Приручить змея-искусителя

Volens — nolens

Не прошло и месяца, как отец отчалил, чуть ли не помахав на прощание нам белым платочком. Странно, но больше всех его отъезду радовался Субару, умильно скаливший клыки, стоило только ему услышать эту новость. В общем, он оказался тем ещё тихушником. Хотя, учитывая канонные истерики Кристы, о которых в аниме мало упоминалось, его реакция вполне объяснима. Корделия была между яростью и раздосадованностью. Беатриче грустна, собрана и тиха в ещё большей степени, чем обычно. Братья (странно было осознавать, что их у меня не два, а пять) не особо познали за месяц прелести присутствия отца, так что особой любовью они к нему не воспылали. Периодически он баловал нас своим вниманием, но чувствовали себя до того странно, что стоило нам увидеть его, мы, не сговариваясь, разбегались врассыпную. Не то, чтобы я была против отцовского внимания, но Аято и Лайто всегда быстро хватали меня за руки, таща на буксире за собой. Больше всего попадало Шу, потому что он был самым старшим, поэтому он стоически терпел, кивая на все умные изречения двухтысячелетнего вампира (или он был старше?). Скрип зубов Рейджи в эти моменты было слышно чуть ли не на другом конце замка. С одной стороны его было жалко, если вспомнить, что в его комплексе неполноценности была виновна мать, но с другой — было любопытно. Почему такой приторно — идеальный второй сын семьи Сакамаки из канона не пытался даже умерить толику зависти по отношению к Шу? Одно сплошное непонимание, ведь Шу же не виноват, что он старший. Впрочем, это были не мои тараканы, так что лезть к нему я не спешила. У меня мурашки по спине пробегались, когда я вспоминала его жгучую страсть к этикету и ядам (надеюсь, что пока нет). Не дай Тартар, он воспылает идеей поучить нам манерам. Хотя попытки были, стоит признать. — Канато, девушки же должны быть изящны и легки, а ты несешься по саду, даже под ноги не смотря. — поправив очки, резко появился передо мной Рейджи. От неожиданности я вздрогнула, как и Аято с Лайто. — Не волнуйся, старший брат, мне с тобой в изящности не тягаться. — чуть погодя ответила я, состроив такое невинное выражение лица, что мне бы поверил даже секретарь отца. Рейджи сначала недоуменно нахмурил брови, а потом вспыхнул, гневно сверкая стёклами своих очков. Видимо, он считал ниже своего достоинства как-либо реагировать на наше поведение, где мы были похожи на неандертальцев. — Аято, ты… — Даже не думай, Рейджи. — перебил его Аято, скрестив руки. — Делать мне больше нечего, как тебя слушать. — фыркнул он, смерив того таким высокомерным взглядом, что наша мамочка бы гордилась. Рейджи нервно вздохнул, скорее не от усталости, а от раздражения. — Лайто, а ты… — он остановился, так и не произнося фразу до конца. — А где Лайто? Мы оглянулись, но не нашли Лайто на прежнем месте. Я подняла брови в удивлении, параллельно слыша смешок Аято и причитания Рейджи. Тартар, у него была удивительная способность, которая заключалось в том, что в моменты, когда до Лайто хочет кто-то придраться, то он магическим образом исчезал, стоило только отвести взгляд. Я называла ее «рожденный бегать», с известным для всех продолжением. Тогда он шел искать Субару, но видя лишь яростный оскал, ограничивался парочкой нравоучений.Особенно после того случая, когда Субару чуть не умудрился разбить ему очки. — Субару, я считаю, что твое поведение неприемлемо. — Пересчитай. — плотно закрыв глаза, сказал он. — Твоя агрессия никуда не годится. Как ты вообще собираешься… — Агрессия? — он свернул гранатовыми глазами. — Я тебе сейчас покажу наглядный пример агрессии. И вмазал ему так, что очки Рейджи решили перекочевать на землю, пока сам он хаотично ощупывал нос. Не то чтобы вампирам страшны переломы, они зарастают быстро. Но неправильно срощеный нос Рейджи, который быстро регенерировал пришлось сломать снова, чтобы поставить в правильное положение. Видимо, в этом была суть мести Субару, которого Рейджи успел достать.Аято аплодировал ему, стоило только Субару появиться в поле нашего зрения. Тот же в ответ только что-то цедил сквозь зубы. Больше Рейджи не докапывался до него, ну, хотя бы не так часто, как к нам. Навыки скрытности знатно прокачались. Спустя какое-то время среди жён отца начались подозрительные волнения, малозаметные для детских глаз. Они почувствовали себя свободнее, когда поняли, что их супруг не собирается возвращаться ещё долгое время. Я мало что понимала в этом (серьёзно, мама была слишком туманна в своих пафосных изречениях), как и братья, чувствовавшие какие-то волнения в магии матерей. Шу был постоянно уставшим, словно из него выкачивали все силы. Сейчас он был больше всего похож на свою будущую версию, ведь его эмоциональный фон был почти полностью атрофирован. Рейджи был постоянно в состоянии молчаливой злости, временами похожей на слепую ненависть. Его я побаивалась даже приветствовать, поэтому обходила десятой дорогой. Субару был таким ошалелым, будто и не от мира всего вовсе, а в последнее время эта фаза и вовсе перешла на глобальнейшее горе, которому конца и края не было. Мне казалось, что всё это было не с проста. Да, интуиция у вампиров была просто отменной, но немногие прислушивались к ней. Я была в определённом смысле старше, так что (наученная горьким опытом) мне пришлось научиться этому. Хотя желание откинуть опасения щекочущие мою черепную коробку никуда не исчезло. Наверное, это можно было назвать в своём роде магией. Магия вампиров, не смотря на такое пафосное название, была скудна. Мои мечты о Хогвартсе рассыпались прахом. Были своеобразные детские выбросы, которые были местным мерилом силы. В основном происходили из-за очень сильных эмоций, на которые выводили детей специально. Откуда я это знаю? Прямо на моих глазах разворачивается картина, где Корделия учила плавать Аято проверенным способом всех асов мира. Кинуть ребёнка в водоём и наблюдать, как он барахтается, гадая сдохнет али нет. — Аято, какой же ты наследник, если не можешь справиться с таким простым делом, как плавание. — сложив руки, насмешливо фыркнула Корделия. — Никчёмные дети мне не нужны. Я было хотела возразить, но взгляд ядовитых глаз Аято вперился в меня, буквально заявляя, чтобы я молчала. Да и Лайто крепко держал меня за руку, чтобы ненароком не выскочила. Оставалось лишь наблюдать, как Аято барахтается в воде, разбрызгивая её на нас в попытке восстановить равновесие. Он не жаловался, не просил маму или нас помочь, даже не вскрикивал от страха утонуть, хотя мы с Лайто могли буквально потрогать этот ужас, растекающийся по нашим венам. Я гневно стискивала зубы, думая, что раскрошу их к чёртовой матери. Ведь Аято оказался в этой ситуации из-за меня. Возможно, что мама интуитивно знала, что я очень боюсь воды. Даже не знаю с чем был связан этот страх: то ли какая-то травма из прошлой жизни, то ли смерть была с ней связана, толи просто плавать не умела. Но факт оставался фактом — глубокие воды вызывали во мне чуть ли не ужас. Хотя от воды я бы в любом случае не умерла из-за вампирского тела. Корделия решила, что магические всплески легче вызывать у более слабого звена, то есть меня. И видя мои расширившиеся в страхе глаза, она радостно оскалилась. Учитывая нашу крепкую связь, она рассчитывала, что братья пробудят свои силы. Магическая связь детей, рожденных из одной утробы в достаточно близкое время (от нескольких минут до нескольких часов) была подтверждена даже у смертных учёных, что уж говорить про вампирских отпрысков. Уже в раннем возрасте они могли передавать друг другу образы в виде живых картинок, понимать друг друга интуитивно, делиться магией или эмоциями, одновременно воспроизводить магические всплески, чреватые разрушительными силами. Видимо, на это и рассчитывала Корделия. Аято, который посмел возразить ей, защитив меня, она решила подвергнуть моей участи. Поэтому он и барахтался, как слепой котёнок, в водоёме нашего сада, который был ограждён высокими деревьями и колючими кустарниками. — Ну что, Аято? — скучающе протянула Корделия, приложив руку к щеке. — Долго ты ещё будешь так нелепо ковылять своими скудными ручками? — Так много, сколько понадобиться, мама. — произнёс брат, показное спокойствие которого трещало по швам. Я стояла, словно окаменев, не смея ни поднять взгляд на холодную в своём расчете мать, ни двинуться навстречу брату, которого та насильно продолжала окунать в воду, даже когда он научился правильно перебирать конечностями. Даже сил сжать руку Лайто в жесте поддержки не было, словно всю ее подвергли суду, гонениям и расприям. Довольствуясь своим совершенным вампирским телом, я совершенно в упор не видела то, что мир вампиров был жесток, не хуже человеческого. Серьёзно, даже в аниме это наглядно было показано, пусть и воспринималось садизмом, излишками воспитания дурных родителей и избалованной вседозволенностью высших существ и отпрысков королевской крови. Нет, это таким был мир, в котором то, что раньше считалось для меня ненормальным, диким, сумасшедшим и аморальным здесь было принято за естественную среду обитания. Таким был вампирский мир, на алтарь которого были возложены худшие человеческие качества, возведённые в абсолют. Неизведанная, мистическая красота была сладкой приманкой, божественной обёрткой, сладким миражом, скрывающим натуру самого жестокого хищника, находящегося на самой вершине эволюции. Ты либо примешь эти древние устои, став таким же прекраснейшим из чудовищ, либо этот мир сожрёт тебе вместе с мясом, костями и завышенными ожиданиями, принятыми за действительность. Я была чужой здесь с самого начала и это видела Корделия, которая была внимательной женщиной, стремившейся к власти. Я чудно восхищалась способностями своего тела, которые должны были быть для меня чем-то нормальным и принятым за норму. Кривиться от вида крови, даже не учитывая то, что это входило в мой рацион, было диким для вампиров. Аромат железа, примешанный в алой жидкости, вызывал во мне сплошное отвращение, поэтому меня кормили чуть ли не насильно. Уроки обращения холодным оружием вводили в состояние сущего непонимания. Я старалась даже не вспоминать, что сейчас мне не было и пяти человеческих лет. Может в этом была проблема? Я воспринимала все через призму человеческого видения, мир которых хоть и отличался жестокостью и равнодушием, но потомство в нём холили и лелеяли. Осознание ударило по мне непосильно тяжелой кувалдой, звон которой отдавался внутри моего человеческого сознания, доставая до глубин сумасшедше-бьющегося сердца, в котором была примешана кровь древнего вампира и потомственной виборы. Привычная реальность трескалась, а моё отражения причудливо сменяло оттенок янтарных глаз на золотистый, в глубине которых клубилось что-то неподъемное и тёмное, готовое вырваться наружу. Я не стала сдерживаться. Из-под платья показались трещины, которые змеями оплетали пространство вокруг меня, стремительно ползя в сторону Корделии. Она обернулась, но её реакции была недостаточно быстра, чтобы отскочить, хотя мозг наверняка успел получить команду. Мост под ней разрушился, разлетясь обломками, а она сама скрылась под водой. Спустя мгновение она вынырнула со счастливой улыбкой, хотя на ней не было и сухого места. — Я знала, что ты обрадуешь меня, Канато. — её шипящий смех пронзил мой слуховой аппарат, отчего я неприятно поморщилась. Лайто ласкового дотронулся до локтя, сталкиваясь со мной лицом к лицу. Он не был напуган, хотя его спокойствие было мнимым. Но его беспокойство вызвало на моём лице благодарную улыбку. Аято выплыл из водоёма, совершенно наплевав на указы матери, прилипшую мокрую одежду, вызывавшую дискомфорт, и лезущую в глаза челку. Он не остановился. — Канато. — он проговаривал моё имя, словно понимал, что прежняя я, разбилась об острые углы новой жизни. — Мы рядом. — сжав другой локоть, тихо добавил он. И в этом утверждении были все необходимые слова, форму которым не нужно было придавать. Ведь мы всегда просто чувствовали. Как ты? Всё хорошо? Ты в порядке? У тебя есть мы, ты же помнишь? Ты всегда можешь обратиться к нам. — Сестра. — сказал Лайто, переглянувшись с Аято. Такое родное звучание вызвало во мне какой-то всплеск, дрожью отдавшийся в позвоночнике. Я тихонько всхлипнула и налетела на братьев, прижавшись к ним. Мне казалось, что я схожу с ума, но они были почвой, удерживающей меня на ногах. Разве можно было чувствовать такую бесконечную бурю по отношению к ним и абсолютное душераздирающее ничего. Осколки прошлой меня еле слышно скрипели под ногами, оставаясь царапинами на детских ногах. — Всё хорошо. — невидимая слеза скатилась по бледной щеке, очерчивая мокрую дорожку и упав в щель от моего всплеска. Неувиденная никем. — Как и ожидалось от моего ребёнка. — пропела мама, причесав мои волосы. Братья так и остались рядом со мной, даже когда мама перевела на них свой взгляд. — Конечно, мама. — легко склонив голову, бесцветно добавила я. Тогда я уже понимала, что сподвижником моего разрушения была она. Наверно, поэтому её смерть принесла мне долгожданное освобождение. На ужине мама, вальяжно раскинувшись на своём роскошном стуле, объявила, что моя магия соизволила пробудиться. Настороженные взгляды Беатриче и Кристы, как и завистливые вздохи братьев, не тронули меня. Аято и Лайто пытались растормошить меня, всячески прикасаясь или задавая вопросы. Корделия ласково перебирала мои волосы, высокомерно оглядывая соперниц. Её руки почти сжимались, стоило столкнуться взглядом с Беатриче, старший сын которой тоже пробудил магию. Шу выглядел до того уставшим, что даже его мать, выглядевшая так, словно выиграла самый дорогой приз на свете, не решилась трогать его. Наши взгляды столкнулись. Его — огромные льды Антарктиды, которые омывались глубоким Атлантическим океан, отливающим синим. Мои — сияющее золото, цветом похожее на самую яркую звезду Вселенной, но будоражуще холодное, словно было обнято леденящим космосом. Его усталость и моя опустошенность нашли понимание друг в друге. Тогда мы и стали кем-то вроде друзей по несчастью.