Восход Черасте

Том

      День икс — так бы я назвал день своей свадьбы. Этакое разделение моей жизни на до и после. Раньше я думал, что жизнь разделилась в тот момент, когда я впервые взял своего младшего брата Ричарда на руки, будучи шестилетним ребенком, или когда умерла Меропа, взорвалось поместье Реддлов вместе с моим отцом внутри, либо когда было убито большинство прошлых младших боссов «Volo della morte». Произошло так много переломных моментов в жизни, но все они меркли на фоне свадьбы с Гермионой Дагворт-Грейнджер.       С рассвета прошло полтора часа, а я уже был готов ко всему, что принесет эта свадьба, даже если ее конец мы встретим в окровавленных костюмах. Я сделал все возможное: предупредил своих парней, чтобы никто не велся на провокации итальянцев; передал самому Сальваторе, что не потерплю на своей территории его вольностей, — все, чтобы предотвратить «Кровавую свадьбу», о которой ходит много рассказов и легенд. Когда-то от отца я слышал истории, что мой дед, Марволо, в молодости застал времена, когда многие свадьбы заканчивались смертями. Да и сам отец застал парочку таких, о чем не забыл упомянуть во всех подробностях. Я же не хотел, чтобы подобное повторилось. Не в мою смену.       Пока принимал душ, делал укладку и крепил к своим ногам кобуру с ножами, не заметил, как время приблизилось к одиннадцати утра. Оставалась только пара штрихов. Я собирался повязать галстук-бабочку, когда услышал стук в дверь — это должен был быть Ричард, которому я недавно послал сообщение с просьбой зайти и рассказать об обстановке. Оставив ткань висеть на своей шее, подошел открыть дверь брату.       — Входи, — сказал я, пропуская его в свой номер.       План расселения был таков, что я со своими братьями и младшими боссами был на одном этаже, в то время как Дагворт-Грейнджеры, гости Гермионы и их охрана были на другом. Мои братья занимали ближайшие комнаты к моей.       — Мне не нравится быть окруженным итальянцами, — нахмуренные брови и резкость в каждом шаге показывали, что Ричард раздражен. Однако его внешний вид был эталоном собранности и строгости: синий костюм, немного схожий кроем с моим, длинный галстук темно-синего, почти черного цвета с серебряным зажимом на нем, идеальная прическа и твердый взгляд.       — Мне казалось, это я должен быть взволнован сегодняшним днем, а не ты, — я вернулся на прежнее место перед зеркалом и приподнял воротник белой накрахмаленной рубашки, чтобы завязать бабочку на шее. — И это временно — завтра вечером они все уедут к себе в Америку. Потерпи два дня.       Ткань шелковой рубашки приятно холодила кожу, но я чувствовал, как на спине начали собираться капельки пота. Это волнение и нервы.       — Исходя из того, что я наблюдаю, ты не кажешься испуганным или нервным, — чуть удивленно сказал Ричи, вставая рядом с напольным зеркалом, чтобы опереться на него бедром.       Когда я закончил поправлять бабочку на шее, начал приводить в порядок манжеты, раздумывая, какие запонки на них надеть, а потом полушепотом сказал брату в ответ:       — Ключевое слово — «кажешься».       — Да брось, — ухмыльнулся Ричард, — это всего лишь свадьба. Ты оказывался в ситуациях и похуже, чем какое-то торжество.       Он был прав: это всего лишь свадьба, простая роспись в брачном договоре и последний шаг в сделке с дьяволом. Я проворачивал подобные дела — составление и исполнение условий договора — уйму раз. Так почему же сейчас дрожу как осиновый лист?       Я взял запонки из белого золота и услышал за спиной, как брат предположил:       — Не хочешь брать еще одну жизнь под свою личную ответственность? К тому же жизнь хрупкой девушки? — Ричард пришел к ответу сам.       — Если ты забыл, — вздохнув, я повернулся лицом к нему, — на моих плечах жизни всех в «Volo della morte».       Он закатил глаза.       — Да тебе в большинстве случаев насрать на их жизни.       — К чему ты ведешь?       — Я к тому, — Ричард стал подходить ко мне ближе, подхватывая мой пиджак, висевший на стуле рядом, — что ты в какой-то степени боишься брать Гермиону под личную ответственность, потому что для тебя это в новинку.       Он помог мне надеть пиджак, поправил лацканы и наплечники, продолжая говорить очевидные для него, но не для меня вещи.       — Со сколькими бы женщинами ты ни был, Том, ни одна не вступала в нашу семью, ни одна из них не переходила порог дома, что уж говорить о твоей спальне, — брат посмотрел мне в глаза. — Постоянное присутствие женщины в твоей жизни не то что волнует, тебе это не нравится.       В каком-то смысле он был прав, я не подпускал девушек к себе достаточно близко уже давно. Можно сказать, последняя женщина, которая была рядом со мной на постоянной основе — это наша мать Меропа. От этого лишь мысль о том, что Гермиона будет жить в моем доме, спать в моей комнате или соседней — больше склоняюсь ко второму варианту, — повергает меня в смятение. Новое понятие для меня.       Ричард отошел, подтвердив свою теорию о том, что я все-таки был сегодня не в своей тарелке. Решаюсь задать вопрос ему самому: готов ли он к присутствию еще одного человека в нашей жизни? Вероятно, я даже мог бы сорвать свадьбу, сказать, что брака не будет, если бы услышал, как Ричард говорит мне, что не хочет видеть Дагворт-Грейнджер на нашем семейном древе. А потом вспоминаю, что такой исход вызовет не нужные нам конфликты внутри английского синдиката.       — А что ты сам думаешь? Стоит ли мне жениться?       Задумчивость проскользнула на лице Ричарда, и он не стал торопиться с ответом.       Он засунул руки в карманы своих темно-синих брюк, сочетающихся с пиджаком, и начал нарезать маленький медленный круг по комнате. Два шага вправо, еще два шага, и еще, как будто он шел по тропинке, которая приведет к ответу на заданный вопрос.       — Как ты однажды сказал, нам нужен этот союз, чтобы традиционалисты встали на нашу сторону, — начал брат. — Эта девушка как залог в нашем договоре.       — Отбрось холодный расчет, скажи то, что чувствуешь.       В этом году я начал пробовать давить на своего брата, чтобы он делал попытки хоть как-то выражать то, что у него на душе. Я выводил его из себя, обманом заставлял сказать хоть пару слов, продиктованных не мозгом, а сердцем. То же самое я делал сейчас, но уже прямо, не используя никаких приемов.       Благо, только с Ричардом у меня была такая проблема. Валерио отличался большей эмоциональностью, и с ним было легче в этом плане. С тем братом у меня были иные мучения.       — Я… не знаю, — Ричард сдался. — Как бы сказать... Разумом понимаю, что этот брак необходим, что он будет нам на пользу, ведь риск раскола в мафии будет снижен до минимума. Но мне так не хочется принимать кого-то в нашу семью, потому что он не связан с нами кровно, мы ничего о нем не знаем, и я совершенно без понятия, как жить с такими людьми, как Гермиона.       Я ожидал подобного. Именно от Ричарда, ибо Валерио вырос в таких понятиях о семье, что чем больше, тем лучше. Ричард же считает, что мы сильнее только с теми, с кем мы, как он сказал, связаны по крови. По его мнению, чем меньше людей в семье, тем она крепче, и так легче защищать друг друга.       Приблизившись к брату, я положил ладонь на его худую шею — он снова начал терять в весе, — и обратил его взгляд на себя. И увидел в его более светлых, чем у меня, глазах того ранимого мальчишку, которого защищал долгие годы.       — Это неизбежно, братец. Нам с тобой будет трудно, но мы должны будем примириться с присутствием Гермионы в наших жизнях, потому что вечно оставаться одним у нас не получится, — голос мой звучал сурово, но в то же время спокойно. — В любой другой раз я бы укатил на машине домой, услышав, как ты говоришь, что мне не стоит чего-то делать, но не сейчас.       Ричард усмехнулся и отодвинулся на расстояние вытянутой руки, скидывая мою ладонь со своей шеи. Я продолжил:       — Сегодня я дам клятву в этой сраной церкви, а ты поздравишь меня и мою жену со свадьбой и будешь доброжелателен с Гермионой. — Не любил я включать нравоучительный тон, но сейчас это было необходимо.       — Ты никогда не любил церкви, — ушел от темы брат. Но он все равно услышал меня.       — Не напоминай. Мне придется несколько минут стоять на близком расстоянии от священника, к тому же еще и с итальянцами, — видимо, мое лицо скорчилось в гримасу, потому что Ричард хмыкнул, и тут я вспомнил: — Кольца у тебя?       — Да, — он похлопал по груди, указывая на внутренний карман.       Пара секунд молчания, и я увидел, как в Ричарде появился холодный непробиваемый заслон, огораживая от всех людей, чтобы никто не мог до него добраться. Он поправил свой и так идеальный костюм и обратился ко мне с напоминанием, что надо выдвигаться.       Мы планировали приехать в Саутваркский собор заранее, чтобы проверить обстановку и расставить своих людей по периметру внутри и на улице. Сегодня немногие отряды вышли на работу, поочередно сменяя себя на постах — один отряд был здесь, в отеле, другой должен был стоять на венчании, и третий, к которому потом присоединятся мафиози из первых двух, будет охранять нас в «Hogsmeade Hall». Большинство из всех этих солдат согласились добровольно выйти на посты, несмотря на то, что для многих сегодняшний и следующий день были оформлены как выходные. Мафиози более старшего поколения, среди которых было немало традиционалистов, точно вышли в этот маленький импровизированный отпуск, чтобы отпраздновать воссоединение Реддлов и Дагворт-Грейнджеров. Я был рад, что мои люди согласились делать это — охранять мою жизнь и жизнь моей семьи — на добровольной основе. Так я видел их преданность себе.       — Ты готов? Идем тогда, — Ричард похлопал меня между лопатками ладонью и направил к выходу из номера, как будто я сам бы не вышел. — А, стой, бутоньерку не прикрепил.       Ну да, как я мог забыть «украшение», про которое мне однажды напомнила будущая теща и самый младший брат. Ричард помог закрепить бутоньерку в виде белой розы у меня на лацкане пиджака, и затем мы вместе вышли из номера, как обычно, проверив оружие. В то время как я спрятал все у ног, брат надел классический набор кобуры под пиджак. Я руководствовался тем, что двигаться сегодня мне будет легче, если все оружие будет у ног, да и к тому же нет смысла пугать всем арсеналом мою юную невесту еще больше.

***

      — Теперь ты понимаешь, во что вляпался? — Валерио с ухмылкой на радостном лице стоял рядом со мной, засунув руки в карманы брюк, и оглядывал прибывающих гостей, в том числе и своих родственников.       — Еще как понимаю. — Переводя дух, я не унимался от рассматривания всех итальянцев, что занимали места на одной половине собора. За своих, англичан, я не переживал. — Почти три года назад уже все понял, и назад дороги нет.       Мои братья обменялись взглядами и продолжили молчать.       — Так много чужаков, — заметил мой самый младший брат. — Все эти ваши деловые партнеры, не относящиеся к мафии, оглядывают все и вся, будто ожидают, что мы сейчас обнажим свое оружие и расстреляем их, как в классических итальянских боевиках про мафию.       Он был прав, партнеров компании «Gaunt Incorporated» было многовато, человек тридцать, но я бы не простил себе, если бы не пригласил их. Они все, мужчины и женщины, должны знать, что человеку, работающему с ними, можно доверять. Так уж психологически сложилось, что мужчине, у которого есть жена и дети, окружение будет доверять больше, чем мужчине без семьи. В женитьбе на Гермионе я пока видел только плюсы, и при этом был готов к негативным последствиям.       — Не обращай на них внимания, они не представляют угрозы, а вот твоя семья — да, особенно Сальваторе, — сказав это, я начал следить за вышеупомянутым в оба глаза.       Глава Морелли разговаривал с каким-то незнакомым мне итальянцем, Антонином и Северусом. К слову, мой друг Долохов сегодня был в совершенно другом, не привычном ему амплуа. Я, как и остальной наш круг бывших однокурсников, давно не видел Долохова во фраке. Такое торжество, как моя свадьба, наконец заставило его переодеться в официальную одежду, либо он это сделал с подачи тяжелой руки его бабушки Марты, самой роковой женщины на моей памяти, также приглашенной на торжество.       Что касательно Северуса, то он вел себя как обычно — отчужденно, меланхолично, как будто и вовсе не хотел стоять здесь и выслушивать чьи-то слова похвалы о церемонии.       — За свою семью со стороны матери я не переживаю, — заверил Валерио, повернувшись на три четверти лицом в мою сторону, — а вот за тебя, как и за Гермиону, да.       Я озадаченно взглянул на него, нахмурив брови, и поинтересовался:       — Тебя беспокоит тот факт, что для нас обоих брак — это новый этап жизни, в котором никто из нас с большой вероятностью не преуспеет?       — Да, вы ведь даже не знакомы как следует, поэтому я не имею представления, как вы уживетесь первое время, — сказав это, Валерио повернулся ко мне лицом полностью, слегка загораживая от взора гостей, но не сильно, я все-таки чуть выше.       — Сказал тот, в чьей семье договорные браки заключаются между мужчиной и женщиной, которые виделись от силы два раза, — кинул ему в ответ его же замечанием. — И я умею подстраиваться под обстоятельства.       — Не сомневаюсь в этом, но Гермиона...       Гул множества разговоров по всему залу смешался в какофонию. В последний раз я взглянул на солдат, что стояли возле стен и входов, как увидел, что самый крайний парень, стоящий рядом со входом в собор, оживился и кивнул в мою сторону, оповещая, что Дагворт-Грейнджеры приехали.       Я сдвинулся с места к алтарю, потом кивнул священнику, чтобы он подошел ближе и занял свою позицию. На фоне стихли разговоры и заиграл орган, когда в собор вошли моя невеста и ее дед.       И тут я почувствовал, что во мне что-то падает вниз. Еще внутри образовалась пустота, высвободившаяся и со взрывом разметавшая мое тело на мелкие кусочки. Я словно потерял физическую оболочку и свою концентрацию в самый ответственный момент. Все от осознания, что я женюсь.       Я перевел дыхание, метнул взгляд вниз и, крепко сжав руки в замок перед собой, зажмурился, делая глубокий вдох. Пусть скажут, что такой человек, как босс мафии, не может так переживать из-за женитьбы. Пусть скажут, что я ослаб, но это только на время. Я человек, и имею право в один из самых важных дней в своей жизни потеряться в тревоге перед неопределенным будущим.       Собравшись, я поднял глаза и уставился на то, как бывший консильери под руку ведет ко мне свою внучку. И даже с большого расстояния я увидел, насколько красива сегодня Гермиона.       Чертовски красива.       По одному ее виду я мог сказать, что был самым счастливым ублюдком в этом мире.       Она не шла, а буквально плыла по красному ковролину, усыпанному лепестками цветов, как захотела ее мать. Гермиона сама не переставала разглядывать меня, и, судя по выражению лица, ей нравилось то, что она видела.       Как и мне. Белоснежное, как лилии в ее руках, платье подчеркивало ее худую фигуру, грудь и острые плечи. Подол волочился за ней, собирая лепестки с пола. Давгорт-Грейнджер шел этот образ, только лицо не отражало по-настоящему счастливую невесту. Очередная маска, за которой скрывался испуг Гермионы. Я подумал, а не поддержать ли ее хотя бы улыбкой, дать намек, что все пройдет хорошо, когда Гектор передал мне ее ладонь.       Что я и сделал — улыбнулся уголком губ. А потом увидел крой ее платья, и разум просто отключился. Моя жена, первая девушка, воспитанная в семье традиционалистов, надела платье с полностью открытой спиной. Если бы не фата, то всем бы открылся замечательный вид на ее голые лопатки и поясницу. Но наверняка все уже увидели это.       Не знаю, понравился ли гостям образ моей невесты, но мне точно да.       Я подвел Гермиону ближе к священнику, и тот начал свою речь, которую повторял сотый раз в своей жизни. Конечно же, он имел связи с мафией — нельзя было допустить, чтобы церемонию вел чужак. Однако женил босса он впервые.       Слова о браке, его святости, о единении душ и создании семьи я слышал не раз. Единственное отличие было лишь в том, что теперь эта речь обращалась ко мне. Это на меня и мою невесту, что младше на девять лет, бросает свой слегка усталый взгляд священник. Это я должен буду сейчас дать согласие, а затем надеть обручальное кольцо на тонкий пальчик Гермионы. И я принимаю свою участь.       Краем глаза заметил, что девушка, стоящая рядом со мной, будто вообще не здесь. Мыслями она была далеко, либо же ушла в себя, в самую глубину, куда я не смогу дотянуться. Я повернулся к ней и легко задел локоть, закрытый нежнейшей тканью, тем самым вырвав ее из транса. Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза, когда священник просил обменяться кольцами, и вслед за неподвижной невестой застыл и я. Продолжал смотреть в ее карие глаза и видел в них оттенки обложек старых, столетних книг коллекционеров, к которым ходил, чтобы выкупить что-то для своей личной библиотеки; передо мной картинками всплывали фрагменты жизни: мои уроки игры на пианино из орехового дерева в одной из комнат особняка, где я вырос; мой первый самостоятельный поход в национальную библиотеку Лондона, где были целые стеллажи, пестрящие такими же оттенками коричневого, золотистого; вспомнил, как однажды наблюдал игру одного музыканта на виолончели, и такой оттенок коричневого присутствовал в окружении, в древесине инструмента, в досках пола, в тканях штор. Одна лишь пара глаз почти напротив моих, и столько воспоминаний.       Я хочу это все забыть.       Потому что, начав вспоминать свое прошлое, порушу все, что успел построить со времен смерти отца.       Я взял кольцо для Гермионы у Ричарда, и оно идеально подошло на ее палец. В прошлый раз, когда вручил ей помолвочное кольцо, от меня не ускользнуло то, что оно было не по размеру, абсолютно. Никакого чувства стыда не было, я лишь взял на заметку, и в этот раз спросил у Гектора размер обручального кольца для Гермионы. Затем она сама надела на мой безымянный палец кольцо, которое, по ощущениям, как тиски с железными шипами, впилось в мою кожу, разъело ее, и та покрылась волдырями и начала пузыриться. В действительности все не было так ужасно, а точнее, вообще не было ничего подобного, кроме ощущения холодного металла на пальце.       Священник смотрел на нас двоих, явно ожидая клятв, и одним взглядом я дал понять, что ничего подобного мы делать не собираемся. Это не свадьба двух возлюбленных, мечтавших обручиться, нет, — это договорный брак.       А кольцо действительно ощущалось как ноша. Может, мне его снять через пару дней?       — Что ж, можете поцеловать невесту, — стушевавшись, сказал священник, а потом улыбнулся нам с Гермионой. Что странно, он давно должен был привыкнуть к свадьбам мафиози, почему же вел себя так, будто не знает нас, и теперь боится, дрожит, как заяц перед волком. У него вид дилетанта в своем деле.       Что же насчет поцелуя, то мне интересно было испытать что-то новое сегодня, и пусть сперва это будет прикосновение губ к одной из самых завидных невест «Volo della morte». Я ухмыльнулся мысли, что буду первым мужчиной, поцеловавшим Гермиону Дагворт-Грейнджер, внучку самого известного традиционалиста. Нежно, как могу, расположил ладони на ее шее, пальцами коснулся ушек и скул, и увидел, как от этого прикосновения Гермиона стала пунцовой. Она была так невинна и стеснительна в этот момент, что мне не хотелось пачкать ее своими прикосновениями.       Я склонился к женским губам, и так же нежно, как держал шею Гермионы, поцеловал. Ее губы были мягкими и дрожащими. Вкусными, как спелая вишня или глоток алкогольного коктейля, который так же, как этот поцелуй, слегка дурманил мне голову. Раскрыл ее уста, языком прошелся по губам снаружи и изнутри, и полностью вкушал Гермиону, ощущая слегка мятный привкус, будто она прямо перед выходом почистила зубы. Я забыл о том, как раньше она дрожала от моего близкого нахождения рядом, и целовал глубже, напористей, помещая одну руку на женскую талию. Притянул ближе, вжимая в себя, чтобы пуговицы пиджака заставили ее почувствовать себя дискомфортно, а бутоньерка на груди смялась под натиском наших соединенных тел.       Мне точно понравился поцелуй, и еще одного шанса забрать его, но уже грубей, я не упущу.       Под звуки оваций я почувствовал, как моя теперь уже жена отодвинулась. Ее взор затуманился, розоватые губы без помады припухли, а щеки залились румянцем. Ей определенно понравилось, и знание того, что этот поцелуй Гермиона точно запомнит, вызывало у меня улыбку и танец внутренних демонов.       — А говорила, что тебе некомфортно, когда к тебе подходит мужчина, — я склонился к ее уху и продолжил давить на правду. — Тебе понравился поцелуй.       Сердце начинало стучать быстрей от одного вида застестявшейся, покрасневшей Гермионы, моей новообретенной жены. Насколько мне известно, и я на сто процентов уверен, потому что тогда на вечеринке она не дала Маклаггену себя поцеловать, мой поцелуй точно был ее первым, к тому же полученным в церкви. Это мечта каждой девочки из семьи традиционалистов: получить первый поцелуй у алтаря, под пристальным вниманием Господа Бога. Может, они видели в этом верх романтики и что-то таинственное, но я не понимал этого всего. Зачем беречь себя до свадьбы, лишаясь при этом многих удовольствий? Несмотря на все это, я был рад, как истинный собственник, украв первый поцелуй своей жены.       Мне нравилось стоять у алтаря, держать за талию Гермиону и наблюдать за тем, как некоторые мужчины завистливо поглядывают на меня. Никто не отрицал того факта, что внучка самого Гектора Дагворт-Грейнджера была лакомым кусочком, не только потому что все наследство старика в конечном итоге перейдет прямо к ней в руки, обходя ее дядю Александра, но и потому что девушка была красива и образованна, как подобает леди верхних слоев общества Великобритании. К слову, про наследство я узнал случайно, когда сидел в баре вместе с Карлом Ноттом и парочкой его протеже. Именно стажер Нотта проболтался первым, а отец моего друга подкрепил вышесказанное о делах наследства семьи Дагворт-Грейнджер, потому что был пьян вусмерть. Нотты не умели пить.       Теперь же Гермиона моя, и она останется в семье Реддлов до конца жизни.       Я подметил, что она не показала ни малейшего дискомфорта от поцелуя, в то время как думал, что это точно произойдет. Гермиона пережила домогательство своего бывшего однокурсника, и это не могло пройти бесследно. Я все еще помнил ее слова в поместье Грейнджеров возле конюшни и то, как она дернулась назад от моего приближения. Конечно, я не был уверен в том, что наблюдение за пытками того, кто почти надругался над тобой, принесет какое-то моральное удовлетворение или спокойствие, но, глядя на Гермиону, можно подумать, что она вполне пережила этот неприятный инцидент. Еще варианты: либо подсознание Гермионы блокирует это воспоминание, либо моя жена опирается на то, что перед ней стою я — тот, кто защитил и отомстил, и по сути не сможет напасть на нее. Если так, то в чем-то это была правда: я бы не смог навредить своей жене, как бы ни хотел. А еще, доверие Гермионы мне льстило.       Гости начали поздравлять нас, желая семейного благополучия, расплываясь в комплиментах сначала мне, потом Гермионе, и мои уши от этого начинали вянуть посильней, чем от любимого тяжелого рока Ричарда. А мой брат любит слушать такую музыку довольно часто.       Среди первых подошедших был босс Морелли. Мое нутро никогда меня не обманывало, и поэтому я доверился ему, когда этот итальянец подошел к нам с Гермионой ближе, чтобы тоже поздравить, но в более сдержанной манере. Рядом с ним все мое тело превращалось в оружие, готовое защитить себя, и теперь еще и жену. Один неверный шаг Сальваторе, и я переломаю ему ноги; мимолетный косой взгляд в сторону Гермионы — и я выдавлю ему глаза; хоть один жест, носящий в себе что-то опасное, и этот Capo dei capi рухнет на лепестки роз со сломанной шеей.       Сальваторе успел сам все увидеть в моих глазах, да и ему не надо было догадываться о моих скрытых угрозах. Он пожал мне руку и расплылся в такой улыбке, в которой я прочел некую признательность, уважение. Так смотрят только те, кто хочет выразить какое-то одобрение. В моем же случае, мне это было не важно.       Итальянец обращается к Гермионе, и начинает улыбаться очень даже невинно, но я-то знаю таких мужчин, как он. Сальваторе только что нашел того, кто, возможно, станет моим уязвимым местом, и был рад этому. Смотреть на то, как он целует руку моей жены, говорит ей комплимент и намекает на танец на торжестве, было сложно. Это было что-то новое для меня, потому что никогда еще, ни с одной девушкой у меня не возникало такого чувства собственничества и желания защитить. Когда я виделся с женами своих друзей или их сестрами, у меня возникали подобные рвения, но не в такой степени кровожадности.       Сжав руку на талии Гермионы посильней, я слушал, как она отвечает Морелли по-итальянски, обещает все же станцевать с ним один танец. Когда я представил эту картину, их вместе под медленную музыку, у меня немного оборвалось дыхание. Я попытался отвлечься на толпу людей, среди которых были инвесторы нашей компании, но получилось не очень, и я вернулся к мыслям о том, как Сальваторе смотрит на мою жену.       Я, черт всех возьми, ревновал. И не знал, было ли это нормой, потому что мы не были настолько связаны с Гермионой эмоционально, чтобы я мог заявлять права на нее, но потом напомнил себе, что мы теперь женаты перед Богом, следовательно, имею право не одобрять пристальное внимание мужчин к ее персоне.       Младшая Морелли, подходя к нам, слегка дрожала и бросала пугливые взгляды на своего старшего брата, видимо, боясь его реакции на ее поведение, а точнее, проявление страха или волнения передо мной. Джулия настолько была погружена в это, что поздравила только Гермиону. Может, женская солидарность? Вся семья Морелли, поздравив нас, отошла, уступив место другим, и небольшая очередь заканчивалась Гектором, погруженным в какие-то свои глубокие старческие мысли. Могу предположить, что он уже пожалел о своем решении выдать внучку замуж за меня и строил в своей голове варианты развития сюжета нашей с Гермионой совместной жизни.       Пару лет назад идея сродниться с Гектором путем женитьбы на его родственнице была для меня практически невозможной. Она гуляла где-то на периферии, потому что я всячески отгонял ее, но вот теперь я здесь, стою перед бывшим консильери, готовый ко взглядам с подтекстом «Я за тобой слежу» и к разговорам о том, что он отрежет мне член, если я как-то обижу его внучку.              Гектор, как и младшая Морелли, игнорирует этикет и первым делом подходит к Гермионе, заключая ту в объятия и целуя в макушку. В их движениях и взглядах можно было прочесть любовь, преданность и теплоту. Никогда прежде я не видел, чтобы кто-то так хорошо относился к своим детям, внукам.       Дагворт-Грейнджеры так отличались от Реддлов, что фотографии наших семей можно было повесить на доску с названием: «Живые примеры института семьи», — где мы бы занимали две противоположные стороны.       Отпустив Гермиону, Гектор наконец обратил внимание на меня и пустил немую угрозу в своем взгляде темно-карих глаз. Я видел предупреждение от человека, отдавшего свою родственницу в чужие руки; ту строгость, на которую способны только люди более старшего поколения. Несмотря на все, я протянул руку старику, и мы заключили немое соглашение между нами.       «Защищай ее ценой своей жизни».       «Защищу, но не лезь в это, старик».       Крепкая хватка Гектора за долгие годы никак не утратила свою силу. Исходя из того, как он сжимал сейчас мою руку, его силы все еще было достаточно, чтобы сломать кому-нибудь шею одним захватом, как он делал это в прошлом. В мафии редко, но все же вспоминают о том, как Дагворт-Грейнджер убивал своих врагов, когда был моложе, — голыми руками, не прикладывая особых усилий.       Если я сделаю промашку в отношениях с Гермионой, то следующую такую сильную хватку я почувствую на своей шее. Гектора не испугает шанс умереть за нападение на босса мафии. И тихий голос в моей голове шептал мне попробовать как-нибудь довести жизнь с Гермионой до такой степени, до невозвратной точки, когда меня начнет пытать и душить сам Гектор Дагворт-Грейнджер.       Наверное, это было бы весело.              Я поймал взгляд Гермионы, вопрошавший о том, что только что было, и мотнул головой, дав ей понять, что это не ее дело. Ей незачем знать о том, какие между нами с Гектором были и будут отношения. Надеюсь, моя жена не будет лезть в это, как я, например, не лезу в ее странные отношения с матерью.       Эта женщина, моя теща, откровенно говоря меня нервировала до посинения. Еще когда только шли разговоры о подготовке к свадьбе, Элизабет Дагворт-Грейнджер пыталась мне намекнуть на возврат традиций кровавых простыней, говорила, что, как мать, она имеет право убедиться, что ее дочь не имела никаких сексуальных отношений до свадьбы. Дерьмовая мать, если честно.       Нетрудно было догадаться, что эта женщина думала, и была уверена на сто процентов, что ее дочь с кем-то трахалась, пока училась в школе, либо что Кормак успел засадить Гермионе по самые яйца. Поэтому Элизабет просила меня подумать о том, чтобы дать шанс увидеть эти чертовы кровавые простыни. Но даже если бы в отношении женщин я вел себя в постели как животное, то ни за что никому не дал бы взглянуть на девственную кровь своей жены. Мысленно давал себе пометку как-нибудь поставить тещу на место. Не хватало лишь толчка для этого, стимула.       Мне было противно от матери Гермионы, и я не думал, что моя жена огорчится из-за этого, потому что видел, как она смотрит на свою мать. Так же, как и я.       Я был максимально холоден и нейтрален к словам тещи, и уже хотел поскорее поговорить с братьями. Когда она отошла, мы вместе с Гермионой тихо выдохнули, настолько ее мать меняла атмосферу вокруг нас. Только я хотел начать разговор с братьями, как подруга Гермионы, та самая рыжая девушка, с которой играет мой младший брат, подошла первой и заключила мою жену в объятия. По слегка видимым следам туши на щеках рыжей я понял, что она искренне была рада за подругу.       Когда живешь в мафии, есть только малая вероятность того, что у тебя будут друзья. Есть только связи, удобные или мешающие, но необходимые. У Гермионы, как я помню, не было друзей до поступления в Хогвартс, как, впрочем, у меня и у Ричарда — в этом мы тоже были похожи. Глядя на практически единственную подругу Гермионы не из мафии, я был рад за свою жену, потому что она была достойна того, чтобы хоть кто-то был искренен с ней. Еще была младшая сестра Фрэнка, но эта девушка относилась к другому роду друзей. Нельзя было забывать и о парнях, что пришли с Джинни Уизли — первых друзьях-мужчинах Гермионы, не относящихся к синдикату. Валерио вкратце рассказал мне о них, и Гектор тоже упомянул, что следует пригласить их на свадьбу, потому что он видел, как его внучка общалась со своими бывшими сокурсниками. Эти парни были дороги Гермионе, поэтому я, скрипя зубами, разрешил им присутствовать на торжестве, а обеспечение защиты этих детей повесил на Гектора.       Когда Валерио упомянул имена этих двух парней, от меня не ускользнула фамилия Поттер, сработавшая как триггер для моих воспоминаний. Я был мал, но точно помню, как однажды видел капитана отряда мафиози, пришедшего с докладом, что один из его солдат вызвал лишнюю шумиху, когда тот пытался ограбить одну семью. Подробностей и причин нападения не знаю — только то, что пострадал ребенок семьи, заработав большой шрам на лбу, и помню небольшую шумиху в прессе. Фамилия у потерпевших была Поттер, и мальчиком, заработавшим шрам на лбу в виде молнии, был Гарри Поттер, друг моей жены. Тот солдат поплатился, и последним гвоздем в крышке его гроба стал факт, что он был под диким кайфом от наркотиков. Отец хладнокровно приказал пристрелить этого мафиози, и потом выставил все так, якобы «Volo della morte» помогла поймать преступника, не относящегося к нам.       Я считал, что это пустая трата времени и ресурсов.       Пока Гермиона была занята подругой, Ричард подошел ко мне, похлопал по плечу и наконец слегка довольно улыбнулся. Я скопировал его выражение и поблагодарил.       — Я же молчал, — проворчал с усмешкой Ричи, опуская руку.       — По твоим глазам вижу, что ты рад за меня и искренне поздравляешь с приобретением статуса «мужа» внучки бывшего консильери.       — Господи… прекрати меня читать, — последнее, что сказал мой брат консильери перед тем, как отойти к Гермионе.       Я очень сомневался, что у него получится поздравить ее как надо, сказать правильные слова, чтобы не спугнуть, но при этом доверял. Застыл, услышав: «Добро пожаловать в семью», и ожидал дальнейших действий своего брата. Тот не делал ничего, зато Гермиона слегка сжалась и придвинулась ближе ко мне, самопроизвольно или специально, желая спрятаться за моей спиной, подальше от Ричарда. Мой брат мог напугать кого угодно, да черт, даже меня он порой пугал, однако не хотелось бы, чтобы моя жена его боялась, сторонилась. Гермиона должна довериться ему, потому что теперь мы были семьей. Но у меня был один вопрос: почему Гермиона сейчас отреагировала так, хотя до этого, когда они виделись на вечеринке Флинта и на приеме в честь открытия выставки, она вела себя спокойно рядом с Ричи?       Вглядываясь в брата, прищурил глаза, пытаясь понять, что такого в нем испугало Гермиону, и не смог. Может это, конечно, потому, что я знаю его и привык к любому Ричарду Реддлу, а она нет. Он безмолвно извиняется передо мной, а затем перед Гермионой, чуть склонив голову, и мы оба слушаем то, что он говорит дальше.       — Не подумай ничего другого, я рад, что ты теперь жена Тома и теперь можно считать тебя сестрой.       Это звучало как гребаное извинение. Никогда не любил, когда мой брат извинялся, стыдился того, какой он есть на самом деле.       Валерио отвлек меня от дум, заключая в крепкие объятия. В отличие от родного брата, сводный был весьма тактильным человеком, что мне лично не нравилось первое время, когда Морелли только переехал к нам в Лондон, но потом я привык. Валли, как я любил его порой называть, был более раскрепощен в проявлении эмоций, оттого было непривычно. Еще он был в нашей троице тем самым недостающим звеном, без которого мы с Ричардом теперь не могли существовать. Валерио помогал нам держаться на плаву хороших мыслей, не давал погрязнуть во тьме мафиозных дел, самокопании, используя слова, порой и объятия, как сейчас. Сам наш третий брат признался, что мы тоже были теми, кого ему не хватало до той роковой встречи в Перуджа.       — Горд за тебя, Том, — сказал Валерио, искренне и счастливо улыбаясь мне белозубой улыбкой. — Благодаря тебе в нашей семье появилась такая красавица, так еще и из семьи традиционалистов.       Я не успел ответить, как он перешел ближе к Гермионе и захватил ее в свои объятия. Смешно было наблюдать за тем, как он приподнял ее фигуру над полом, держа в крепких руках, а люди вокруг обращали на это внимание, поражаясь, как бы сказал Томас Реддл-старший, невоспитанности. Валерио сам смеялся, и ему вторил маленький Аарон Эйвери, сидящий на руках своей матери Ланы Эйвери.       Мой брат попросил Гермиону предупредить его, как только она услышит в свою сторону оскорбительные слова. Я вклинился в разговор, потому что в данном случае он был прав: если обидят мою жену, то можно считать, что оскорбили и меня, босса мафии. В данном случае будет стоять вопрос, какое именно наказание будет выдано этому «бесстрашному человеку».       Когда моя жена в ответ сказала о семье, что у нас может получиться стать ближе, мы с братьями одновременно выдали только замешательство. Да, мы с Ричардом и Валерио, а теперь еще и с самой Гермионой, семья по документам, но не такая, о которой она, видимо, мечтает. Гермиона держала в своей голове картинку идеальной семьи из фильмов и романов, где у мужа есть братья, и все они дружно проводят время за обеденным столом, перекрикивая друг друга, выдавая издевки и подколы. Мы, может быть, сможем стать таковыми, но само понятие «семья» у нас троих искажено. С Ричардом мы росли, зная только агрессивного отца, который пытал нас; помнили мать, наплевавшую на нас и покончившую с собой; и дядю, питавшего странные чувства к Ричи. А Валерио почти всю жизнь провел в отдалении от своего рода, как изгой, которого не желали видеть на семейном древе Морелли, изредка получая внимание нашего отца, приезжавшего к незаконнорожденному сыну раз в год. Мы были покалеченной семьей, с еще одной новой раненой душой.       Спустя пару мгновений Валерио с Ричардом ушли, и на их место пришли мои младшие боссы — друзья со школьной скамьи — и деловые партнеры, давно мечтавшие застать мою свадьбу. С друзьями я был искренен, получая их поздравления, я слушал радостные возгласы их жен в сторону Гермионы, и принимал все это. Потому что все они знают меня настоящего, знают, кто я такой на самом деле, в отличие от простой элиты Лондона. Для вторых, наших непосвященных гостей, мы сегодня как диковинные звери в клетке, за чьим взаимодействием интересно наблюдать. Им всем хочется увидеть, как я справлюсь с ролью мужа, потому что за двадцать семь лет жизни проявил себя как истинный холостяк, опускающийся только до перепихонов с проститутками из своего собственного борделя.       Эта коррумпированная элита думает, что если мужчина не может справиться с женщиной в своем доме, то не сможет справиться и с обширным бизнесом. Они будут следить за нашими отношениями с Гермионой через социальные сети, всевозможную прессу, и в нужный момент, когда подумают, что в нашей семейной идиллии назревает разлад, ударят по бизнесу «Gaunt Incorporated», потому что будут думать, что я забью болт на компанию, пока буду решать личные проблемы.       Пускай попробуют, когда выпадет такой шанс. Они не знают, кто я такой на самом деле.

***

      В машине я удивился поступку Гермионы, потому что не каждая невеста выбрасывает свой свадебный букет из окна автомобиля, который едет на полной скорости мимо полей. А до этого она чуть не расплакалась, когда садилась в машину. Я видел пару ее слезинок, и это немного сбило с меня спесь.       За все свои годы работы как мафиози, и как сын босса я повидал много слез, в основном это были слезы от боли или горя, и никогда не понимал природу плача, вызванного чем-то другим. Я не понял, почему из глаз Гермионы на ее румяные щеки упали пара слезинок. Были ли это слезы счастья, не знаю. А может, тут имел место тот факт, что перед тем, как сесть в салон, она смотрела на своего деда. Может, это сентиментальные слезы, о которых я не имел ни малейшего понятия.       Постепенно я замечал в Гермионе моменты, труднопонимаемые для меня в связи с тем, что попросту не сталкивался с подобным никогда ранее. Оставалось только строить догадки и ориентироваться на знания о человеке как о социально-биологическом существе, и на его базовые рефлексы. Ну и немного использовать насмотренность фильмов.       Когда Гермиона выбросила цветы в окно, я заметил, как она перевела дыхание, и легкая напряженность в ее плечах, доселе замеченная мной, спала. Теплый ветер из открытых окон играл с выбившимися из ее прически волосами, и на лице моей жены от блаженства появилась легкая, удовлетворенная улыбка. На пару секунд я залюбовался подобной картиной, но мигом перевел взгляд обратно на дорогу, подпирая свою голову левой рукой. Решил, что мне тоже следует слегка расслабиться, раз в этой машине только мы с Гермионой.       Я думал, что дальнейшая наша поездка так и продолжит тянуться в тишине, но моя жена начала оправдываться, почему она выбросила цветы. Уверен, ее матери это не понравится.       — Ненавижу запах лилий, поэтому и выбросила.       Мне было приятно слышать голос Гермионы, по крайней мере, он меня не раздражал.       — Зачем же тогда его выбрала? — я обратил свой взгляд на нее, потому что мне правда интересно. Не то чтобы мне было жалко этот букет, я сам не люблю лилии.       — Мама его собрала, не я. — Увидел, как моя жена склонила голову, стыдясь и пряча от меня лицо.       Но я все понял и без слов, не глядя в ее карие глаза. Гермиона не в ладах со своей матерью, и это, наверное, мягко сказано, учитывая реакцию в соборе и то, что не каждая дочь выбросит, как мусор, свадебный букет, на составление которого потратила свое время ее мать. Но моя Дагворт-Грейнджер это сделала, следовательно, ей все равно на то, что букет был от матери. Мог предположить, что Гермиона сможет в любой момент пожертвовать чем-то, что было сделано Элизабет, не задумываясь о чувствах последней.       Мне надо было бы обратить внимание на дорогу, но, взявшись двумя руками за руль, продолжил анализировать взаимоотношения своей жены с тещей, смотря первой в лицо. Спросил у нее про платье и посмеялся, когда услышал ответ, что в покрое изначального варианта она чуть не задохнулась.       Гермиона Реддл была не прочь отойти от того, чему ее учили всю жизнь — от прилежания, скромности, — даже если сейчас это всего лишь платье. И если она готова сделать первый шаг сама, я поддержу ее, потому что хочу увидеть эту метаморфозу.       Гермиона Реддл. Как необычно называть женщину своей фамилией. Это вызывало у меня мурашки по голове и жжение в районе сердца, потому что в последний раз, когда я слышал нашу фамилию с женским именем, было на похоронах Меропы.       Странно вот так просто общаться с какой-то девушкой на равных, практически в открытую, не боясь сказать чего-то лишнего в плане работы, потому что все, что я скажу, Гермиона поймет и примет, из-за того что банально привыкла. Кроме разве что описаний того, как я вырезаю кому-то гортань или прижигаю глазницы — такие подробности я попридержу.       Гермиона напрочь сносила все, на чем мы с Ричардом жили последние два десятилетия. Как бы сказать, она как новый член в отряде, с которым надо будет обсудить ход операции под названием «Жизнь». Она человек с абсолютно нулевым доверием к себе. Поэтому весь ход сбивался, и приходилось подстраиваться под новые реалии жизни. И я не знал, хорошо это или плохо, и к чему это все приведет, однако собирался продолжить позволять Гермионе это делать — выбивать себе место в нашей маленькой семье, вклиниваться в наш с братьями распорядок. Хотел увидеть результат.       Когда мы доехали до места проведения банкета, я вышел из машины и одновременно пробежал взглядом по своим людям, что стояли на охране. Они заметили меня и слегка оживились, передавая что-то в свои устройства, установленные в ушах. Я помог Гермионе выйти из машины, не забыв насладиться видом ее оголенной спины. В голове в этот момент возникали отнюдь не невинные образы, а ее, обнаженной, стоящей на четвереньках передо мной, с опухшими губами и глазами, наполненными похотью. Будучи здоровым мужчиной, у которого никогда не было проблем с сексуальностью и возможностью оттрахать девушку так, чтобы понравилось обоим, я не мог упустить момент любования фигурой Гермионы, чтобы потом возникли образы того, как я занимаюсь с ней сексом. Вспомнил, как на венчании ее мягкая и прохладная персиковая кожа ощущалась кончиками моих пальцев, ладонью. Я до смерти хотел еще раз прикоснуться к ней.       Потом вспомнил, и начал переживать, что могу спугнуть Гермиону своим рвением. Я не имел права оступиться, пока отношения между нами такие хрупкие, пока их практически нет, кроме того факта, что на нас теперь парные кольца. И пока я сдерживал свою фантазию, по большей части из-за уважения к Гермионе, эта девушка лично не способствовала этому.       — Нравится мое платье? — спросила она меня дерзко, и я почувствовал, как член в штанах слегка дернулся. Блять.       — Мне нравишься ты в нем. — После этих слов кровь прилила к щекам Гермионы, так что можно считать, что мы квиты, и это месть ей за мое слегка возбужденное состояние. — Но отвечая на твой вопрос — да, хороший выбор.

***

      Стакан шампанского сменялся другим, пока мы сидели за столом, застеленным белой скатертью, с блюдами традиционной английской и, что неудивительно, итальянской кухнями. Я слушал и принимал поздравления гостей, звучавших с разных концов украшенной площадки, почти с каждого круглого столика, стоявшего по краям танцевальной площадки. Тосты с поднятыми бокалами за наше с Гермионой здоровье, будущую семью, и все самое хорошее, что может принести брак обычных людей. Даже итальянцы, не только из семьи Морелли, но и те, кто был приглашен в нашу мафию уже давно, поздравили нас на своем родном языке. Некоторые гости не понимали, что они произносили, как, например, друзья Гермионы, но это не помешало им соглашаться с тостом и вместе с этим пригубить шампанское.       Призраки моих дальних предков, приехавших к нам с Италии еще в девятнадцатом веке, были бы рады и горды видеть на свадьбе их дальнего внука толпы итальянцев вместе с одной из семей, правящих восточным побережьем.       Со временем это начало надоедать, поэтому я нашел спасение в разговорах со своими братьями, сидевшими по левую сторону от меня. Валерио, в силу того, что был знаком лишь с малым количеством присутствующих, спрашивал у нас с Ричардом о каждом госте, которого не знал.       Я не забывал о Гермионе. Она постоянно была на периферии, вся такая статная и холодная, как ледяная королева, но с самым теплым взглядом, что я видел. Жена ела лишь по чуть-чуть, что не ускользнуло от моего взгляда. Ричард следом обратил внимание на то, что его невестка была обособлена ото всех, не разговаривала со своей семьей, например, с матерью, и указал мне на это. Я успокоил его одним резким кивком.       Когда поздравления окончательно стихли и мы все встали из-за стола, моя жена первым делом направилась к друзьям, сидевшим от нас в двух столиках справа. Гермиона плавно обходила гостей, столпившихся возле танцпола, проходила мимо тех, кто спешил поскорей потанцевать под музыку, подобранную диджеем. Ее туфли мягко ступали по траве, а ткань стелющегося платья собирала за собой каждую веточку и травинку. Я слегка завис, пока не получил толчок под ребра от Валерио.       — Она так привязана к ним, удивительно, что такие узы возникли за два года, — сказал он, однако последние слова прозвучали чуть тише, потому что я последовал вслед за Гермионой.       Не знаю зачем.       Она не знала, что я иду за ней, в отличие от Поттера и Уизли. Они подскочили, как ужаленные, когда заметили, что я приближаюсь. По их глазам видел, как они боятся меня, черт возьми, они весь день были на нервах от своего окружения. Я бы пожалел этих «детей», но мне было все равно на них.       Расположив ладонь на спину Гермионе, я заговорил с ее друзьями раньше, чем она.       — Вы друзья Гермионы со школы, я полагаю, — мое лицо было самым что ни на есть суровым, потому что я не питал каких-либо положительных эмоций в сторону бывших однокурсников своей жены.       — Кхм, да, мистер Реддл, — очкарик, Гарри, протянул руку и улыбнулся, как придурок, чтобы разрядить обстановку. — Приятно с Вами познакомиться.       Я пожал ему руку, потому что видел, как на меня смотрели люди вокруг и Гермиона. Кто-то посчитает этот жест низким, потому что это простые подростки, не имеющие никаких общих целей с нами — «Volo della morte», и не стоят пожатия руки с боссом. Тут я с ними согласен.       Второй друг Гермионы остался на своем месте, повторил эти же слова, но не выказал уважения. Никакого. Другой, более ненормальный мафиози с высокой должностью, отреагировал бы на это очень резко, приказал бы что-то сделать с пацаном позже, однако я не буду. Потому что видел, каким ревностным взглядом рыжий Уизли смотрит на меня и на мою руку на талии своей подруги.       Я усмехнулся в волосы Гермионы, как подросток, хвастающийся вещью, которой нет у другого парня. Притянул ее еще ближе, пока теплая фигура не оказалась прижата боком к моей, и начал гладить Гермиону по ребрам и голой спине.       Уже говорил, что мне нравится ее трогать? Никогда не замечал в себе такого вида привязанности.       — Мне тоже приятно познакомиться с вами, ведь вы — первые друзья Гермионы, с которыми я знакомлюсь, она вообще до этого ничего о вас не говорила. — Потом прервался и обратился к Джинни: — Мисс Уизли, приятно видеть Вас.       Рыженькая кивнула мне в ответ и быстро метнула взгляд куда-то в сторону. Я проследил за ним и наткнулся на своего сводного брата. Тот ответил ей улыбкой, доселе мне не известной. А я часто наблюдал за тем, как Валерио заигрывал с девушками, используя в первую очередь зрительный контакт, а потом нахальную ухмылку победителя ситуации, тем самым говоря, что она будет его. Нет, сейчас мой брат буквально сказал: «Не переживай, я рядом».       Я все еще не знал, как мне реагировать на недоотношения Валерио с этой Джинни Уизли, но я надеялся, что у него хватит мозгов не натворить дел.       Стоя рядом с бывшими школьниками, подумал, что пора заканчивать это чаепитие за столом Шляпника и безумного зайца.       — Эмм, праздник очень красивый, — слова Поттера прозвучали сконфуженно, будто он не знал, как продолжить разговор. Я бы, лично, не продолжал.       — Да, и все благодаря моей Гермионе и ее семье, — я нашел решение в том, чтобы указать друзьям своей жены на то, что теперь она полностью моя и что ее связь с ними, с их «миром», прерывается на этом моменте. — К сожалению, из-за множества дел у меня не было возможности проводить с ней время, но теперь, когда она вошла в мою семью, шансов поговорить будет предостаточно.       Сделал уклон на том, что из-за постоянного присутствия меня и моих братьев в жизни Гермионы у нее не будет времени общаться с бывшими однокурсниками. Она может видеться с Джинни Уизли, хорошо, но не с этими парнями.       И еще кое-что. Можно было бы отпугнуть их.       — У Вас необычный шрам, мистер Поттер, — продолжил я, уделяя внимание старому следу на лбу парня, оставшемуся после нападения одного из «Volo della morte». — Травма детства?       Мальчик замялся от резкого перехода на другую тему. Его зеленые глаза чуть прищурились, а сам он подрагивал, пока решался мне ответить.       — Да, неудачное нападение грабителя.       — Вот как, — сделал драматичную паузу. — Я почему спрашиваю, у самого много похожих шрамов, что остались болезненными следами на всю жизнь, поэтому могу понять вас.       Все. Finita la commedia. Теперь они точно поняли, на чьей свадьбе сидят и кто теперь будет рядом с их подругой двадцать четыре на семь.       Время близилось к вечеру, атмосфера за столами снизила градус накаленности, теперь всем было все равно на то, кто сидит рядом с ним: итальянский или британский мафиози. Всех больше отвлекали разговоры, какие-то споры по неизвестным мне темам, блюда, подающиеся официантами, и танцы под подходящие аккомпанементы. Было как-то легко, не было напряженности ни в моих людях, ни во мне самом, ни тем более в Гермионе, стоявшей под моим боком уже где-то час. Инвесторы компании были рады поговорить с нами двумя, поэтому я не выпускал жену из рук. И были среди них те, кому не нравилось присутствие миссис Реддл.       Ближе к шести меня отвлекли Адам и Валерио — они утверждали, что кое-что требует моего внимания, и тут я немного занервничал, потому что после такого предложения я обычно находил либо труп, либо того, кого мне самому придется убить.       Оставив Гермиону на площадке, я последовал за этими двумя, которые, к слову, в последнее время стали неплохой командой. Валерио постепенно становился завсегдатаем «Амортенции», и, как мне говорил Адам, мой брат пятьдесят процентов времени проводил либо у бара или между ног работниц клуба, либо у Розье в кабинете, обсуждая дела, связанные с гонками и барами. Они оба думали над тем, как можно было бы совместить эти два бизнеса, и я не мог препятствовать их полету фантазии, потому что сама по себе идея мне нравилась.       Мы пошли мимо гостей в сторону особняка, в котором остановимся сегодня на ночь, и подхватили по пути Антонина, до этого подозрительно смотревшего на танцпол. Он, сложа руки на груди, всматривался только в одну точку, нахмурив брови и нос, как если бы следил за потенциальным врагом. У него было очень запутанное выражение лица. Когда он увидел нас, то двинулся следом, сравниваясь в шаге, не желая ничего говорить. Я сам хотел спросить у него, что происходит, но меня прервал Адам.       — Видели, как Том смотрел на свою Гермиону? — усмехнулся он и обернулся лицом ко мне, когда мы прошли небольшую лестницу и направились в сторону черного входа кухни дома. — Кажется, кто-то поплыл.       Я кинул на него свой «фирменный взгляд убийцы с красными глазами», как говорил Ричи.       — Если кто и поплыл, то моя бабушка, — после этих слов Антонин указал нам головой назад, туда, где сейчас танцевала сама Марта Долохова с Гектором Дагворт-Грейнджером. — Она смотрит на Гектора, как на Христа-спасителя.       Мы усмехнулись от его замечания и не смогли не согласиться. Марта была очарована дедом моей жены, это можно было понять по ее мягкой улыбке, светящейся, как солнце, по руке, мягко лежащей на плече старика.       Адам повел нас дальше, и когда я увидел какого-то мелкого темноволосого парня, одетого в простые потертые грязные джинсы и темную футболку, то немного не понял предназначения моего присутствия. Неизвестный выглядел как типичный парень из семьи с минимальным доходом, зарабатывающий на жизнь любой подвернувшейся работой на улице или в мелком магазинчике за углом, где сидит с восьми до восьми с отвратительной кепкой на сальных волосах.       — Вы серьезно вели меня сюда, чтобы я посмотрел на этого парня? — спросил я своих людей, когда мы подошли к незнакомцу поближе. Он выглядел обычным, но при этом в его подрагивающих руках и бегающих по мне глазам было что-то странное. — Как вы его вообще пропустили?       Я бросил взгляд на охрану, и те, понизив голову, отошли на пару шагов.       — Босс, он сказал, что кому-то из здешних нужен его товар.       Что, блять?       — Это барыга, — сказал Адам. — Я знаю его, потому что он часто околачивается возле моего бара недалеко от Грейт-Рассел-стрит, и иногда рядом с «Амортенцией».       Так, и что продавец наркоты делал у меня на свадьбе? Только если...       — С кем у тебя сегодня должна была быть встреча? — Наверное, у него с кем-то была договоренность, только этот кто-то не упомянул, что сегодня не самый лучший день для передачи наркоты.       — Я, эм… — парень замялся, он так испугался нашего внимания, что забыл слова. — Клиент просил не говорить.       Его зеленые глаза, как в припадке, метались между мной, моими друзьями и братом.       — Ах, просил не говорить, — протянул я, засунув руки в карманы брюк. — Это кто-то из моих людей, или просто гостей? Ты наверняка должен знать.       Я, блять, начинал злиться из-за вероятности, что кто-то из моих людей начал употреблять наркотики, наш собственный товар. Главное наше правило — то, что производим и продаем, не употреблять самим. В случае нарушения этого правила последует наказание. Еще, конечно, была вероятность, что он продавал не наши наркотики, а конкурентов, что тоже было херово.       — Говори, кто это.       Я приказал, но парень не слушал. Он совсем оторопел, сжался в комок, но продолжал хранить молчание. Продолжал осматривать каждого из нас, в том числе и Валерио, стоявшего у стены из старой кирпичной кладки в расслабленной позе. Мой брат тоже внимательно осматривал барыгу, но было в нем напускное спокойствие. А еще брезгливость.       — Я не могу, — голос у парня осип, он успел понять, что его ждет за молчание.       — Капо, мы нашли у него это, — один солдат протянул небольшой пакетик с экстази.       Я пригляделся к таблеткам экстази и заметил на их оболочке знак рога, так мы «маркируем» наши наркотики, чтобы покупатели знали, у кого берут товар. Это точно был товар, производимый «Volo della morte».       — Твой клиент сказал тебе, чтобы ты пришел прямо сюда? — я поднял голову и посмотрел свысока на паренька, не глядя передавая пакетик Тони.       — Нет, он не отвечал на звонки, и я... — Парень заикался, не знаю, врожденно ли или от страха, но он убивал наше время, что начинало нервировать. — В сети уже пошли посты про вашу свадьбу, мистер Реддл, и я знал, что мой клиент точно будет здесь, вот я и при...       — Сказочный долбаеб, — Адам подошел ближе, пока я ушел глубоко в свои мысли, размышляя о том, кто может быть покупателем. — Ты знаешь, что бывает с незваными гостями, скрывающими что-то?       Барыга посмотрел на Розье и начал качать голову из стороны в сторону, словно не верил своим ушам. Я закатил глаза. Надо было прямо сейчас что-то делать с пареньком, потому что меня ждала целая толпа гостей.       — Возьми его на себя, мне надо вернуться, — обратился я к Антонину. — Выясни, кто покупал у него товар.       Долохову не надо было говорить дважды, это мне в нем и нравилось. С неподдельным профессионализмом он схватил барыгу за руку и попросил одного мафиози помочь ему дотащить парня до какой-то мелкой пристройки, стоящей в метрах пятидесяти. Парень извивался, кричал, чтобы его отпустили, молил, в общем, все как обычно, а мне было наплевать на это, мне был нужен результат — имя покупателя. В другой раз я бы не занимался этим лично, даже не просил бы кого-то из ближнего круга, но раз здесь играет какая-то важная фигура, то мой интерес меняет свою категорию на «личный».       Надеюсь, это не кто-то из «Gaunt Incorporated», потому что таким образом мы потратили свое время.       — Адам, используй свои навыки добычи информации, узнай, кто из наших может покупать наркотики. — У него были разные связи, поэтому с этим я обратился именно к нему. И к слову, он точно не мог употреблять сам, пробовал, но выяснилось, что он чуть не помер из-за этого однажды.       — Конечно, босс.       — Почему ты думаешь, что это кто-то из наших? — спросил меня Валерио, когда мы возвращались на торжество.       — Пусть он и боялся нас, но ничего не сказал, а обычно многие говорят правду, когда только видят Долохова или меня и Ричарда, — пояснил я брату. — Значит, покупатель, попросивший хранить тайну о его личности, его запугал или пригрозил чем-то существенным.       — Но мне казалось, что страшней тебя нет никого, — Валерио оглядел площадку, а потом перевел на меня взгляд, когда мы вернулись.       Повернувшись к нему, я наклонил голову, чтобы получше рассмотреть его. Мои глаза готовы были вылететь из орбит, потому что я был слишком удивлен.       — Ты меня боишься? — Брат кивнул. — Почему? Я не давал повода.       — Ты типичный старший брат, который может дать мне хук справа, если я что-то натворю, — этот ребенок сейчас напомнил мне те времена, когда я сам был примерно его возраста и воспитывал Ричарда, когда тому было двенадцать. — Вспомни, как ты реагируешь на то, как я трачу деньги.       — Нет, я бы точно этого не сделал. И ты тратишь их на херню.       После этих слов я ушел в сторону Гермионы, в этот момент разговаривавшей с Ланой Эйвери, Адамом и его «плюс один», полагаю. Я забрал свою жену для танца, не забыв обратить внимание на спутницу Адама с фамилией Конте. Надо будет спросить у моего друга, зачем ему эта девушка, потому что сейчас это выглядит так, словно он либо интересуется ею из-за явных смешений итальянской и английской крови, либо это некое личное влечение, вследствие чего он купил ее картину и повесил в клубе. Холодный расчет или симпатия?       Я плавно повел Гермиону по танцполу и не мог не заметить, что она танцевала отлично, несмотря на обстоятельства. Каждый шаг верный, ни градуса вбок или назад, ни одного неверного поворота или плохой осанки. Можно сказать, что я танцевал с той версией Гермионы, которую сотворили ее мать и дед путем обучения на дому.       Ее ладонь прохладная и немного влажная, и это не неприятно ощущать своей рукой, наоборот, мне нравилось сжимать ее хрупкие кости в хватке. Каждый раз, когда Гермиона оказывалась против ветра, до меня доносился приятный легкий аромат ее парфюма, что щекотал мое обоняние. Я слышал нотки личи и винограда, такое вкусное, завлекающее. Прямо сейчас бы прижался к шее Гермионы, чтобы впитать в себя этот запах, попробовать кончиком языка влажную кожу, а потом выпрямиться и увидеть шок в ее глазах. Но все, что я делал, это только упрямо смотрел на Гермиону, параллельно, не задумываясь, играя с краем ее платья на спине и наслаждаясь нашей близостью.       Как когда-то, еще в первую встречу, мне было просто приятно находиться рядом с такой незапятнанной душой.       Между прочим, о нетронутой душе. Моя жена не сильно-то и дрожала в моих объятиях, не шарахалась, а принимала и обнимала, когда я думал, что после Маклаггена она будет еще долго не желать моих касаний.       — Спасибо, что позволил моим друзьям присутствовать на свадьбе, — первой начала разговор Гермиона, благодаря меня за то, что я сделал ради нее.       — Так тебе явно спокойней, я ведь прав? — спросил я и склонил голову, закрывая ее лицо от всех остальных.       Заметил, как Гермиона немного закрылась в себе, ей на секунду стало некомфортно, но потом она взяла себя в руки, вспоминая, что на нас смотрят люди. Что мне нравилось в ней, так это то, что она не теряет лица перед чужаками, Гермиона будет до конца играть спектакль одной актрисы, пока не наступит ночь, и она сможет быть самой собой.       — Главное, чтобы это все не превратилось в кровавую свадьбу, — приподняв бровь, моя жена задрала голову и посмотрела на меня в упор.       — Этого точно не будет, — я посмеялся и, оторвавшись от внимательного дерзкого взгляда, повел нас чуть быстрее, следуя ритму песни.       — Почему ты так уверен? — спросила Гермиона. — Мы окружены итальянцами, с которыми у нас хоть и договор, но не стоит доверять им всецело, или вдруг нападут бирмингемцы? Или твои люди не сдержатся и как-то нагрубят Морелли.       Я был уверен в том, что мои ребята этого не сделают.

За день до свадьбы

      — Ты собираешься говорить слова напутствия или что? — спросил Тобиас, когда мы вошли в небольшой конференц-зал в отеле.       — Нет, нам скорее стоит ожидать лекций по поводу хорошего поведения на свадьбе Тома, — пошутил Антонин, и вторил ему смех Адама.       Я собрал всех своих младших боссов, что смогли приехать на свадьбу, кроме разве что одного — Мальсибера. Тот тактично отказался, потому что на его территории все еще были небольшие беспорядки, и нападения другой мафии с запада не играло ему на руку. Юджин побоялся оставлять свои земли без присмотра. Как полагаю, младшую сестру тоже.       — Вы правы, у меня завтра свадьба, — начал я, но был перебит Абраксасом.       — Да, и явно никто не ожидал столько итальянцев. Какого хрена, Том?       Валерио на его слова скривил лицо и громко прочистил горло.       — Без обид, Валерио, но твои родственники с Америки те еще ублюдки, особенно Сальваторе Морелли. Кто знает, чем обернется это торжество, — вскинув руки, Абраксас ответил за свои слова.       — Бракс прав, — вставил свое слово Сигнус. — И какова вероятность, что это все не закончится кровавой свадьбой?       — Именно поэтому вам надо будет проявить всю свою выдержку. Никаких драк и наставленных пистолетов, — сурово произнес я, чтобы смысл слов дошел до каждого. — Ради моей жены, ее семьи, традиционалистов и особенно ваших семей все пройдет гладко.       Мои «рыцари» были, мягко говоря, недовольны, потому что не они одни несут опасность на празднике. Но ради того, чтобы половина нашей мафии, где будут сами боссы и главы значимых семей, не были убиты, я должен был это все говорить.       — Все эти итальянцы — вынужденная мера, потому что мне нужно доверие Сальваторе. Без присутствия своих земляков он бы ждал подвоха и уехал без подтверждения нашего соглашения. — Ребята кивнули. — После свадьбы их здесь уже не будет, и если кто из вас, придурков, или ваших людей, детей, сестер хоть чем-то разозлят этих ребят, то итальянская семья не уедет, пока не попытается забрать у нас все то, что мы имеем.       — Это понятно, но что делать с теми, кто не относится ни к какой мафии? — Долохов напомнил об еще одной проблеме.       — Не светите оружием и не болтайте лишнего, — это был последний приказ. — Вы меня поняли? — я оглядел всех. — Никаких, мать его, драк, иначе за последствия будете отвечать лично вы в первую очередь передо мной.       — Мы предупредим всех, — согласился Джонатан.       — Особенно Марту, — сказал Антонин, и когда он словил непонятливые взгляды, объяснился. — У нее в сумочке всегда лежит маленький «Дерринджер» так что уверен, что и на свадьбу его возьмет.       Я смотрел на него несколько секунд, пока не отмер от шока.       — Узнаю миссис Долохов.

Настоящее.

      — Ты угрожал кому-то, да? — моя жена зрила прямо в корень, молодец.       — Мне никогда не приходится угрожать кому-то для пущей уверенности. Всего лишь напомнил, что не стоит огорчать мою дорогую, прекрасную, молодую жену, настроение которой точно испортится, если ее платье окрасится в капли крови.       После ее возмущения мне уже не стоило переживать о ее настроении.       Следующим моим танцем была партия вальса с Элизабет Дагворт- Грейнджер. Эта женщина держалась, как трость, будто у нее палка в заднице. Она выглядела как очень чопорная женщина, а именно одной из тех, кто мне не нравился. Я терпел мать Гермионы в своих руках, пока она молчала, но затем она заговорила на щекотливую для любого другого человека тему.       — Мистер Реддл, — теща прочистила горло. — Раз мы с вами теперь родственники, то я должна поговорить с вами как мать вашей жены.       Мне не понравился ее тон. Как будто я маленький мальчик, и мне нужно послушать лекцию от женщины с опытом.       Внутреннее чутье мне подсказывало, что от миссис Дагворт-Грейнджер стоит ожидать многого. И надо будет еще спросить у Гектора или Гермионы, почему она повторно не вышла замуж после смерти отца Гермионы.       Я сделал движение головой, намекнув, что эта женщина может продолжать.       — Мы с вами оба знаем, что случилось с Гермионой в школе, — Элизабет посмотрела на меня исподлобья, и я увидел отвратительные морщины, плохо скрытые косметикой. — И я, как мать, имею право знать, не надругался ли кто над моей дочерью.       Как будто я поверю в эту чушь — в то, что она просто волнуется о здоровье своей дочери. Никто из здравомыслящих матерей, любящих своих детей, не попросит провести традицию показа простыней после моего приказа отменить эту хрень. Если она так печется о здоровье дочери, то отвела бы к врачу, чтобы тот поставил вердикт, что Гермиона абсолютно здорова. Да, врач не подтвердил бы наличие девственности, потому что это невозможно, насколько я знаю, но по крайней мере сказал бы, что девушку не насиловали и с ней все в порядке.       — Поэтому я прошу у вас, как мать, переживающая о дочери, увидеть подтверждение, что...       — Что никто не трахнул Гермиону, и ко мне она попала нетронутой, как вы того и хотели? — мои слова шокировали ее. — Вы понимаете, что, по идее, идете против моего приказа? Вы помните, что случилось с теми, кто первый высказал свое мнение по поводу отмены традиций?       Я давил на нее, заставляя вспомнить те дни, когда у нас был переворот в системе мафии. Дагворт-Грейнджер испуганно начала метаться между тем, чтобы прекратить наш танец, и тем, чтобы остаться. Потому что в первом случае, я, возможно, приму это на свой счет.       — Хотите оказаться там же, где сейчас находятся эти предатели? — Миссис Дагворт-Грейнджер отрицательно покачала головой. — Нет? Тогда помалкивайте на эту тему и больше никогда не смейте просить меня вернуть то, что я когда-то приказал уничтожить.       Когда музыка прекратилась, я оттолкнул тещу, но незаметно, чтобы люди ничего не заподозрили.       Самое главное испытание для меня в этот день настало тогда, когда Гермиона танцевала с Сальваторе. У меня глаза метали молнии, а в голове были только варианты исхода этого танца для итальянца, в которых он обязательно умирает. Морелли, видя мою неоднозначную реакцию, только больше распалялся и улыбался во все тридцать два зуба.       Чтоб он сдох.       Отпустило меня только тогда, когда мы вернулись к столу. Уже был вечер, и надо было подкрепиться, что я и сделал, а вот Гермиона совсем растеряла аппетит. По ее микродвижениям и скованности я видел, как ей страшно, думаю, из-за приближения ночи. Но ведь я не давал поводов для страха, почему же моя жена боится того, что, по ее мнению, произойдет, как только мы вместе переступим порог комнаты в особняке?       Догадки о причине ее состояния у меня были, и я боялся того, что это правда. А еще был непомерно зол, настолько, что чтобы сдержать порыв, я брался за любой предмет на столе.       Валерио разрядил обстановку, позвав Гермиону на танец. Я подозревал, что репертуар музыкального сопровождения резко сменится, но не ожидал услышать поп-музыку из колонок, и то, что мой брат начнет устраивать танцевальные соревнования с моей женой.       Наблюдая за этими двумя и присоединившимися гостями, я не уловил момент, когда ко мне подошел Гектор. Тогда-то я понял, что такое «неудобный разговор».       — Если обидишь ее, то я сделаю все, чтобы ты оказался на помойке, расфасованный по пакетам, — пригрозил мне Гектор, что я аж опешил.       Удивленно повернувшись к нему, я оглядел его фигуру и понял, что он серьезно. По лицу, со всеми проявившимися морщинами, прищуренным глазам и нахмуренным густым бровям. Даже кулаки сжал. В его глазах было обещание, не просто угроза.       — И не боишься говорить это боссу, старик?       — Если перед тем, как твой брат отомстит мне за тебя, я увижу, как жизнь Гермионы становится лучше после твоей кончины, то мне все равно на дальнейшую судьбу, — бесстрашно заверил меня Гектор.       — Посмотрел бы я, как ты попытаешься меня убить, — я откровенно смеялся, за что заработал недовольный взгляд Гектора. — Отец рассказывал, как ты любил расправляться с врагами в молодости.       — Я серьезно, Том, только попробуй как-то навредить Гермионе, и весь мир в нашей мафии полетит к чертям, все наши договоренности сгорят, как рисовая бумага, и ничто не спасет «Volo della morte» от войны.       Закатив глаза, я повернулся в сторону танцпола, где моя жена счастливо кружилась в танце, и на ее лице горела улыбка, способная уничтожить всю тьму в моем сердце. Невольно я и сам заулыбался.       — С ней ничего не будет, Гектор, даю слово, — почти прошептал я, все еще завороженно глядя на Гермиону. — Потому что я сам не прощу себе, если сделаю ей что-то плохое.       Я чувствовал его сканирующий взгляд, который он потом перевел на внучку. Мы оба были с ним похожи в том, что оба готовы костьми лечь за дорогих людей. Изначально у меня был только Ричард, потом появился Валерио, а теперь и Гермиона — три человека, ради которых я убью или умру сам. А у Гектора были сыновья, одного он потерял, а второй сам ушел от отца, и невестка, явно не радовавшая его и являющаяся балластом для семьи.       — Я задам вопрос про мать Гермионы? — Гектор кивнул. — Почему ты оставил ее в своей семье, ведь по устоявшимся правилам она должна была выйти замуж за другого человека после смерти твоего сына.       — Гермионе нужен был хотя бы один родитель. — О, судя по их отношениям, о которых я догадывался, мать ей была не нужна. — Да и никто в то время не захотел брать Элизабет замуж, потому что у нее уже был ребенок.       Ах, да, пунктик в виде ребенка от первого брака мешает жениться еще раз, хотя среди мужчин это не очень распространено. Я знаю где-то четырех мужчин нашей мафии, у которых умерли жены, оставив мужей с детьми, и те снова женились, чтобы у детей была по крайней мере мачеха. К женщинам это, видимо, не относилось.       — Когда меня не станет, по крайней мере у нее останется мать, — в голосе Гектора звучало смирение и, могу полагать, боль, что заставила меня полностью обратить внимание на него. — Но Элизабет тогда уже точно войдет в какую-то другую семью, и у Гермионы будешь только ты.       Он говорил о своей смерти, как о само собой разумеющимся, и это было... Некомфортно. И меня словно водой окатили. Иногда, конечно, я вспоминаю в своей голове, что Гектор довольно стар и что в любой момент он может просто умереть в своей постели ночью от банальной старости или, например, от болезни сердца. Но осознание, что одна из самых значимых фигур в «Volo della morte» скоро встретит смерть как давнего друга, выбивает из колеи. На сердце от этого будто посыпали пеплом.       Танец Гермионы закончился, и я проследил, как она подошла к столу. Затем заметил, как ее мать направилась в ту же сторону. Прищуром я смотрел за языком тела каждой, а потом подошел к Ричарду, который в это время разговаривал с какой-то молоденькой стройной девушкой.       — Ричард, — обратился я к брату. — Нужна помощь.       Он с сомнением посмотрел на меня, потом что-то шепнул незнакомке в ухо, наклонившись довольно сильно, потому что девушка была намного ниже. Потом я увел брата в сторону Гермионы и ее матери, недовольно похлопывая по плечу.       — Мне нужно, чтобы ты отвлек мою тещу от Гермионы, саму ее я беру на себя, — пояснил я свой порыв, и Ричард только скосил на меня непонятливый взгляд.       — Без проблем, но мне эта женщина не нравится, и если сломаю ей руку во время танца, то сделаю вид, что ни при чем.       — Я даю тебе свое благословение.

***

      Под ночь, незадолго до шоу фейерверков, я увел Гермиону в особняк, потому что этот день начал оставлять печать усталости не только на ней, что было видно в чуть сгорбленных плечах и вялых движениях, но и на мне. Голова немного раскалывалась от накопившейся за день информации, мой мозг перенасытился и точно нуждался в очистке с помощью стакана виски и крепкого сна.       Сегодня было тяжело не в плане того, что пришлось встать на рассвете, добираться до собора, затем до Hogsmeade Hall, где было полно энергетических вампиров. Каждая секунда моего нахождения здесь сопровождалась тревогой за англичан, за своих людей и их семей. То был риск — приглашать чужаков, но ближе к ночи, я заметил, насколько всем стало все равно на различия в происхождении.       Ведя Гермиону по коридору дома, я думал о том, как все так сложилось в моей жизни, что я женился в двадцать семь лет на внучке человека, которого когда-то недолюбливал, и не совсем-то и уважал. Как я вообще женился на девушке, которая точно не будет картонкой на фоне моей жизни, Гермиона будет сиять, как солнце, в моей жизни, мешая мне спать, заставляя думать о ней постоянно, становиться одержимым. Это были предположения, но кто сказал, что подобного точно не произойдет.       Я судил лишь по тому, что с тех пор, как я увидел свою жену у Флинтов, после ее продолжительного отсутствия в моей жизни, я не переставал думать о ней. До сих пор не пойму, почему попросил ее общаться со мной через мессенджер, наврав про беспокойство за ее проблемную маленькую задницу. Наверное, подсознательно я хотел стать простым парнем, общающимся с обычной девушкой с помощью сообщений.       Но мое желание для вселенной было невыполнимым, потому что Гермиона меня боялась как огня. Стоило мне снять пиджак в нашей комнате на ночь, как моя жена стала выглядеть, как кролик перед удавом. Страх и беспокойство в таких прекрасных и невинных глазах мне не нравились совершенно. В любой другой момент был бы даже рад такому испугу, и нетерпелив, как если бы мне сказали, что все мои враги мертвы, когда увидел бы у кого-то другого подобный ужас в глазах.       — Ты боишься меня, Гермиона? — спросил я прямо, чтобы не тянуть эту резину слишком долго. Я должен знать сразу, как мне выстраивать дальнейшие диалоги со своей женой, чтобы нам двоим было комфортно настолько, насколько возможно.       — А есть те, кто тебя не боится? — она хотела выдать это как шутку, но у нее не получилось. Язык тела и дрожащий голос, да и знание ее недалекого прошлого, давали мне рассмотреть Гермиону, спрятанную где-то в глубине. После захода солнца все мы становимся настоящими.       — Такие люди существуют, да. — Например, другие доны мафий, например, чертов Сальваторе, который раздевал мою жену глазами, пока они танцевали. — Но я не хочу, чтобы меня боялась ты.       Вопреки моим словам, Гермиона попятилась назад. Немного споткнулась о платье, но выдернула его рукой из-под высоких каблуков.       — Как я могу не испытывать чувства страха, ведь сейчас мы тут одни, никто нас не видит. — Уже настал тот момент, где я узнаю все то, что таится в ее душе? — Я тебя совсем не знаю, понятия не имею, чего мне от тебя ожидать. Вдруг ты один из тех мужчин, что на людях паиньки, а за закрытыми дверями не щадят своих жен.       От ее слов мне стало не по себе. Как удар под дых или ногой по голове во время тренировок с Ричардом. А еще странно, потому что я никогда не давал повода так обо мне думать, уж тем более ей.       Я глубоко вдохнул, чтобы аж в легких заболело, потому что заслужил, и задрал голову наверх, шумно выдыхая накопленный воздух. Мысленно сосчитал до пяти, пока лениво опускал голову, и всмотрелся в Гермиону. Вот что случается, когда слава о тебе бежит далеко вперед и приобретает неправильные оттенки. Правда о тебе собирается в огромный комок из предположений и неверных суждений, и так получается, что сперва в комнату входит твоя дурная слава, и только потом носки твоих ботинок.       — Я не из этих людей, cara mia, — старался говорить с женой спокойно, не повышая ни одной ноты в голосе. — Будь я одним из таких мужчин, то не продвигал бы реформы по улучшению условий жизни для женщин в «Volo della morte», не делал бы это ради тебя.       Мать твою.       Язык мой — враг мой.       Выложил правду о том, ради кого я по большей части отменил традиции, как есть, без утайки, а ведь не собирался. Теперь со стороны кажется, что я какая-то мягкосердечная киска.       Я подходил все ближе, медленно, нагревая воздух между нами. Вокруг витало электричество, напряжение. Чувствовал, как каждая моя мышца напряглась, а бицепсы, когда поднял руки, чтобы аккуратно взять шею Гермионы в ладони, и подавно.       — Ничего не будет, Гермиона, пока ты сама не попросишь, — я шептал, потому что миллиметры между нашими лицами позволяли мне это. — Я знаю, что тебе еще немного некомфортно после Маклаггена, что мне, мягко говоря, не нравится, но я дам тебе время привыкнуть ко мне.       Если понадобится, я дам Гермионе все время мира, только чтобы потом сполна испробовать не только каждый сантиметр ее тела, но и кусочки ее души, принадлежащей мне. Не составит труда подождать того момента, когда эта девушка сама падет в мои объятия. Я точно получу ее.       Реддлы всегда добиваются того, чего хотят.       — Тогда я должна сознаться кое в чем. — Ого, я начинаю чувствовать что-то в своем мертвом сердце. — Я уже на полпути к тому, чтобы принять тебя, нас, как супружескую пару, нет, даже больше, чем на полпути.       Я улыбнулся, тем самым задев ее губы. Провел языком и почувствовал привкус шампанского. До чего же одурманивающе.       Кровь прилила к рукам, и они словно начали гореть огнём. Отток крови из мозга происходит моментально, и идет вниз в сторону паха.       — Могу я поцеловать тебя? — Вопрос Гермионы меня удивил.       — А рискнешь? — играю с ее границами, переступит ли она их лично, и если сделает это, то это будет сравнимо с великой победой. — Я ведь могу рассчитывать на поцелуй? Мало ли как у вас, традиционалистов, заведено. Может, я могу поцеловать тебя только на церемонии в церкви и после секса.       Конечно же, это провокация.       Гермиона остановила меня, крепко целуя в губы. Я моментально ожил и притянул девушку ближе к себе, до болезненных ощущений в паху. Вдохнул через нос, потому что не хотел бросать эти губы. Уловил последние нотки духов Гермионы, и мне окончательно снесло крышу. Языком как бы попросил впустить меня в ее рот, и жена позволила это, от чего застонала почти сексуально.       Иисус, как же мне сносит крышу поцелуй с этой девушкой.       Никогда так долго не целовался, потому что все девушки, добившиеся простого поцелуя, были мне безразличны. Но только не Гермиона. Это не влюбленность, нет, и не одержимость, а скорее желание обладать, владеть ею всей. Я исследовал ее не только ртом, но и руками, скользя по открытой коже спины, на которую сегодня пялился, кажется, раз сто. Моя эрекция лишила меня мыслей, когда Гермиона закинула свои руки на мои плечи и провела пальцами по волосам. Не думал, что это моя эрогенная зона, но теперь этой девушке будет достаточно ухватиться за мои волосы, чтобы я сделал почти все, что она захочет.       Это просто поцелуй, а ощущения, будто в меня влили какой-то эликсир жизни.       Огромных усилий стоило оторваться от жены. В первую очередь я должен был подумать о ней, и только потом о своих низменных желаниях. Видя мягкую улыбку Гермионы после поцелуя, убедился, что сделал все правильно.       Пока пытался прийти в себя и утихомирить какими-то противными картинками в голове свое возбужденное сознание и тело, задал вопрос, возникший в тот момент:       — Ты точно готовилась к тому, что у нас сегодня будет секс?       — Пятьдесят на пятьдесят. Думала, что ты, возможно, дашь мне шанс выбирать, заниматься с тобой сексом или нет, но, как я сказала, я не знаю тебя, а слухов ходит много.       Так, стоп.       — Тебе кто-то сказал, что я все равно потребую тебя лечь со мной в постель сегодня, потому что я точно не давал никаких намеков, — то есть несмотря на то, что я видел, как ее трясло во время пыток, как держал ее дрожащее под своей рукой тело, у кого-то могли возникнуть мысли, что я сегодня трахну Гермиону. — Твоя мать?       Это был единственный вариант, исходя из нашего разговора с этой женщиной.       Лицо Гермионы дало ответы на все мои вопросы.       — Она просила меня сегодня, — стоило рассказать Гермионе, что ее мать та еще сука.       — О чем ты?       — Твоя мать во время танца со мной сказала, что она имеет право увидеть кровавые простыни как знак, чтобы она была спокойна за свою дочь, несмотря на то, что я приказал убрать эту традицию.       Пока возбуждение окончательно уходило из моего тела и в штанах становилось чуть свободней, в моей голове пролетела тысяча и одна идея того, как я заставлю Элизабет Грейнджер сегодня покричать для нас. Меня больше бесило то, что она думала, что я ее послушаюсь. Она буквально шла против моего приказа, при этом заверяя еще и Гермиону в том, что это нормально, что для меня мои же слова и приказы, данные два года назад, не стоят ничего под натиском просьбы «любящей матери».       Взял телефон и набрал Ричарда, надеясь, что он не слишком занят.       — Поднимись к нам и прихвати с собой миссис Дагворт-Грейнджер, — я не дал брату вставить и слова, когда он поднял трубку, потому что это надо было сделать все срочно.       — Что? Ты же говорил больше никаких тройничков, — Ричард начал причитать. — Да и к тому же ее мать, фу.       Пальцами я зажал переносицу, слушая весь этот бред.       — Твою мать, Ричи, делай, что сказал.       Я почти рявкнул на него и сбросил вызов, зная, что какой бы странной ни была моя просьба, он ее исполнит. Ричард должен был понять, что дело серьезное, и привести мать Гермионы сюда, иначе я бы обошелся без него.       Во время ожидания брата я мельком наблюдал за тем, как моя жена снимает с себя фату и украшения. Особо деликатно она убирала гребень с головы, который держал эту самую фату. Гермиона положила эту штуку на столик рядом с окном, немного засмотревшись, и легко проводя пальцами на камням, инкрустированным в гребень. В этих касаниях я увидел некую тоску, так что, наверное вещь принадлежала какой-то ее родственнице. Сомневаюсь, что Гермиона так бережно относилась бы к вещам матери, так что это, скорее всего, был гребень ее бабушки, бывшей жены Гектора.       Когда Ричард постучал в дверь, и я позволил ему войти, таща за собой перепуганную мать Гермионы, первое, что он сказал, было:       — Даже не буду спрашивать, что ты задумал. — После этих слов он осмотрел мою жену.       — Что и обычно, брат, — с темной усмешкой на устах я наблюдал за тем, как Элизабет начала трястись от страха.       Она оглядела нас всех, боясь смотреть в мои глаза, как будто я сожру ее или узнаю все то, что она скрывала в своей больной голове. Мать смотрела на свою дочь, мысленно спрашивая, что сейчас будет, а возможно и прося о помощи, но моей жене все равно.       Порой мне нравилось, когда я оказывался прав, особенно в отношении того, что прячут люди в своих темных душах. Но терпеть не мог, когда люди под видом просьбы или намеков приказывали мне.       — Знаете, что я не люблю больше всего, Элизабет? Когда мне указывают ничего не стоящие люди, — меня распирала такая злость, не только за себя, но и за Гермиону, что я еле сдерживался.       По сути я, наверное, не могу пока так остро реагировать ввиду отсутствия сильной привязанности к жене, но теперь Гермиона моя семья, и я накажу каждого, кто хоть как-то обижал ее.       Рывком я схватил тещу, крепко, как дикое животное, чтобы она не убежала, и повел к кровати. Женщина брыкалась, она уже поняла, что произойдет что-то невыносимо больное, что это не обычный разговор родственников.       Гермиона меня не останавливала, не молила со словами, что это ее мать, что только полностью подтвердило все мои догадки. Позже, через пару дней или недель, я спрошу у нее все. Она расскажет, почему мой сегодняшний поступок будет самым правильным в отношении ее матери.       Я сорвал покрывало на пол и отодвинул край одеяла, затем вытянул руку Элизабет над белоснежными простынями, на которых я должен был сегодня спать. Она брыкалась, пыталась вырвать свою руку из моей хватки, но не могла, потому что я сжимал до боли в ее суставах. В любой другой момент я бы не стал так вредить женщине, но сейчас был другой случай.       Ричард наблюдал за всем происходящим со стороны, не помогая мне. Он смотрел на реакцию Гермионы, и так же, как и я, натыкался на глухую стену.       Когда я достал нож из кобуры на ноге и начал проводить лезвием по руке тещи, она начала чуть ли не кричать во все горло и рыдать от боли. Впервые женские крики боли приносили мне такое удовольствие. Как и кровь на белых простынях.       Мое удовлетворение приятно грело тело изнутри, будоражило его, сносило крышу, как наркотик. Во мне кипел такой огонь злости за то, что мной опять пытались управлять, как когда-то отец. Мне хотелось свернуть шею женщине в моих руках, сломать ей конечности и вырвать, подарив жене.       Элизабет билась в истерике, когда я отпустил ее, швыряя на пол, как самую ненужную вещь в этом мире. Не убирая ножа, я сорвал окровавленную простынь, резко и сильно, и в одном месте она затрещала, потому что зацепилась за каркас самой кровати.       Зрелище самое что ни на есть лучшее, самое то для свадьбы — медленно подошел к ревущей на полу Элизабет Дагворт-Грейнджер и швырнул к ее ногам ненужную ткань. Надеялся, она вспомнит, как проходила ее брачная ночь, как гостям показывали следы ее крови на следующее утро, и как Джон Грейнджер стоял рядом с ней, ухмыляясь, как маньяк-собственник. Он был немного неприятным мужиком.       Мечтал о том, чтобы Элизабет Грейнджер стало плохо от воспоминаний, дежавю, от одного взгляда на простыни, вновь окрашенные ее кровью.       — Теперь вы довольны?       Она, как припадочная, кивнула мне и взяла дрожащей целой рукой простынь, прижимая к груди, как нечто ценное. Раненую руку она спрятала в ткани, пытаясь остановить кровотечение. Макияж на лице остался даже после таких горьких слез, но и с ним у нее был самый отвратительный вид женщины, которую я видел.       А может, это играла моя теперь личная неприязнь.       Ричард увел мать Гермионы, ничего не говоря. Задался вопросом, одобряет ли он такое поведение с невесткой Гектора, и пришел к выводу, что нет.       Звук щелчка закрывшейся двери, и усталость, увеличившаяся вдвойне, вновь накатила на меня, потому что вспышки ярости высасывают из человека все силы. Я налил себе выпить и сел на край кровати, спиной к Гермионе, не желая видеть ее. Мне не хотелось видеть ее опасения за свою жизнь, точно поселившиеся в ней после всей этой сцены.       — Можешь идти в душ первой.       После этих слов я услышал шуршание платья и закрывающийся замок на двери в ванную комнату. Задержал дыхание и скосил взгляд на белую дверь, отделяющую меня от Гермионы, не сказавшей ни слова за последние минут тридцать. Что она теперь думала обо мне? Боялась ли, передумала ли давать шанс «нам»? Любая здравомыслящая девушка, увидевшая, как ее муж режет ее мать, будет сторониться его, всячески избегать и бояться сказать лишнее слово. До меня дошло, что я либо положил конец нашему комфортному будущему, либо испугал жену настолько, что она теперь будет ждать от меня насилия в свою сторону.       Но я только хотел показать Гермионе, что теперь на ее стороне по крайней мере буду, способный защитить и отомстить за нее, что при любых обстоятельствах выберу ее.       Только Гермиону.       Когда Гермиона вышла из душа, одетая в легкую сорочку, черную и полупрозрачную, мне стало трудно держать слова при себе. Отвел взгляд, когда сам направился в душ, не забыв прихватить сменную одежду для сна из сумки, лежащей рядом с гардеробной. Я подумал, что Гермионе будет очень некомфортно спать в одной кровати с мужчиной и, чтобы не усугублять ее состояние, прихватил со штанами еще и простую футболку. Придет время, и она будет рассматривать каждый сантиметр моих татуировок на верхней части тела.       В душе мне стало легче, чем в комнате. Стояк, до этого мешавший мне нормально двигаться, спал, когда в комнату пришли другие люди. Я полностью расслабился и начал зевать, мечтая поскорее дойти до кровати. Мне уже все равно на Гермиону, на ее слова о том, что она хочет дать нам двоим шанс, на наш горячий поцелуй, который я точно запомнил.       Одевшись, с полумокрой головой вышел в спальню и поплелся в кровать, прислушиваясь к дыханию Гермионы. Ее маленькая фигура, завернутая в одеяло с головой, свернулась калачиком на матрасе без простыней. Она не спала, я уверен.       Ложусь в кровать, стараясь держаться на приличном расстоянии от жены. Со стороны кажется, что обхожусь с Гермионой, как с тигренком, готовым сцапать меня после любого неверного движения, но и она не подает никаких признаков неприязни.       «Я уже на полпути к тому, чтобы принять тебя, нас, как супружескую пару, нет, даже больше, чем на полпути». Божественное благословление — слышать такое от человека, который теперь принадлежит тебе. Особенно от Гермионы, которая всегда была недоступна для всех, кроме своей семьи.       Когда дыхание моей жены замедлилось под действием сна, сам я не сомкнул глаз. Она спокойно уснула, находясь в одной кровати со мной, потому что доверилась, в отличие от меня. Давно я не засыпал с кем-то в одной кровати, не ночевал так до самого утра. Я не сплю, потому что ожидаю нападения от девушки, лежащей рядом со мной, и доводы, что это невинная Гермиона, не помогают мне.       Это будет долгая бессонная ночь.