Приручить змея-искусителя

Dixi et animam salvavi

Мама любит, когда мы слушаемся её. Она радостно скалится, открывая взгляд на острые клыки, и звонко хлопает руками. Будто мы для нее не более, чем шоу, оправдывающее свою цену. Такие мысли никогда не закрепляются в моей голове. Их сдувает ветром, стоит только пересечься взглядом с мамочкой. Она щурит ядовитые глаза, взгляд ее буквально на секунду стекленеет, но наваждение в голове отравляет свои туманом все зачатки любых подозрений и опасливых для нее мыслей. Она ласково проходится по волосам, ноготками зачесывая их назад. Нежно целует в лоб, а её ледяные губы вызывают на моем лице, смущенную улыбку. А еще проходятся мурашками по спине. Такая реакция похожа на кошачью, когда те видят какую-либо опасность. Ее движения всегда плавны и грациозны, платье шлейфом стелется за ней, как ее продолжение. Она будто не идет, стуча своими каблуками, а ползет. Ее нежный шепот похож на змеиное шептание, искушающее совершить что-то греховное, сулящее тебе сущее наслаждение и незабываемую эйфорию. Она похожа на змею. В те редкие моменты, когда моя голова не ослеплена её напускным очарованием, я перевожу встревоженный взгляд на братьев. Но они лишь в рот ей глядят, глотая все то, что она шепчет своим сладким голосом. Вся эта пережеванная мантра откладывается на подкорке мозга, пускает свои корни, закрепляясь там похоже на целую вечность. И я чувствую, как корни, которые упорно взращивает Корделия в нас, станут непреклонной истинной. Она ухаживает за ними, как самый настоящий садовник за своими любимыми кустами. Больше всего Корделия закладывает свои проповеди в Аято, ласково трепля его по щекам. Брат понятливо кивает, ластясь к её рукам, тщательно перерабатывает всю информация из материнских уст и счастливо улыбается, увидев родительский оскал на её хищном лице. Лайто она тоже вниманием не обделяет, несмотря на то, что он младший. Ее медленные нежные поглаживания по его рыжеватым локонам заставляют его по-лисьи щурится. У него на лице буквально видна вся гамма радостных чувств, которые обуревают его. Он ищет множество способов угодить матери, а когда ему это удается, то радостно раскрывает глаза шире, стараясь словить её реакцию. Тартар, что происходит? Губы совсем меня не слушаются, когда я хочу вскричать от этой неправильности. Они трясутся, стоит выйти судорожному вздоху, рот захлопывается, так и не произнося ни слова, ни единого вскрика. Глаза остаются удивительно сухими, в них будто песка насыпали, только едва трясущиеся пальцы выдают мое волнение. Я никогда не могу и слова вымолвить, когда мой взгляд останавливается на фиолетовых локонах матери. Она всегда оборачивается и смотрит так участливо-заботливо, что у меня поджилки замирают. — Канато, что-то случилось? — она прикладывает ладонь с острыми ноготками к своей щеке, склоняя голову в мою сторону. Я прячу руки за спину, сцепляя их, чтобы не выдавать свою тряску. Растягиваю губы в сладкой улыбке и улыбаюсь. — Мамочка совсем не обращает на меня внимание. — жалостливо произношу я, складывая губы трубочкой. — Что ты, дорогая моя, как тебе в голову такое пришло? — мама раскрывает руки, приглашая в объятия, я же срываюсь на бег, потому что я хорошая девочка. Я утыкаюсь носом ей в острые ключицы, аметистовые локоны щекотят мое лицо, отчего я отфыркиваюсь. В нос также бьет запах ладана, от которого волосы чуть ли дыбом не встают, но я никогда не отшатываюсь от неё. Потому что знаю, что она ни за что не причинит нам вред собственными руками. Наверное, это можно было назвать ее проявлением любви. Я больше скидывала такое неестественное желание очаровывать всех вокруг на её сущность виборы. Змей ведь не зря называли искусителями? — Споешь мне, моя канарейка? — она проходится руками по моим волосам, пока я участливо киваю на ее просьбу. — Вы направляетесь на ярмарку Скарборо? Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян. Напомните обо мне тому, кто живет там — Когда-то он был моей истинной любовью. Мой голос яркой патокой разливается по комнате. Мама счастливо вздыхает, от удовольствия закрыв глаза и развалившись на кресле. Я сама прикрываю глаза, представляя представляя историю, подходящую этой песне. — Скажите ему смастерить мне батистовую сорочку, Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян, Без единого шва и следа иголки — Тогда он станет моей истинной любовью. Пускай он отыщет для меня акр земли, Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян, Лежащий между морской водой и берегом — Тогда он станет моей истинной любовью. Пускай он пожнёт с него урожай кожаным серпом, Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян, И соберет его в связку вереска — Тогда он станет моей истинной любовью. Словно наяву передо мной предстает размытый образ девушки, ждущей своего возлюбленного. Но она, даже безумно любя его, не бежит за ним, а просит передать условия, при которых позволит себе принять его любовь. Я чувствую на себе восторженные взгляды Аято и Лайто, а их почти осязаемое восхищение лавой растекается по моим венам. Придает мне уверенности, добавляет сил моему звонкому голосу. — Вы направляетесь на ярмарку Скарборо? Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян. Напомните обо мне тому, кто живет там — Когда-то он был моей истинной любовью. Девушка, стоящая у дороги и просящая странников передать ее послание, вызывает во мне горькую жалость и иррациональную обиду. В глазах спутников читается такая же жалость, горчащая на языке. Девчонка сжимает в руках петрушку, шалфей, розмарин и тимьян (какой странный набор), душа растения в своих судорожных объятиях. Странники участливо кивают и прощаются с ней, стараясь не встречаться глазами. Потому что они, как и я, понимают, что, если бы ее возлюбленный захотел, то забрал бы девушку с собой давно. Они прекрасно понимают, что ее возлюбленному она не нужна. Это понимает и девушка, которая просто не желает в это верить. Так она и стоит у дороги, продолжая судорожно сжимать растения в тонких руках. Такое одиночество, почти давящее, отзывается во мне чистыми слезами. Мне тоже одиноко рядом с ней, а грусть оседает на кончиках ресниц, когда я открываю глаза. Встревоженные причитания братьев врываются в мое сознание. Взгляд осмысливается, а я оглядываясь, будто силясь понять, где нахожусь. Белый чистый ковер, с которого встревоженное вскочили братья бросается в глаза, отчего я их на мгновение закрываю, стараясь остановить поток слез. Аято встревоженно проходится изумрудными глазами по моему лицу, ища признаки нового слезопотока. Лайто нежно-нежно проходится по моим аметистовым локонам, отчего я ощущаю себя сейчас самой нужной и любимой на свете. На их волнующиеся взгляды я отвечаю улыбкой, совсем не той, что дарю Корделии. — Все хорошо. — я дотягиваюсь до их рук и сжимаю. — Теперь все хорошо. — такие же сжатия становятся мне ответом. — Ты всегда плачешь, когда поёшь эту песню. — тягучий голос матери напоминает о ее присутствии. — Почему? Мои янтарные глаза встречаются с ее ядовито-изумрудными, в которых плещется почти незатаённая грусть и тоска. Весь ее образ сладострастной искусительницы, ради которой, казалось, мог пасть целый мир, раскрошился в этот момент, являя на свет женщину, которая просто жаждала любви. Вся эта расслабившаяся фигура на кресле и раскинувшиеся фиолетовые локоны не отвлекают меня от ее чуть трясущихся пальцев, сжавших платье. — Разве это не грустно — быть брошенным? — шепотом вещаю я, вглядываясь в ее глаза, зрачки в которых на мгновение сжались. — Очень грустно. — ломано говорит мама, рукой прикрывая глаза, при этом складывая губы почти в горестную улыбку. Мы втроем подрываемся с места, почти подлетая к ее креслу. Прижимаемся к ее ногам, как котята, старающиеся отвлечь маму-кошку. Она мгновенно подхватывает нас троих, прижимает к себе, словно ища какого-то спасения. Словно упорно старающаяся забыть что-то, упорно закрыв уши, не принимая суровую правду. Я обнимаю ее тонкими детскими ручками, стараясь передать поддержку женщине с разбитым сердцем. Братья обвивают нас с мамой руками в почти нелепом жест защиты, но таком трогательном, что у меня щемит сердце от нежности, лизнувшей мое сердце. — Все хорошо. — она убирает руку с лица, открывая свое ласковое лицо, почти натуральное. — Теперь у мамочки все хорошо. — целуя нас в макушки, добавляет она. Тишина накрывает нас куполом, а кресло, на котором мы умудрились поместиться, становится островком спокойствия. — Мам. — просящий голос Аято прорезает нависшее молчание. Мы обе переводим взгляд на него с поднятой бровью и вопросом в глазах. Лайто на такую картину пускает почти карикатурный смешок. — А что значат петрушка, шалфей, розмарин и тимьян? — он чуть подается вперед, пока я в изумлении уставилась на него, переводя чуть встревоженный взгляд на маму. — У каждого же есть свое значение, мам. — добавляет Лайто капельку объяснения на скомканный вопрос брата. — Это же язык цветов, да? — чуть с заминкой решила спросить я, тем не менее продолжая наблюдать за матерью. — Радость, спасение, верность и коварные чары. — отвечает маму, задумчиво прижав кулак к подбородку. — Верно, это язык цветов, чуть позже будете учиться этому. — ее задумчивый взгляд в мгновение становится ошарашенным, когда упирается на что-то позади нас. — Корделия. — мужской бархатный голос раздается за нашими спинами, но я его сразу узнаю. — Карл! — Отец! Аято и Лайто сразу вскакивают с кресла, пока я чуть ли не вприпрыжку бегу к отцу, при виде которого испытываю безграничное счастье, сравнимое с щенячьим, когда тот видит своего хозяина. Мама тоже не отстает от меня, мгновенно прижимается к отцу, когда тот едва успевает меня поднять. Я ловлю взглядом жидкое золото в его сощуренных глазах, которые рассматривают меня в неком удивлении. Он переводит взгляд на братьев, замерших позади. Я чувствую, как они не знают, что делать им, неловкость и некая напряженность ощущается чуть ли не на кончиках моих пальцев. — Аято, Лайто. — отец кивнул им, приветствуя. — Не хотите поздороваться со мной? Братья, посмотрев сначала друг на друга, мгновенно обернулись ко мне, взглядом вопрошая о чем-то. «Идите к нам» Будто ждав этой команды, они мгновенно бегут к нам, застывая у ног матери. Отец опускается вниз, ставя меня на ноги, и подзывает братьев. Когда же те робко подошли к нему, он мягко взъерошивает их волосы, создавая милые гнезда на головах. Я растягиваю губы в нежной улыбке, когда отец зовет и меня. — Я не хочу такую прическу. — сморщив нос, выдаю я, не убирая улыбки с лица. — Обещаю, что ее не будет. — он чуть склоняет голову, отчего его белые пряди скатываются с плеча. Я милостиво склоняю голову, якобы говоря этим, что верю ему, а после ломая этот театр одного актеры, налетаю на отца с братьями и мгновенно прижимаюсь к ним. Запах роз заполняет ноздри, отчего в голове появляется совсем нелепое желание оказаться в саду. Отец убирает с моего лба одинокую прядку и прижимается к нему губами на мгновение. — Если хочешь в сад, то это можно устроить. — он кивает на мои мысли, но меня почему-то не удивляют его способности. — Я как раз хотел вас кое с кем познакомить. Мы перевели на него вопросительные взгляды, одновременно переглядываясь. Мама даже не успела задать вопрос, как мы очутились в саду, полном кустарников разнообразных роз. Чуть левее от дорожки разместился фонтан, разбрасывающий свои капли по всему периметру, рядом расположилась непонятная мне статуя. Мои глаза прямо-таки разбегались, не в силах сосредоточить свое внимание на чем-то я повернулась к отцу, вопросительно подняв бровь. Он улыбнулся нам и пошел вперед, я же взяв братьев за руки, поспешила за ним. — А где мама? — спросил Лайто, озираясь по сторонам. — Она подойдет чуть позже. — взмахнув рукой, ответил отец, едва повернувшись в нашу сторону. Высокие для нас кустарники не давали особо ничего разглядеть, но большая каменная беседка буквально бросилась на глаза. Ее размеры поражали, но ещё больше удивляли детские голоса, раздававшие из нее. -… и ответственность на тебе! — звонкий мальчишеский голос, вызвал у меня одни лишь вопросы. Я переглянулась с братьями, спрашивая, а не послышалось ли мне. — Но я ничего не делал! — возразил другой мальчишеский голос. «Не может же нам троим одновременно показаться» Мы с Аято согласно кивнули на фразу Лайто и, вслед за отцом, аккуратно поднялись по ступенькам. К моему удивлению, мы увидели троих мальчишек, замерев на месте. Один из них с темно-сизыми волосам с аккуратным пробором, зачесанными назад, в чем-то обвинял другого с русыми волосами. Оба были повернуты к нам спиной, так что рассмотреть их лицо я не смогла. Зато лицо третьего, мявшегося чуть в стороне, было подвергнуто моему тщательному осмотру.Почти наш одногодка с серебристыми волосами, закрывающими правый глаз, и красными глазами, похожими на спелый гранат. Он неловко теребил кулон в форме ключа, явно чувствуя себя как минимум неудобно, но увидев нас также замер. Те двое тоже заметили, как он замер, и обернулись, удивленно уставившись на нас. Так мы и стояли, в шестером, уставившись друг на друга. — Думаю вам стоит познакомиться. — отец хмыкнул, наблюдая столь комичную картину, где довольно шумные отпрыски затихли, подобно мышам. — Меня зовут Шу. — вышел вперед русоволосый, я же наконец смогла разглядеть его лицо с мягкими и плавными чертами, чуть острый нос, чуть пухловатую нижнюю губу, но глаза оттенка чистого сапфира заслонили все. Такие сияющие, чистые, почти невинные, с подрагивающими в волнении ресницами. — Я Рейджи. — представился мальчик с темно-сизыми волосами, склонив голову в приветствии, отчего я захотела по-глупому сделать реверанс, даже будучи неуверенной в своей элегантности. Сканирующий взгляд рубиновых глаз прошелся по нам, но в них был лишь интерес и легкое любопытство. — Субару. — робко добавил последний мальчик, продолжая мять в руках кулон, но свои глаза, цвет которых был, как у самого настоящего спелого и сочного граната. В них было и волнение, и какое-то желание, и толика сомнения. — Звать Аято. — представился брат, скрестив руки. Он сощуренными глазами наблюдал за тремя другими, будто в чем-то подозревая, отчего я его чуть-чуть толкнула в плечо. Он перевел свой острый взгляд на меня, в котором было опасение, ожидание и сущее удивление. Словно он совсем не понимал, что он тут делает и зачем. — Зовут Лайто. — мягко проговорил брат, являя едва заметную улыбку. В его лисьих глазах я уловила буддийское спокойствие и любопытство. Его ресницы озорно дрогнули, когда он заметил мой взгляд, отчего я фыркнула и перевела свой взгляд на мальчишек, ждущих только меня. — А я Канато. — приветливо улыбнулась я им, сложив руки за спиной. Догадки одна существеннее другой резвились в моей голове, отчего я в любопытстве шагнула чуть вперед, все еще разглядывая их. Какое-то чувство узнавания скреблось на подкорке мозга, но я никак не могла ухватиться за него, словно не хватало одного пазла для полноценной картины. — Достаточно миролюбиво для вас. — обратил все внимание на себя отец. — Знаете ли вы кем будете друг другу? — он оглядел нас всех, давя улыбку, но не скрывая любопытство. Мы переглянусь, силясь понять, что задумал отец, но идей никаких не было. Видимо у всех шестерых. Слово «шесть» снова полоснуло меня. — Знайте, что я счастлив, потому что три красавицы-жены принесли мне в дар вас шестерых. Это несомненная заслуга, достойная уважения и гордости. Пятеро сыновей, один из которых когда-то несомненно займет мое место, и дочка, которая станет самым сияющим украшениям нашего двора. — он растянул губы в улыбке, вглядываясь в наши лица. — Вы мои дети. Моя плоть и кровь. Никто и ничего не будет преградой для вас по одной причине. Вы — Сакамаки. В голове будто что-то щелкнуло, озаряясь светом. Словно я наконец увидела настоящую картину или приоткрылась завеса, которая доселе была недоступной для меня. Одно единственное слово помогло вспомнить мне многие детали моего прошлого «я», которые я помнила еще в утробе матери. Сакамаки. Набатом отдавалось в голове эта фамилия. Я никак не могла поверить, что оказалась в аниме со второсортной героиней и дешевым гаремником с психами-вампирами разных мастей и колод, одного из которых она должна сделать королем. Шок от открывшихся воспоминаний не проходил, а отец продолжал что-то говорить. Внутри воспоминания раскладывались по полочкам с удивительной скоростью, заставляя меня чуть ли не в удивлении раскрыть рот. Разве так бывает? В саду раздались женские голоса, буквально выдернувшие меня из размышлений. Я ошалело перевела взгляд на источники звука и замерла. К нам приближались три женщины, которые, судя по всему, общались достаточно агрессивно друг с другом. Хотя чинное спокойствие одна из них старалась сохранить. С тонкими и плавными чертами лицо, которое обрамляли пшеничные волосы, собранные в высокий пучок, с ниспадающими прядями по вискам. Сапфировые глаза обратили притягивали свое внимание сразу. Я бы не назвала ее красивой, но она была запоминающейся. Я перевела взгляд на Шу, который удивленно наблюдал за этой картиной. Он очень походил на свою мать. Другая, видимо, старалась успокоиться, но это у нее не очень получалось, ее лицо, исказившееся в ярости, я могла наблюдать отсюда.С длинными серебристыми волосами, часть которых была собрана спереди в интересный пучок, ее печальное лицо портили губы цвета сакуры, оскалившиеся в чистом гневе. Эта женщина, внешне непохожая на вампира, с длинными волнистыми волосами, глазами гранатового оттенка, худощавым телом и печальным выражением лица удивляла силой своего гнева, который умудрялась вмещать в столь хрупкий сосуд. Я перевела свой взгляд на Субару и вздохнула, когда увидела, как сильно он сжимает кулон. Теперь мне было понятно, в кого он такой уродился. Главным провокатором была мама, старающаяся развести своих собеседниц на эмоции. Я могла понять, почему многие не обращали внимания на её, откровенно говоря, стервозный характер.Она повергала в трепет своей красотой, от которой хотелось ей поклоняться, забывая, что она вовсе не Бог. Распущенные локоны аметистового оттенка подхватывал ветер, они удивительно органично смотрелись с ее ядовитой улыбкой, в которую растянулись подкрашенные темной помадой губы. Брови надломились в насмешке, а глаза оттенка ядовитого изумруда так и лучились самодовольством. Тем не менее, они быстро нашли нас и, увидев нас всех вместе, казалось, незаметно выдохнули, и поспешили к беседке. Беатрикс, подхватив юбки своего платья, пошла к своим сыновьям, но ограничилась лишь поглаживанием их плеч. Шу и Рейджи переглянулись, но лишь прижались к матери ближе. Криста, убирая с лица волосы, быстро прошла лестницу и увидев Субару целым и невредимым, приложила руку к груди, спокойно вздохнула. Она взяла его за руку и ласково сжала, Субару подобрался, став чуть уверенней со своей матерью, а после прижался к ее ногам, отчего та охнула, но лишь улыбнулась. Корделия и вовсе плевала на свои юбки и волосы, но даже так она была диво как хороша. Особенно в своем волнении за нас. Едва дойдя за нас, она обняла нас троих, прижав к своей шее и плечам, легко прошлась ладонью с острыми ногтями по нашим спинам и перевела свой взгляд на Карлхайнца, наблюдающего за этой картиной с неизменившейся улыбкой на губах. — Что это было, Карл? — спросила мама, воинственно оглядевшись, словно находилась среди одних врагов, особенно скривилась она, увидев детей Беатрикс. — Мы же семья, дорогие жены. — отвечает он для них, будто объясняет простую истину. — И решил, что они должны расти все вместе, контактируя друг с другом. На беседке установилась мгновенная тишина, только ветер гулял, да игрался с волосами и листьями. — И планирую это начать с совместных приемов пищи. — отец оглядел каждую из трех жен, чтобы уж точно они запомнили. — Жду вас всех за завтрашним завтраком в главной столовой. — проговорил отец и мгновенно исчез. Ради вот этого было пафосное исчезновение? Впрочем, возразить так никто ему и не посмел, поэтому на следующее утро мы явились в главную столовую, в которой нас встретил отец с достаточно приветливой улыбкой. На его улыбку жены ответили тем же, особенно Корделия, которая преисполнилась верой, что отец заглянет к ней вечерком. Позвякивание столовых приборов, редкие вопросы жен (чаще мамы) к отцу, наши сталкивающиеся взгляды, от которых всем шестерым становилось неловко, но прекратить разглядывать друг друга мы так и нем смогли. Тартар, что за идиллия.