Ноа это отрицала. Если она и хотела бы убить себя, то точно не таким образом.

***

Прошло несколько дней. Ноа сидела в обеденной для прислуги и ела вареную свеклу, другой рукой листая старую газету, датированную 1914 годом. Она обернулась назад; ветки стучали по оконному стеклу, давя на ушные перепонки. В последнее время погода резко начала меняться. Ветер курсировал по периметру замка, проникая внутрь через щели и дырки в стенах. Стекла окон покрылись узорами, а земля белыми крапинками. Декабрь подступал мелкими шагами; снег все еще не выпал, но в воздухе уже чувствовалось празднование. Празднование конца. Дни тянулись очень долго, а ночи еще дольше — и все равно была причина верить, что, возможно, в этот раз все будет по-другому. Плохой год — это все равно хороший год, только отлично маскируется… И я не говорю это с целью обесценить чувства, которые ассоциируются с этим временем. Сложно забыть отягощающие осенние ночи, когда все валилось из рук и ты ничего не могла поделать с собой. Будто все вокруг знали, как правильно, и смотрели на тебя с разочарованием в глазах. Сложно забыть и то, как безнадежно ты чувствовала себя прошлым летом и как мучительно ты представляла будущее. Это поистине серьезная задача: быть живым этим новым утром в этом сломанном мире, но что есть, то есть, не так ли? Быть живым! Не просто притворяться, а быть вспышкой в небе. Проще говоря…если нам не предназначено танцевать, к чему тогда вся эта музыка? Ноа тяжело выдохнула. Несмотря на то, что зимой она всегда ощущала себя воодушевленной из-за предстоящих праздников, сейчас она едва вставала по утрам. И ее сложно за это осуждать. Взрослеть — больно, а еще больнее осознавать, что все, кто любит тебя, на самом деле никогда не смогут по-настоящему понять тебя. Между вами всегда будет пропасть, потому что все мы по природе эгоцентричны и самонадеянны. Кажется, что мы полностью понимаем друг друга, а на деле… Однажды твой друг выстрелит себе в голову, и ты даже не узнаешь, почему. Взрослеть — правда больно, особенно, когда ты до сих пор не чувствуешь на себе тяжести этих лет. Ноа напряглась, пытаясь прочитать газету. Каждый раз, когда она делала ошибки в словах, в голову прилетали фразы, засевшие плотно в ее памяти: «Какая же ты глупая! Может, стоит тебя перевести в младшую группу, если ты в своей возрасте не справляешься с чтением?». Ноа запыхтела. — Конечно, как с тобой научиться чему—то, если за твоим криком не слышно даже себя! И что с того, что я плохо читаю? — подумала она. Как будто это самое главное в жизни?! Хотя в глубине души она четко осознавала, что все ее друзья и близкие попросту ее переросли, и Ноа была искренне рада за них. Но оставаться позади — так мучительно. Холод пробирал до костей; внутри было также холодно, стены не держали тепло. Приходилось спать в теплых носках и нескольких слоях одежды. В каждой комнате разогревали камин, но это не спасало от дрожи и стучания зубов. Леди Димитреску уже неделю не появлялась на виду. По словам Михелы, госпожа не располагала хорошим настроением, а в такой собачий мороз хотелось сидеть дома в кровати и пить горячий глинтвейн. Бела, Кассандра и Даниэла также оставались в своих покоях, лишь изредка вылезали ночью, чтобы спереть с кухни пирожки с мясом. В комнату зашла Кара. Она удивилась, увидев свою подругу и откусив половину от свеклы, уселась рядом. — Чего читаешь? — от этого внезапного вопроса Ноа встрепенулась и чуть не опрокинула тарелку себе на одежду. — Да всякую ерунду, — сказала та невзначай, будто это обычное дело. — Что это? Откопала сундук со всяким хламом? — Не знаю. Хотела вот посоветоваться с тобой. — Хм. Выглядит, как старая газета. Где ты ее взяла? — Неважно. Можешь прочитать? — А ты не можешь? — Могу! — Ноа обижено фыркнула. — Просто я хочу знать, не ошибаюсь ли я. Что, тебе сложно что ли? — Да нет, не сложно. Просто ты странная какая-то. То избегаешь меня, то просишь прочитать непонятную газету. — Кара взяла из рук прессу из прошлого тысячелетия и принялась читать про себя. — Ну и? — нетерпеливо спросила Ноа. — Что тут непонятного? Газета 1914 года. В этот день Германская империя вступила в войну. Глупость какая. — Вот и я думаю, что глупость. Это вообще никак мне не помогло. — А чем это ты занимаешься? Хочешь быть архивариусом, когда вырастешь? — Кара засмеялась. — Кем? — Забудь. — Вот опять ты смеёшься надо мной, как над умалишенной. — А вот и нет! — А вот и да! — Перестань. Давай, выкладывай, что ты задумала! Ноа слукавила. Ей не хотелось сразу выдавать правду. Не то, чтобы она не доверяла Каре — просто какие-то вещи лучше оставлять при себе. Тем более, Ноа старалась не тревожить ее по пустякам — она и так переживала из-за той истории на прошлой неделе. — Ничего такого. Просто, — она замялась, — я поняла, что ничего не знаю о прошлом ни своей родины, ни мира в целом. Стыдно признаться, но, по правде говоря, я глупая. Я постоянно вру всем, чтобы казаться умнее, чем есть на самом деле, хотя я банально даже не могу поддержать беседу. Поэтому предпочитаю молчать. — Оу, — Кара почувствовала себя виноватой. — Прости, если мои подколки задевают тебя. Мне всегда казалось, что ты относишься к этому намного проще. К тому же, это не твоя вина, что у тебя было скудное образование. — Может быть, — она пожала плечами, — но это не значит, что этим можно оправдываться до конца своих дней. — Ого, — Кара улыбнулась, — это самая умная вещь, что ты сказала за последние дни. — Спасибо, я стараюсь. — Если тебе полегчает, — Кара положила правую руку на плечо Ноа, — я никогда не считала тебя глупой. Всегда можно нагнать упущенное. Начни с какой-нибудь книги, и все постепенно встанет на свои места. — Ах, если бы все было так просто! — А куда спешить? — Ты сама говорила, что Моцарт уже в пять лет написал первую симфонию, а я что? Прозябаю здесь свои лучшие годы и даже не знаю, как правильно говорить слово аберверация… — Аберрация, — улыбнулась Кара. — Пофиг, — сказала Ноа с грустью. — Думаешь, я тоже мечтала провести так свою молодость? Да если б я могла выбирать, то отправилась куда-нибудь жить, например, в Америку. Знаешь Гранд-Каньон? Я видела фото в журнале. Настоящее зрелище! Хотя слышала, что там легко потеряться. — Америка же на другом континенте… — Самое-то для начала новой жизни! Все, как мы мечтали! — И ты веришь, что у нас получится? — А что нам мешает? Никто не может отобрать у нас мечту! — Я бы хотела когда-нибудь почувствовать себя свободной, — подумала Ноа. — По-настоящему свободной. — И да, — Кара встала со стула и повернулась в сторону подруги, — советую посмотреть в библиотеке. Думаю, то, что ты ищешь, находится именно там. Она вышла, оставив Ноа задумчиво сидеть в одиночестве… Замок полностью опустел. Точнее, из него пропали звуки, что вселяли жизнь в эти стены и комнаты. Все прятались по углам, пытаясь согреться у огня. Ноа, прислушавшись к совету Кары, направилась в сторону библиотеки. Внутри хоть и было чисто, но в воздухе летали частицы пыли, оседавшие на книжных полках. В самом углу одиноко стоял красивый белый покрытый лаком рояль. Ноа прошлась пальцем по крышке, сняв слой пыли, а затем резко чихнула. Она всегда мечтала научиться играть на фортепиано; ей казалось, что, помимо скрипки, клавиши — самый красивый музыкальный инструмент. Она мечтала, но, к сожалению, никогда не обладала достаточной усидчивостью, чтобы довести это дело до ума. Проведя взглядом по полкам, она пыталась найти хоть какую-то информацию о леди и семье Димитреску; ей казалось, что если она будет знать больше, то сможет использовать это, чтобы обеспечить себе безопасное пребывание в замке. Впервые задумалась она об этом, когда лежала в кровати с повязкой на лице и винила себя за ошибку, которая стоила ей половины лица. Мир уже не казался ей радужным и справедливым: краски сгущались, а мечты превращались в пепел. Вывод был очевиден — Ноа постепенно взрослела и оставляла отроческие забавы; ее разум наполнялся мыслями, не всегда мудрыми, конечно, но вполне здравыми. И что самое интересное: это заметили все. Кара хлопала ее по плечам и уверяла, что уж теперь она может не волноваться за Ноа, а Михела отметила ее собранность и внимательность в последние дни. Она подвинула стул к книжному шкафу и залезла на него. Перед глазами появились странные надписи на латыни, книги в красивых обложках с золотыми краями и огромные тома сочинений Фридриха Ницше, Шопенгауэра, Джойса и других безызвестных для нее фамилий. Протянув руку, Ноа достала старый потрепанный «Сборник детских сказок» и сдула с него пыль. Глупые сказки, подумала та, и кинула книжку на рояль. — Должно же быть что-то, хоть какая то зацепка, — удрученно прошептала она, почесав подбородок. — Может быть, я просто ищу не в том месте… Она спрыгнула со стула и уселась на стульчик поменьше, что стоял возле инструмента, и положила голову лбом на крышку. — Зря трачу время, — прошипела Ноа и закрыла глаза. На секунду она увидела вспышку — свет пролетелся по всей комнате, ослепив ее на мгновение.

***

Ноа посмотрела по сторонам: те же стены, та же комната, но ощущение опасности не покидало. Нутро щемило, а коленки дрожали от страха. Вдруг девушка услышала крики, доносившиеся из коридора. Ноа бросилась навстречу шуму, мешкаясь — однажды она уже поплатилась за свое любопытство. Она спряталась за углом, пытаясь незаметно пройти через библиотеку в сторону криков. Было темно, и повсюду пахло сыростью. Источником этого противного тухлого запаха был подвал, в который Ноа никогда не решалась ходить — оттуда исходила неприятная аура, от которой у Ноа по телу бежали мурашки. Она металась; идти навстречу приключениям — ищите дурака, думала та. Тем не менее, шестое чувство говорило ей: ты должна узнать правду! Собрав всю волю в кулак, Ноа направилась в сторону подземелья. Пройдя по второму этажу, она увидела приоткрытую дверь в гардеробную — по запаху она поняла, что двигалась в правильном направлении. В стене нарисовалась дыра значительных размеров; она подумала, что никогда бы в жизни не прыгнула туда, не зная, что ее могло ожидать там на дне. Но это был другой случай. Она спустилась вниз по медной лестнице. Ноги по пояс оказались в воде, хотя — она поморщилась — жидкость была слишком густой для воды. Это точно была кровь. Звуки с каждым шагом усиливались: сначала крики были частыми, они смешивались с плачем, затем затихали — им на смену пришли тупые удары по телу деревянной палкой. Да, Ноа сразу узнала по звуку инструмент наказания. Такой вид пыток был любимым в приюте, где она росла. Она снова осмотрелась. Повсюду валялись ошметки человеческих останков, орудия с окровавленными наконечниками, ножи, дубины с шипами. Прямо обитель зла. Дойдя до освещенного коридора, Ноа забрела в комнату, по центру которой стоял медицинский стол. К нему была привязана какая-то девушка, и она томно стонала от боли. На столике лежали ортопедические инструменты, вроде пилы и больших плоскогубцев. Сердце защемило, когда она поняла: жертве вырывали зубы один за одним, медленно потешаясь. Но кто был способен на такую жестокость? Ноа почувствовала, как за спиной что-то зашевелилось. Ее обдало холодом, и она в тотчас повернулась. Бела, Кассандра и Даниэла, в черных облачениях, словно жнецы, появились из ниоткуда и резко подлетели к столу. Ноа закричала и сложила руки над головой, готовясь к удару. Она почувствовала, как все три прошли прямо через нее и облепили жертву, не замечая присутствия лишнего свидетеля. Она выдохнула. Это просто сон. Просто сон, да? — Ты думала, что мы закончили, дорогуша? — Кассандра присела с правой стороны на кушетку и серпом игралась с волосами безымянной девушки. — Кажется, ты немного переборщила, Касс, — засмеялась Бела, увидев, что жертва уже была без сознания. — Никакого веселья с тобой! — Я не виновата, что она такая слабая, — усмехнулась сестра. — Будет для нее уроком на всю жизнь, — отметила Бела. — Если переживет ночь, — захохотала Даниэла. — Как вы можете?! — кричала Ноа, заливаясь слезами. — Она же живой человек! Но они не слышали ее возгласов. Это было очередное видение. Ноа упала на заднюю точку, прислонившись спиной к стенке. Ей казалось все это бредом; она думала, может ли человек быть настолько жестоким к особи своего же вида? Как же ты наивна, Ноа… Могло ли быть объяснение, оправдание подобному злу? У нее не укладывалось в голове. Она снова почувствовала спиной чей-то взгляд, от чего по телу побежали мурашки. Ноа осторожно повернулась: в конце комнаты из темноты горели два огромных желтых глаза, словно наливные яблоки, только зловещие и хищные. Ноа прищурилась, встав с колен, и медленно подошла к проходу. Огни постепенно испарялись, и девушка побежала вперед, спотыкаясь. Из пыточной продолжали исходить звуки шлепков и ударов, но Ноа, несмотря на слезы, шла не останавливаясь. Она вышла через другой проход на втором этаже, и ее взор упал на подол белого платья, что быстро скрылся за дверью. Перед глазами встала дубовая дверь огромных размеров, и она смело взялась за ручки, чтобы со всей силой открыть ее и сказать этой женщине все, что она о ней думала — даже, если она бы ее не услышала — но как только она приоткрыла дверь, невиданная сила потянула ее назад, и Ноа очнулась в библиотеке, носом ковыряя старую книжку румынских сказок. Слезы полились с новой силой. Ей хотелось забыть то, что она видела, но те ужасающие кадры отчетливо отпечатались у нее в подкорке. Она могла лишь надеяться, что это не будет сниться ей каждую ночь.