Похорони меня

Весь тот день Ноа провела за работой — в скрюченном положении она водила половой тряпкой по первому этажу, борясь с засильем принесённой с улицы грязи. Прошлой ночью шёл дождь. Она смотрела на стены, и невыносимая тоска проникла в ее душу. Эти одинокие запустелые комнаты, которые некогда были наполнены шумом, зияющие глазницы выбитых окон, чахлые чёрные кроны деревьев, жаждущие снежного покрова вызывали лишь гнетущее чувство, которое можно было сравнить лишь с принятием горькой пилюли, когда после сладостного сна возвращаешься к жалкой непримечательной действительности, когда с глаз спадают розовые очки и презренная обыденная жизнь предстаёт в своём однообразии. Что-то порождало в ней чувства ярости и презрения, которые она раньше не испытывала с такой силой — такой силой, что на языке оставалось горькое послевкусие, смешанное со страхом. Ах, если бы могла она с кем-то поговорить об этом! Все эти чувства накапливались, и ее тело было сосудом — она варилась в собственной ненависти. Видит Бог! она не хотела быть там, не хотела быть свидетелем тайной жизни монстров. Каждый раз Ноа приходилось мириться с последствиями чужих решений, которые бесповоротно влияли на ее судьбу. Могла ли она хоть что-то контролировать? Она смотрела в зеркало и представляла себя лишь той, какой ее видели окружающие — жертвой, бесхребетной и безличной. Мир вокруг стал блеклым и тусклым, а облака, серые, свинцовые тучи, как будто кто-то забыл наложить слой краски, и ветер, выпускающий свои острые когти, напоминали, что все двигалось к своему неизменному концу. Эта грусть, что последние дни наполняла ее душу, никак не собиралась уходить. Грусть стала ее молчаливым сторонником — они настолько сильно привязались друг другу, что, боюсь, выйдя из подобного состояния, она бы почувствовала себя пустой. Ноа лежала в комнате, упершись ногами об стенку, и грызла корку хлеба. От скуки она начала считать трещины на потолке, а затем, убедившись, что их точно двенадцать, перевернулась на спину. Она не могла перестать думать о той комнате и своих находках. Странно было то, что после последнего инцидента ее больше не посещали видения. В каком-то смысле она даже по ним соскучилась. В обычные дни они могли скрасить ее одиночество, а теперь приходилось оставаться один на один с собой. И, будем честны, с собой она не так хорошо ладила. Мысли накрывали ее с головой, как землетрясение магнитудой восемь, и сносили волнами на берег прямиком в реальную жизнь. Оставалось только научиться держать равновесие. Она закрыла глаза и попыталась искусственно вызвать видения — немного прищурившись, Ноа напрягла мышцы лица. Со стороны это выглядело так, будто у неё болел живот. Потом она оставила эту идею, заключив, что нельзя заставить видения приходить, когда вздумается, однако если она научится, как их контролировать, или хотя бы вычислит, в какой момент они чаще всего являются, она сможет предугадывать их появление. Ноа так долго сдерживала в себе эту силу; ей казалось, что если не давать повода, демоны не смогут воспользоваться ее разумом и не завладеют мыслями. Тем не менее, это был защитный механизм — ты строишь вокруг себя стены, невидимую клетку с электрической проволокой, чтобы не давать себе вредить другим. И тогда начинаешь вредить себе. В этом нет ничего удивительного — куда-то же надо девать свою ярость? Видения не всегда были мрачными или трагическими — иногда они давали надежду на завтрашний день, иногда рассказывали что-то настолько незначительное, что это даже не стоило внимания. Какие-то видения были четкими и однозначными, какие-то требовали определённой интерпретации. Одно она знала точно — все они были правдивыми и, так или иначе, сбывались. В чем была природа ее видений? Были ли они просто обрывками воспоминаний или реальными предсказаниями? Может, сама судьба выбрала ее своим союзником, чтобы предупреждать людей? Или, может, видения были просто наказанием. Она задавалась вопросом, может ли человек противиться судьбе, могут ли они сами творить своё будущее… И если Бог знает будущее, то откуда у человека берётся свобода воли? И если все существующее определяется волей Бога, значит ли, что зло тоже исходит от него? Ноа чувствовала лишь бессилие: раньше она думала, что ее способности могут изменить будущее и пролить свет на прошлое. Теперь она относилась к видениям более скептически. Появившись в замке, Ноа стала чувствовать видения намного ярче, будто сама атмосфера притягивала все сверхъестественное и потустороннее, а она выступала, как пропускной пункт, — все эти голоса, что она слышала, но не могла разобрать, странные сны, головные боли и хронические мигрени были просто симптомами. Что же именно ее удручало? Она не могла разрешить этой тайны. «Возможно, — думала она, — если перенаправить свои мысли в другое русло, либо же попытаться приободриться, это гнетущее чувство пройдёт само собой». Под влиянием этой мысли она решила выйти на улицу, воспользовавшись временным отъездом Димитреску и ее семейства. Ноа добралась до выхода, ведущего к озеру — первая мысль сбежать молнией ударила по голове. В этом сладостном порыве она почти перелезла через высокую стальную ограду, но на середине пути что-то остановило ее. Сердце бешено колотилось, делая немыслимый кульбит от одного желудочка до другого, а в горле образовался жгучий ком, не давая выхода ни мыслям, ни словам. «Могу ли я, — задумалась она, — могу ли я бросить Кару нас съеденье этим волкам?» Руки сами оторвались от железного забора. Она бросилась прочь и побежала в другую сторону. Пройдя через сад, Ноа подобралась к самому краю обрыва — перед ней открылся вид на мрачное, чёрное озеро. Его безмятежность и неподвижность вселяли спокойствие, что так было необходимо ее душе. Неподвижная гладь раскинулась перед замком, таким же чёрным и бесноватым. Ноа опустила глаза и содрогнулась ещё сильнее, увидев те же вострые шпили, грозные статуи, сухие стволы деревьев, пустые глазницы окон, отраженные в воде. Опустошенная и безумная, она вернулась в замок, не привлекая лишнего внимания, и скрылась в своей комнате. Ноа запрыгнула на кровать и, не желая перебирать в голове свои мысли, отвернулась на бок, чтобы заснуть. Но как бы она ни боролась с собой, ее разум не мог просто взять и забыть ни этот день, ни прошедшую неделю, и, смирившись с собственным бессилием, она сердито выдохнула и вернулась в обратное положение. Краем глаза Ноа заметила знакомое очертание — на прикроватном столике лежала тетрадка. Та самая, что она каким-то случайным образом прибрала к рукам после удачного «расследования». Одного лишь мерцания, проскользнувшего в пространстве, хватило, чтобы вызвать видения, и тогда Ноа снова оказалась подвластной своей неконтролируемой силе.

***

Сегодня мы сидели за завтраком, и Билл сказал: «Вечность вселенной зависит от пустоты в ней», после чего мы спросили значение этой фразы. Он пожал плечами и ответил, что это слишком очевидно. Меня иногда раздражает его высокомерие. До этого мы разговаривали о том, что на одной из вечерних лекций в университете мистер Джонсон обсуждал влияние теории относительности на будущее физики и мира в целом. В общем, все звучало по-научному и очень скучно. Потом Билл сказал, что вообще Эйнштейн ничего особенного не открыл и что до него уже давно изобрели понятие относительности, а он просто взял и скомпилировал все исследования. Франц вмешался в размышления Билла и поправил, что мало просто написать о каком-то явлении — намного важнее доказать его, используя уже существующие данные. Биллу, естественно, не понравился довод друга: он нашёл тысячи контраргументов и пытался опровергнуть его слова. Затем они от физики перешли в философию, продолжая вести этот бесконечный спор в стиле «что появилось раньше, курица или яйцо». — А вы что думаете? — вдруг ни с того, ни с сего прозвучал женский голос. Он разбавил плотность воздуха, состоявшего из двух не готовых принять позицию друг друга ученых. Все это время леди Димитреску сидела напротив и слушала нелепый спор, в котором не было победителей. — Я едва ли что-то могу добавить, — скромно сказала я и отвела в сторону взгляд. — Может, вы сможете привнести в этот дискурс нечто новое, — Альсина улыбнулась, жадно предвкушая жаркий спор. Она вообще редко вмешивалась — предпочитала только наблюдать и составлять о нас мнение. Мы могли лишь догадываться, что у неё было на уме… Презирала ли она нас или, скорее, просто не считала нас важными фигурами в этой большой шахматной доске под названием «жизнь». Не скажу, что и она меня особо интересовала; возможно, я просто старалась понравиться. Билл и Франц повернулись и тоже ожидали ответа. Как будто им было не все равно на мое мнение! Безусловно, в области физики Биллу не было равных, а Франц как любознательный химик имел пристрастия к новым загадкам и восторженным спорам. Но меня обижало их отношение ко мне. Да, я женщина, но и что с этого? Я не могу мыслить здраво? Наверняка, они собирались полностью проигнорировать все, что я готова была сказать. Франц согнул руки на поясе, а Билл поудобнее сел и уставился на меня, ожидая, что я скажу глупость. — Я думаю, что это один из тех вопросов, которые нельзя решить. Потому что если размышлять, откуда взялась вселенная, то мы сталкиваемся с логической проблемой. — Какой? — начал Франц. — То, что вселенная полностью содержится внутри себя самой, не имея ни конца, ни края, но по своей сути ограничена по времени? Чушь! — Вот увидишь! Когда-нибудь это докажут, и я утру тебе нос! — заявил Билл. — Нет, — я прервала их ругань снова, — я к тому, что если космос заключает в себе все, что физически существует, тогда научное объяснение должно включать физическую причину, однако любая физическая причина, по определению, является частью той вселенной, которую и требуется понять. Таким образом, любое научное объяснение существования вселенной замыкается в порочном круге. — Иными словами, — женщина в шляпе встала со стула и направилась к окну, — наука не в состоянии объяснить первоначальное физическое состояние из ничего. — Тут мы упираемся в теорию о существовании квадратного круга, которого не существует, — продолжил Франц. — Ты не можешь обосновать существование чего-либо только чистой логикой. — Тогда существование любой сущности, чьё небытие является противоречием, можно сделать утверждением, включая Бога. — Нет. Франц, ты вообще зашёл не туда. Я говорю тебе про А, ты говоришь мне про Б! Идея абсолютного ничто содержит внутреннее противоречие, как и твой квадратный круг. А если идея «ничто» не имеет смысла, то вопрос «почему существует нечто, а не ничто» тоже не имеет смысла. Они ещё долго сидели и кричали друг на друга, плюясь и кашляя, пока не остались одни в обеденной комнате. Я вышла подышать в сад и присела на скамейку напротив статуи. Днём тут было намного красивее, чем ночью, хотя это вполне очевидно, поскольку когда мы впервые наткнулись на этот монумент, мы были сильно уставшие и испуганные. Во дворе орудовала женщина, держа в своих слабых, на первый взгляд, руках огромные ножницы. Она стойко сражалась с заросшими кустами сорняков, выдирая их с корнями, и что-то бубнила себе под нос. Немного прислушавшись, я разобрала в ее обрывистых звуках знакомую песню. Она напевала старую колыбельную, попутно пуская в дело большой садовый топорик — словно обнимала и убаюкивала их на прощание. Ее тёплое пение навеяло на меня забытые детские воспоминания, связанные с моей давно почившей матерью. Ту же колыбельную она пела мне, когда я долго не могла уснуть из-за излишней впечатлительности и боязни темноты. Подобные ностальгические нотки запустили цепную реакцию, и в мою голову начали лезть все последовавшие после ее смерти события. Если бы знала моя бедная матушка, куда привела меня судьба! В глубине души я догадываюсь, что она хотела для меня куда лучшей жизни, но выбирать не приходится… Тем не менее, мне предполагалось провести несколько недель в этом гнетущем месте. Дело в том, что я обещала своему другу Францу показать ему Румынию, так как он плохо говорил на румынском — точнее, он вообще не понимал ни единого слова, но его глупая гордость не позволяла ему в этом признаться. В любом случае, путешествовать мне было не в тягость, а наоборот — отличной возможностью привести свои мысли в порядок и решить наконец будущее нашей семьи и, в частности, судьбу моего дорогого отца. Последний раз я видела его год назад, на Пасху. И вот недавно я получила от него очень странное и настойчивое письмо — в нем он умолял меня приехать домой в Йоркшир. Его беспокоило его не на шутку резко ухудшившееся здоровье и душевные страдания на фоне его проблем с деньгами. Он просил меня то приехать навестить его и тетушку Френсис, то настаивал встретиться с Францем Майерсом, потому что у него «какое-то дело» ко мне. Накануне нашего отъезда Франц ввалился в мою квартиру, едва держась на ногах, и предложил мне поехать с ним в Румынию «исключительно с академической целью» поработать над одним проектом ради его диссертации. Сначала я колебалась, потому что была чрезвычайно взволнована письмом отца, но Франц уверил меня, что два назад ездил в Йоркшир и, по его словам, отец «пребывал в полном здравии», благословляя меня на поездку. Тон его убеждений и искренность заставили меня согласиться на его предложение, несмотря на непонятное мне предчувствие, следовавшее за мной по пятам. За то время, что мы провели в дороге, Франц поведал мне о истинных целях его «исследования». Несмотря на наше тесное общение, я едва ли знала его очень близко. Франц был крайне замкнутым, хоть и отличался некоторой болтливостью. На мои расспросы он отвечал сухо, особенно если это касалось его учебной деятельности. Единственное, что он соизволил отрыть мне, — то, что проект представлял научную ценность и что он был лично заинтересован в его успехе. Соучредители компании его отца направили Франца в сельскую местность, находившуюся в Трансильвании, где они собирались «химичить» с генетикой, чтобы вывести какие-то препараты. На этом он предпочёл закончить, и я решила больше не трогать эту тему. — Куда ни приду, тут же увижу вас там, — Альсина курила в сторонке. — Тьфу, — я резко вздрогнула, а затем выпрямила спину, — вы что, следите за мной? — Я? Слежу? Вы уж извините, но я нахожусь в своём доме. — Прошу прощения, — чувство неловкости крутилось в воздухе, — просто вы меня напугали. — Это мое хобби — появляться за спиной у гостей и пугать их, — ну как же обойтись без нотки сарказма, ух! — Надеюсь, мальчики не утомили вас своими глупыми спорами. — Ничуть! Давно я не слышала в своём доме таких восторженных и ярких дебатов. — Это сейчас вам они кажутся восторженными, — уверила я ее, — после того, как они будут исполнять такое несколько раз за день, вы возьмёте свои слова обратно. — Хм, — Альсина улыбнулась, а затем слегка приблизилась к краю скамейки. Она выглядела чем-то обеспокоенной. Я не стала спрашивать, почему, — возможно, я боялась показаться навязчивой. Тем не менее, я хотела разбавить эту неловкость и предложила ей показать мне дом. К моему удивлению, она согласилась, правда, не хотя, ссылаясь на то, что у неё времени в обрез и она не может долго расхаживать без дела. Мы прошлись по гостиной, где стоял камин — леди Димитреску сказала, что его сконструировал итальянский архитектор еще в шестнадцатом веке. Я удивилась, насколько хорошо он сумел сохраниться, на что она ответила, что его просто так не разжигают и «только исключительно по праздникам». Затем мы поднялись на второй этаж, куда нас вела красивая витиеватая лестница из красного дерева. Она объяснила, что из-за многочисленных пожаров она была несколько раз заменена, так что особой антикварной ценностью не обладала. Мы прошлись по гардеробной, затем зашли в крыло, куда в основном размещали гостей и спустя десять минут добрались до библиотеки. Мои глаза начали разбегаться по сторонам: я ещё никогда не видела настолько большую коллекцию сочинений! Даже библиотека моего отца выглядела маленькой книжной полкой по сравнению с этим богатством, а он, насколько знаю, настоящий ценитель отборной беллетристики. — И вы все это читали? — не удержавшись, спросила я, отчего сразу подумала, что сморозила глупость! — Большую часть, — она ответила сдержанно. — Не то, чтобы я настолько люблю читать. Порой мною одолевает скука. — Моему отцу понравилась бы ваша библиотека! — восторженно воскликнула я. Альсина улыбнулась. Вероятно, она не знала, что ответить на это. Мне показалось, что я неумышленно задерживала ее и что она попросту не решалась послать меня куда подальше. Я почувствовала вину, что отрывала ее от важных дел, и уже собиралась поблагодарить ее за небольшой тур, как она уже сидела за инструментом и разглаживала помятые нотные листы. — Вы когда-нибудь слышали Густава Малера? Я опешила. Не хотела показаться безграмотной, но все-таки решила сказать правду. — К сожалению, нет. — К счастью, у меня есть его соло десятой симфонии, и, если вы не против, я сейчас ее вам сыграю. Я улыбнулась. Конечно же, да! Давайте! Я откашлялась. Надо быть более сдержанной. — Прошу вас! И она заиграла. Ее пальцы мягко касались клавишей, и комната наполнилась необычайно красивой мелодией — адажио! Музыка постепенно становилась громче и медленно набирала свой темп. Альсина старательно нажимала педали, чтобы придать звуку ещё больше глубины. Я присела возле неё на софу и смотрела на то, как руки плавно лавировали над роялем. В комнате словно закончился воздух, а затем она снова наполнилась объемом — музыка раздвинула стены, и мы улетели вместе с ней в какую-то далекую страну грёз. Я не успела оглянуться, как мелодия резко оборвалась. Моя голова была пуста, словно это был сеанс терапии — я могла лишь сидеть с открытыми ртом и душой и ждать, пока я вновь наполнюсь чем-то. Так быстро? — Как вам? — Очень красиво и очень грустно. — Да, вы правы. Густав словно предчувствовал свою скорую кончину, когда писал это произведение. Так и вышло: это была его последняя симфония. — Мне так жаль… Вы знали его? — Не так близко, как хотелось бы. — Замечательно, что даже после его смерти мы можем быть частью его творения. — Это поистине так! Мы ещё минуту сидели в тишине и смотрели друг на друга, пока наше уединение не нарушил звон часов. Альсина встала с места, поблагодарила меня за время, проведённое вместе, и направилась к выходу. Не успев пройти через дверь, она обернулась и спросила: — Так что вы думаете насчёт утверждения вашего друга? — Какое именно утверждение? — я опешила. — Вы имеете в виду про «вечность вселенной»? — она кивнула. — Наверное, суть в том, чтобы постоянно опустошаться и наполнять себя. Чтобы постоянно расширяться. Без пустоты нельзя наполниться, соответственно, нельзя стремиться к движению. — Хм, — она улыбнулась, — может, вам надо почаще участвовать в спорах? И она ушла. Я вернулась в обеденную комнату. Уже смеркалось. В комнате сидел только Билл и что-то читал. Я спросила, что он поглощал с таким интересом, и он тихо сказал: «Платона. Мы говорили о нем сегодня.» Затем он сделал неуверенную паузу, как будто пытался сказать что-то ещё. «Пожалуй, — продолжил он, — я был не прав, когда считал, что не может быть разнообразия в мнениях. Надеюсь, ты простишь меня за все разы, когда я был груб. В подобных спорах я иногда могу увлечься.» Я была тронута его откровением. Конечно же, я простила его. Он поблагодарил меня, хотя не должен был, и мы ещё минут пятнадцать сидели в тишине — я смотрела на то, как Билл читал, а он увлеченно пожирал страницу за страницей. В комнату зашёл Франц. Он приобнял меня со спины и поцеловал в щеку, отчего Билл на секунду отвлёкся от чтения. На его лице появилась странная гримаса, а брови согнулись. Я даже фыркнула от подобного поведения. Мной одолела злость. Ох, как же я хотела им обоим треснуть по башке! Я откинула руки Франца, встала со стула и громко зашагала в сторону выхода. — Эй, ты чего? — удивленно спросил Франц. — Вы… Вы оба! — я тыкала в них пальцем. — Вы ведёте себя, как подростки, которые находятся на пубертатной стадии! — Да что не так-то? — Франц повернулся к Биллу и шлепнул его по голове. — Ты ей что-то сказал? — Я молчал! — Мне противно от вас! Я не вещь, из-за которой нужно драться! И я хлопнула дверью. В восемь часов у нас должен был быть ужин. Но я не пришла. Я была слишком зла и решила остаться в своей комнате. Возможно, моя выходка выглядела, скорее, как детский поступок, совершенный лишь от обиды, но я должна была стоять на своём. В дверь постучались. Я откашлялась и разрешила войти. В дверях появилась леди Димитреску. Я удивилась. — Не помешаю? — она выглядела немного уставшей, однако взгляд был умиротворенным. — Нет, что вы. — Вы пропустили ужин. — Да, извините, — я отвернулась, чтобы скрыть смущение — я просто-навсего не умела врать. — Я неважно себя чувствовала. Альсина усмехнулась. Да, она точно раскусила меня. — Знаете, — она прошлась по комнате, пристально рассматривая мои вещи, — у нас не так много правил в замке. И одно из немногих вы сегодня нарушили. У нас нельзя пропускать приемы пищи и, конечно, опаздывать. Единственным оправданием может быть только, если вы находитесь при смерти. Или уже мертвы. Я нервно захлопала глазами. Она выглядела ужасающей — ужасающей и прекрасной. Я не могла оторвать от неё глаз и одновременно не могла посмотреть в глаза. Она засмеялась. А я молчала. Затем она подошла ближе, закурив сигарету. — Поднимаясь на лестнице, я увидела мистера Майерса, сгорающего от стыда и топчущегося у вашего порога. Он попросил передать вам, что очень сожалеет. Он обидел вас? — Ничего особенного. — Ничего особенного, что вы даже не соизволили спуститься на ужин… — Я прошу прощения за это! И за то, что вам приходится быть в центре драмы! — я пыталась сдерживать своё раздражение, но ее тон выводил меня из себя. Она резала меня без ножа, в лобовую спрашивала и потешалась. И мне ничего не оставалось, как держать оборону. — Вы любите его? — Что, простите? — я едва не упала со стула. — Ох, — Альсина смотрела мне прямо в глаза. Она меня раскусила. — Вы смеётесь надо мной? — Ничуть! Я сочувствую Вам. Положение у вас не из лёгких. — Бывало и хуже. А что касается мистера Майерса — это не ваше дело! — А с чего вы взяли, что я спросила о нем? Я хотела сжать кулаки и ударить ее. Моя тетушка Френсис сказала бы, что распускать руки — непристойное занятие для молодой леди. Но я ничего не могла поделать с чувствами! — Скажите, вы пришли лишь с целью обидеть меня? Я не такая обидчивая, как могу показаться, но вы даже и не пытаетесь сделать вид, что вам не все равно. Альсина немного вздрогнула. Казалось, что какая-то мысль пролетела у неё в голове, отчего ее лицо сменилось на более нейтральное. Она отступила. — Ваша искренность обезоруживает меня. Она топталась на одном месте и пыталась придумать, что сказать ещё. Я видела это в ее глазах. Мне стало неуютно. Не от того, что мы находились одни в комнате или что она странным образом смотрела на меня. Этот взгляд напоминал мне себя — то же чувство, когда ты находишься в толпе людей, но при этом не чувствуешь себя причастной. Та же грусть — она не была тяжелой или невыносимой. Скорее, просто как дамская сумочка, с которой надо было ходить до конца своих дней. Ты становишься зависимой от одиночества и отчаяния. Это самая сильная эмоция, которую ты когда-либо знала, поэтому твоё подсознание говорит тебе, что это твоя судьба. — Вы сочувствуете мне, а я сочувствую вам, — выпалила я не думая. — В этом мы с вами похожи. Альсина стояла не двигаясь и продолжала смотреть на меня. Как будто пыталась понять, реальна была я или же ей просто мерещилось. Иногда у меня тоже возникает такое чувство. Если посмотреть в целом, мы были такими разными. Линии наших судеб едва ли когда-нибудь пересеклись бы без видимой на то причины: я танцевала с труппой, она занималась своими делами в поместье. Я должна была к двадцати пяти годам остепениться и выйти замуж — она могла решить для себя, куда потратить деньги, оставленные в наследство. Ее жизнь текла размеренно, моя — словно это гонка по встречной. И, тем не менее, почему-то сегодня я поняла, что, несмотря на наши различия, мы обе хотели одного и того же. И если бы пришлось умолять, мы бы просили об одном и том же: пожалуйста, Господи! — пусть я буду одинокой, но не невидимой! Я встала с кровати и подошла к комоду. Вспомнила, что забыла подарить леди Димитреску подарок. Я вытащила с полки коробку в оберточной бумаге и вручила ей. Она немного вздрогнула. — Я собиралась подарить его Вам сегодня за ужином, но раз уж вы сами поднялись ко мне, — Альсина открыла коробку. Внутри находилась музыкальная шкатулка с секретом. В центре крышки умещался позолоченный рисунок солнца и лунного месяца, а по бокам — узоры, отдаленно напоминавшие символы добродетели. Альсина попыталась посмотреть, что внутри, но шкатулка была закрыта. — Наверное, нужен ключ. Женщина на базаре сказала, что он был давно утерян. Хотя она добавила, что шкатулка открывается разными способами. В любом случае, мне она очень понравилась, и я захотела подарить ее Вам. — Благодарю, — леди Димитреску тихо прошептала. — Прошу меня простить, — и она удалилась, оставив меня с грузом печали. Мне ещё никогда не приходилось иметь дело с таким сложным человеком. Но это не значит, что мне было все равно. Я уже спала, как услышала стук снаружи. Сонная, я подошла к окну и увидела стоящего внизу Франца. Он размахивался рукой, чтобы кинуть камень, как заметил меня, открывающую ставни. — Эффи, — его шляпа сползла к затылку, — спускайся! — Что ты тут делаешь? — Доверься мне! Он выглядел таким восторженным и одновременно пугающим. Я подумала, что он хотел просто извиниться, и решила одеться и спуститься вниз. Тёплый летний ветер обдувал мое ситцевое платье. На дворе стояла темная ночь, и только звуки кузнечиков наполняли тишину. Я подошла к саду. Оглядевшись по сторонам, я искала Франца. Если это была его очередная шутка, то — клянусь Богом! — он поплатится за это! Затем я почувствовала, как кто-то дотронулся до моего плеча. Я вскрикнула и подпрыгнула на месте. Сзади меня стоял Франц и жестом показывал следовать за ним. Мы вышли в глубь сада. Я заметила Билла, сидящего на полосатом одеяле. Он выкладывал из сумки сэндвичи и фрукты. — Что это такое? — я все ещё была обижена на них. Билл почесал голову и посмотрел на Франца, и тот виновато дрыгал руками. — Ты пропустила ужин, и мы решили, что ты голодна, — развёл он плечами. — В два часа ночи? — А я говорил, что надо было раньше! — начал Билл. — Мы ждали, пока все уснут, чтобы пробраться на кухню, — оправдывался Франц. — Можно было просто попросить кухарку, — усмехнулась я, — она бы точно не была против. — Эффи, — Франц решил взять все в свои руки, — наше поведение было неправильным. Прими эти сэндвичи, — он полез в сумку, — с помидорами и луком…в знак нашего примирения. — У нас ещё есть лимонад и яблоки! Я не знала, что должна была ответить. Мне не хотелось прощать их так быстро… Слишком бы просто отделались. Но я понимала, что если я хочу проявлять сострадание к себе, я должна проявлять его и к другим. Они не знали, каково это быть женщиной. По правде говоря, я тоже не знала. Точнее, я догадывалась, что ждало меня через десятки лет — будущее было предрешённым и понятным: все девочки становятся женщинами. Между этими этапами нет золотой середины. Если мальчики после детства становятся отроками, а после этого вырастают мужчинами — у девочек почему-то все по-другому. Если бы я могла прожить снова мои девичьи годы, я бы стала ужасающей. Поменьше хныканья — побольше пироманических порывов, больше флирта с керосином. Потому что любая история о девичестве — история о желании, невинности, о потери невинности; история о том, как быть желанной, о том, как не быть желанной; быть желанной неправильными людьми, быть желанной опасными людьми, быть желанной правильными людьми… Все мое детство было словно вымышленным. Я жила в своём собственном мире. Я придумала девочку, которой, как мне казалось, я была. Ночь была звездной — белые крапинки, светлячки, окутавшие небо; казалось, что это был просто застывший снег. В ту секунду я хотела быть просто безличным телом, без пола, без имени… Я не хотела драмы, не хотела выяснения отношений. Я так устала. — Как бы я ни хотела отметелить вас этой плетённой сумкой…я принимаю ваши извинения. Я хочу съесть сэндвич и выпить…что там есть у вас? — Лимонад, — неуверенно произнёс Билл. — Давай! — Ты точно не обижаешься на нас? — А ты думал, что пара несвежих сэндвичей и украденный лимонад смогут искупить вашу вину? — я ударила Франца локтем в бок. Вдруг с неба начали падать звёзды. Мы молча сидели и грызли яблоки — Билл восторженно смотрел наверх с отрытым ртом, и Франц засунул ему туда палец. Билл подпрыгнул и накинулся со спины на беднягу Франца. Они начали беситься, будто бы они маленькие дети, а я повернула голову и стала водить пальцами по песку. Спустя какое-то время они наконец устали и присели, подливая в чарки бурбон. Я спросила, откуда они его достали, на что Франц подмигнул мне. «Я думала, у вас только бурбон! — прошептала я им сердито». Они быстро опьянели и начали петь марш «Британские гренадёры», а я закатила глаза. — И как нам жить теперь? Что нам остаётся? — Франц достал из карманов спички и резкими движениями зажег сигарету, — все наши люди, близкие по сердцу — все они в конечном итоге уходят, кто через дверь ногами вперёд, кто просто так, потому что скучно стало. И даже воспоминания о них, казалось бы, тлеют со временем, хотя мы так отчаянно пытаемся за них ухватиться. Ты посмотри на эти звёзды, друг, — им миллиарды лет, побольше нашего, и видали они на своём долгом веку и Помпеи, и римских императоров, и даже твоё жалкое нытьё о сущем… И вот горят они себе, и мы видим их свет, но даже они не вечны. Как сказал мой знакомый профессор… — Это какой? — перебил его Билл. — Да ты его не знаешь, — недовольно фыркнул Франц и давай продолжать, — ну так вот: весь этот свет от звезды, что мы, мой друг, сейчас лицезрим, его давно уже нет, но из-за огромного расстояния от наших глаз до этого света мы, можно сказать, видим давно уже потухшие звёзды. И, если ни ты, мой друг, ни я не вечны, так скажи же мне на милость, дружище, зачем тогда все это? Все эти возгласы политиков в белых пальто и жалостливые крики пролетариата, повышение цен на бензин и проворные действия номенклатурщиков — пропади оно все пропадом, к чертовой матери! Мы все ничто иное, как прошлое, забытая варежка на автобусной остановке… Посмотри же опять наверх — что ты видишь?! Этих звёзд давно нет, а люди — они все уходят, мое тело уже не слушается меня, а мне-то всего ничего! Или вот, к примеру, ты, Билл, когда в последний раз ты ходил в церковь? И не так, чтоб мать тебя заставляла, а чтоб сам, по собственной воле? Стареем мы, Билл, стареем… избаловались мы, стали черствыми что ли. Нет в нас былого света, как и в этих чертовых звёздах, да, может, и нас уже нету, а мы все горим и тлеем… Эх, нет у меня больше сил, во где они все у меня, — Франц бодро встал и повернулся к Биллу, махая руками вокруг своей шеи, — знаешь, я иногда думаю, когда смотрю на такие ночи, что вот, если б помер сейчас… Ну, а вдруг? Если б что-то сегодня случилось, Билл, ты знаешь, я ни о чем не жалею! — Франц, ты пьян… — Они горят, — сказал Билл еле слышно. — Чего говоришь? — Я говорю, что красиво горят они. Франц, подняв голову вверх, сделал затяжку и повернулся к Биллу: — Не то слово! Мы ещё долго смотрели на небо и думали о чём-то своём: Франц размышлял, сколько денег у него осталось, Билл вспоминал о матери, а я… Я хотела встать, скинуть всю тяжесть на сердце в море, пусть его и не было рядом, и начать кричать изо всех сил, да так, чтобы на другом конце земли меня было слышно! И я бы кричала, пока бы воздух не закончился в легких, а слова, тем временем, бы крутились на языке… И я так хотела, я искренне мечтала вырваться на волю, протянуть руку и найти себя внутри уже исцелённого тела.

***

Ноа проснулась рано утром. Внутри она чувствовала необычайный духовный подъем, будто способна была переплыть моря и забраться на скалы в два счета. Давно Ноа не была так спокойна и уравновешенна — казалось, что какую-то часть своей печали она смогла проглотить и переварить. Она сладко потянулась, размяв спину и шею, и ее взгляд зацепился за чудесный вид из окна. Шел снег. Он кружился и падал, покрывая заледеневшую землю. Снег казался таким мягким, пушистым, словно это были маленькие частицы белого облачка или тополиного пуха — хотелось прыгнуть прямо в сугроб и нежиться, всем телом чувствуя, как хрустит снег. Ноа резко спрыгнула с кровати и подбежала к окну, радуясь, как ребенок — своими возгласами она разбудила своих соседок, отчего они недовольно закряхтели. Кара попросила ее быть тише, кинув в неё большую утиную подушку, но Ноа ничего не могла поделать со своей впечатлительностью — уж очень она любила зиму и Рождество! Она выбежала на улицу в одной пижаме и носках и устремила голову вверх, смотря на падающие снежинки. Они таяли, едва добираясь до кончика ее носа — Ноа чувствовала такой непосредственный восторг, такую неподдельную радость. Она выдохнула с облегчением, словно все, что ее тяготило, вышло наружу. Она направила вес своего тела вниз, падая спиной в снег. Все пропахло этим первым снегом. На секунду казалось, что можно все начать сначала. И это навязчивое чувство пронизывает все нутро, словно скальпелем по груди, — маленькая крупица надежды прорастала из надреза. Это невыносимо! Внезапно тебя выбрасывают на обочине, и ты должен жить. А жизнь — боль, настоящий ад, извечные муки и гарантированное страдание… Но ты жива, и это впечатляюще! Каждый декабрь ты говоришь себе: «Да, в этот раз я найду получше причины истекать кровью». И потом наступает январь, а за ним — февраль. И потом опять весна. И мы снова все идём вперёд. Никто из нас не может вернуться обратно. Я существую! — в тысячах амплитудах агонии — я существую. Я мучилась на дыбе — но я существую! Я взошла одна на эшафот и, тем не менее, — я существую! Я вижу солнце, и даже, когда оно скрыто за слоями свинцовых туч, я знаю, что оно где-то там. И, может быть, в этом состоит вся жизнь — знать, что где-то там есть солнце… Знать, что я существую! И, может быть, этого достаточно.