А в раю-то было пресней, —
Заработанный хлеб — вкусней.
А в раю-то мы спали врозь, —
Это рай — оторви да брось!
Раньше всё было проще. Мой мир ограничивался Аято и Лайто, с которыми часами могли говорить ни о чем, идеальной матерью, нежно расчёсывающей мои аметистовые локоны, и отцом, который казался для меня Богом, идеальным в своей ипостаси.
Естественно, я была его творением.
Маленькая девчонка с острыми клыками, считающая себя вершиной этого мира. Бесконечно гордящаяся своими янтарными глазами, при этом забывая, что они были
золотыми. Аметистовые локоны-змеи казались совершенством, идеалом красоты, с которыми не сравнится ни одна фиалка или сирень.
Было ли проще сейчас? Когда глаза больше не застилают пресловутые розовые очки, сознание не туманят сладкие речи матери, а ты сам себе начинаешь казаться чудовищем? Ты смотришь в отражение, но не успеваешь уловить себя, а оно уже расходится на многоликие трещины.
Ты успеваешь увидеть лишь отчаяние, мелькнувшее в глубине глаз.
— Принцесса, об этом я вам не должен говорить. — вздохнул Кичиро-сенсей. — Но откройте после занятий данную книгу на странице шестьдесят восемь.
«Техники Вибора, подавляющие врага»
Ничего не понимая, я посмотрела на учителя, который как ни в чём не бывало продолжал вести урок. Пальцы жгло от желания прочитать заветную страницу, но я одергивала себя до окончания урока. Что такого было в этой книжонке, что не мог рассказать вибора-полукровка лично?
На мои вертели он лишь понимающе усмехался, но в глазах его мелькало какое-то сожаление граничащее с жалостью. А жалость я ненавидела пуще фальшивости. Предостерегающе сверкнув глазами, я дала понять, что терпеть эту пантомиму не собираюсь. Он лишь кивнул мне, и до конца урока глаза стали пустыми.
Пустота была мне по душе.
Еле дотерпев до конца, я открыла книгу, авторства некого Брая. Имя было очень знакомым, но я никак не могла понять, где успела его услышать. Чем отличались книги этого времени, так это портретами авторов. Пролистав книгу обратно до начала, я нашла портрет, от которого меня бросило в нервную дрожь.
Роскошный мужчина скучающе глядел в кадр, а его губы были растянуты в еле заметной ухмылке. Но не это меня удивило. Ужасно знакомые аметистовые локоны были затянуты в расслабленный хвост, перекинутый через левое плечо, а скучающие глаза были изумрудного оттенка, даже родинка под губой совпадала. А потом я вспомнила, кем был этот мужчина-вибора. В аниме о нём практически не было упоминаний, но вики сайты были хорошим источником информации.
Брай — Король Вибора и отец Корделии.
Матушка была очень похожа на него, так что сомнений у меня больше не осталось. Интерес ещё больше вспыхнул, поэтому я поспешила перейти на нужную мне страницу.
«…высшие вибора могут владеть искусством помутнения сознания. Вызывает у жертвы нехарактерное поклонение к соблазнявшему, желание сделать всё, что угодно, и пренебрежение собой ради его похвалы»
Я неверяще смотрела на это, сжав книгу так сильно, что она начала трещать. Я понимала головой, что это правда, но как мне верить в то, что близкий человек таким никогда и не был?
Ядовитые изумруды вперились в нас, отчего по моей спине прошли мурашки. Так смотрят змеи на свою будущую добычу.
Она растянула губы в нежной улыбке, что шло в разрез с её взглядом. Но улыбка перекрыла все недочёты, усыпив мою бдительность.
Сладкий, чарующий голос матери усыплял все инстинкты, он обещал безопасность, рай и удовольствие. Словно сладкая патока он пробрался во все уголки подсознания, оставляя лишь желание слушать эту женщину.
Слушать и верить.
«Главное — это осознать суть гипноза раньше, чем он закрепится в голове. Единственный минус, что на это требуется не больше пяти лет, так что на войнах он мало был нужен…»
Когда я осознала суть этой женщины, мне не было и четырёх лет.
Лёгкое касание руки Лайто заставило меня вынырнуть из воспоминаний. Мы снова были в моей комнате, привычно устроившись на кровати, заправленной служанками. Красные гиацинты невольно вырвали из меня хмык.
«Вся наша жизнь — игра…»
Я не любила цветы, которые постоянно сменяли друг друга. Этот въедливый запах мне никогда не нравился, но я почему то ничего не говорила служанкам. Корделия же просто была без ума от цветов.
Мысль о ней заставила сжать зубы и перевести взгляд на братьев, ждущих от меня невесть что.
— Когда? — получается лишь сухо вопрошать ответ.
Будто её ничего не волнует сейчас.
Каждый из братьев понимает этот вопрос по-своему: Аято хмурится, сцепляя челюсти так крепко, что я слышу скрежет зубов, Лайто же отводит взгляд, пряча свои руки от меня, но наверняка сжимая простынь меж пальцев.
— Почти два года назад. — начинает Аято. — После
того случая.
Тот случай, не имея названия, все-таки становится вполне внятным ответом. Именно тогда Корделия захотела позабавиться, узнав мой страх воды. Именно тогда вместо меня вышел Аято, нахлебавшийся этой воды на всю дальнейшую жизнь.
Тогда же разрушение змеями разошлось под моими ногами.
На мою приподнятую бровь он лишь вздохнул, оперевшись локтем об колено и поддерживая ладонью нахмуренное лицо.
— Я и сам начал бояться воды. — продолжил он. — Каждую ночь меня преследовали кошмары, где я тонул, не имея возможности даже шевелить конечностями.
Его остекленевшие изумрудные глаза вызвали стаю мурашек, пробежавшуюся по моей спине. Дурное предчувствие спазмом душило, сжимая мою шею в тисках. Дыхание застряло где-то в ребрах, не смея даже пытаться выйти наружу.
— Из-за недосыпа я стал очень нервным, постоянно раздражался от любой мелочи и злился. — он поднял лицо, глазами сканируя наши лица. — Даже на вас.
Я хмыкнула, но понятливо кивнула, давая понять, что я не в обиде на него. Лайто лишь пожал плечами, ласково сощурив глаза. На всю нашу пантомиму Аято выдохнул, взъерошив свои красные волосы. Напряжение в миг отпустило его, отчего он даже как-то повеселел, показывая свою привычную ухмылку.
— В общем, я тогда настолько взбесился, что поджег свою кровать.
Тихие смешки наполнили комнату, отдаваясь эхом. Янтарные глаза впились в Лайто, который слишком зажато реагировал на наши привычные шутки. Он гулко сглотнул, а после прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Мелко выдохнув, Лайто с готовностью открыл глаза, зрачки в которых превратились в едва заметные щёлочки, выдававшие всю степень его волнения.
Аято нахмурился, пытаясь оценить панику, охватившую Лайто, который, видимо, хотел нам открыться, но слишком этого боялся. Я чуть покачала головой, давая тому своеобразный знак — даже не дышать. А после Лайто наконец открыл рот, выдавая такие мерзкие для моего сознания слова, что я просто застыла на месте. Уши наполнил звон, усиливающийся с каждой секундой, зрачки крупно задрожали, отчего предметы перед моими глазами начали двоиться. Я схватилась за голову, сжав пальцами волосы, оттягивая их.
Внутри, где-то на месте сердца, которое, конечно же, не билось, образовался такой бесконечный кратер, что невольно хотелось завыть совершенно по-волчьи. А после гулкая пустота схлопнулась, являя вместо себя чистую первобытную ярость, от которой резко вернулась чёткость зрения. Я гулко зарычала, уже ногтями впиваясь в голову. Звон, наполнивший мою комнату, привёл меня в чувство. Я резко моргнула, обессилено опустив плечи.
Какого черта, Корделия?
Горло саднило, от желания впиться в неё, прямо-таки разрывая на куски. Ласковые руки Лайто перехватили мои плечи, а после прижали к груди, отчего у меня невольно защемило сердце. Я услышала шорох, а мгновение спустя почувствовала горячие пальцы Аято, обхватившие нас обоих.
Так мы и лежали запутанным клубком, состоящим из трёх казалось бы неделимых частей. Рожденные из одной темноты, появившиеся из одной утробы, разделявшие все чувства и эмоции, жующие этот мир с одной чертовой золотой ложки, который по факту рождения уже лежал у наших ног —
мы были пусты. Идеально высеченные рукой Бога и им же проклятые, поцелованные в королевские лбы Матерью Демонов и ею же брошенные —
мы были беспомощны перед силой притяжения, которая приказала слабым молчать.
Мы мертвы с рождения, ибо по нашим венам не течёт теплая кровь, в груди не отдается гулким звуком сердце, а кожа холоднее, чем у кого либо. Но мы чувствуем — плачем, злимся, ненавидим или смеёмся, улыбаемся, любим. Они давали нам иллюзорное видение жизни, которое мы охотно поддерживали. Но если я больше не хочу испытывать это гулкое чувство предательства, оставляющее на месте сердца свербящую дыру, то достаточно просто
перестать чувствовать.
Это ведь не сложно — выбросить свои чувства, жалкие человеческие остатки, которые я нежно лелеяла ещё с прошлой жизни. Теперь я не жалкий и слабый человек, дыхание которого мог прервать хищник намного опаснее и кровожаднее.
Я и есть тот хищник.
Я — вершина пищевой цепочки, крах человечества и бич Божий, ибо под моими ногами лежит весь мир. И если я хочу его уничтожить, чтобы защитить то, что по праву рождения принадлежит мне, то принести себя на жертвенный алтарь не так уж и трудно.
Верно?
Клыки зачесались от желания вкусить материнской крови, предвкушающая улыбка, спрятанная в вороте одежд брата, озарила моё лицо. Послышался еле слышный скрежет, за которым я услышала вполне запланированный треск. Я медленно обернулась к огромному окну, всем своим видом изображая скуку. Не слишком уж удачную и до ужаса наигранную. А после стекло разлетелось по всей комнате. Нижнюю губу обожгло болью, отчего я её механически облизала. Металлический привкус едва ли привёл меня в чувства, но я поспешила осмотреться.
Ненавидимые мною драгоценные вазы, сделанные из тончайшего стекла с алмазными вкраплениями, были аккуратно разрушены по периметру всей моей комнаты. Сожженные цветы, нежно любимые той женщиной, были своеобразным покрывалом.
Посмертным покрывалом всех моих нежных чувств к той, которую я когда-то звала матерью.
— Мама, хочет пробудить во мне кровь чистокровного Вибора. Она вливала в меня свою кровь и… — Лайто гулко сглотнул, сжав простыни. — И трогала меня везде, лишая при этом способности.
— Канато?
Я обернулась к братьям, которые настороженно смотрели на меня. В их салатовых глазах клубилось беспокойство, смешанное с болью. Да, моё принятие вампирской сущности наверняка полностью отразилось на нашей связи. Ведь дети, даже Дьявола, который скрывался под маской Бога, всегда были чисты до момента своего взросления. А я, сколько себя помню, никогда не была ребёнком. Я приподняла уголки губ, заботливо осмотрев их.
— Всё хорошо. — я сцепила пальцы в замок, ободряюще улыбнувшись.
— Теперь всё хорошо.
Гулкое эхо пустоты внутри меня было ответом. И в этой пустоте мне почудилась довольная улыбка Бога и Дьявола в одном лице.
— Игра началась, Дочь Ненависти.
