К годовщине Джеймса Барри.

      — Ну, и как? Разве я не молодец?!              Блум и ненавидела Стеллу, и боготворила. Ее энергия, бьющая через край, невольно тянула уголки губ вверх, заставляя улыбаться. Она же и уничтожала Блум изнутри. Чужое счастье точило и без того слабую волю к борьбе. Эти восклицания больше напоминали бодрые кричалки для проигравшего.              Сегодня к матери приходили ростовщики. Блум не сомневалась, что эти же люди и стояли за поджогом магазина. Никаких доказательств не было, Блум даже не видела их лиц, но интуиция буквально выла, что все это сделано неспроста. Те люди предлагали деньги под такие проценты, что открой Ванесса цветочные магазины по всей Италии, долг она сумела бы выплатить через пару столетий. Блум не была даже уверена, что ее пра-пра-пра-правнуки смогли бы застать это время.              Ванесса не отказалась от предложения, но и согласия не дала. Тянула. Ради Блум. Слова матери эхом прогремели в голове: «Но ты ведь должна учиться». Да, должна. Но не такой ценой!              — Всего семнадцать картинок и все! Проблемы решены! — Стелла подтянула тарелку с кокосовым пирожным к себе. — Это надо отметить. Даже не спорь, но сегодня угощаю я. Что хочешь? Тарталетки с киви? Сливочный чизкейк? Огромную вазочку мороженого?              Блум покачала головой. Меню кофейни не могло дать ей того, что отчаянно желало сердце. Там не было тишины и одиночества, которые можно было бы заказать. Блум опустила глаза. Перед носом стоял не горький черный кофе, а зеленый чай. Во-первых, зеленый чай стоил дешевле кофе. Во-вторых, чай успокаивал нервы. В-третьих, Блум никогда не пила такого чая и вряд ли закажет его снова. Особенно здесь.              Экран телефона с открытым объявлением о конкурсе давно погас, но это не волновало Блум. Она отчетливо помнила написанное. Одна иллюстрация на одну главу с ключевой сценой в ней. Опираться разрешалось исключительно на сказку, не принимая во внимание побочные продукты медиа. Сами иллюстрации рекомендовалось делать в формате А4. Этого Блум немного не понимала. Кому нужны настолько большие и громоздкие картины?              — Ты ведь понимаешь, что это конкурс? — Голос Блум прозвучал тихо. Почти шепотом.              — Да?              «Звезда!»              — Я не победила. — Терпеливо отозвалась Блум, с трудом сдерживаясь от того, чтобы стукнуть Стеллу чайной ложкой по лбу.              — Пока не победила. — Подруга невозмутимо улыбнулась. — Блум, не паникуй. Просто нарисуй, что надо и все. Лови остатки лета!              Блум не могла сказать, что бесило ее сильнее всего. Та беспечность, с которой говорила Стелла. Ее довольный, точно у поевшей кошки, вид. Или то, как просто папина любимица видела решение всех проблем. От бессильной злобы Блум тряхнуло. Стелла вообще должна была разбрасываться подобными словами в последнюю очередь. Она училась на дизайнера одежды, значит, должна была иметь хоть малейшее понятие о том, как именно создается искусство.              Стелле казалось, что она протянула Блум золотой билет в страну в исполнения желаний, но на деле Блум видела перед глазами лишь фантик. Безумно красивый блестящий, но ничего не стоящий фантик.              — Там будут принимать люди со всех уголков мира! — Блум сглотнула. — С чего ты взяла, что я не вылечу после первого тура?              Подруга пожала плечами.              — Не знаю. Предчувствие у меня такое.              Но это не было гарантом победы. Блум сердито засопела и отпила немного чая. Мята обожгла язык. На вкус напиток напоминал разбухшее сено, а мята в кипятке во рту почудилась полынью.              — Работы сдавать через три недели. — Отбросив феноменальную удачу, как жалкую условность, Блум нахмурила рыжие брови. — Когда я нарисую семнадцать иллюстраций?              «Да и нарисую ли я вообще?» — Прошедшие экзамены не оставили никакого творческого запала. Блум хотелось лежать на кровати и не делать ровным счетом ничего. Ее даже тошнило при виде карандашей, точилок и кистей.              — Три недели? Всего-то? — Стелла фыркнула. — Вспомни мой экзамен. Мне хватило три ночи, чтобы нарисовать двадцать эскизов.              Будь во рту Блум чай, она бы его выплюнула. Раздражение коснулось сердца, а румянец гнева перешел на щеки. Блум сжала чашку. То, что Стелла была ей подругой, иногда сильно мешало. Блум искренне не хотелось задевать чужие чувства, но ведь сейчас этим занималась Стелла! Не будь они подругами, Блум бы сказала многое: о бездарности предоставленных эскизов, об общей неряшливости композиции, о том, что экзамен сдала не Стелла, а отец, делающий крупные пожертвования в пользу университета.              Но это было неправильно. Блум бы никогда не переступила бы эту черту. Зато это могла и делала Муза, которой сейчас не было.              — Это разное. — Буркнула Блум, протянувшись к сахарнице. — Ты рисуешь просто вещи. А мне придется работать над фоном, композицией, тенями…              И многим, многим другим. От отчаяния Блум вцепилась в голову. Пальцы сомкнулись меж рыжих прядей. До истерики оставалось всего несколько шагов.              Стелла промолчала. Ее холеная рука упала на плечо. Блум шмыгнула носом. Столько сочувствия в глубине карих глаз видеть приходилось очень и очень давно. Стыд за саму себя и злые мысли усилился.              — Эй, все будет хорошо. — Стелла заправила сбившуюся рыжую прядь за ухо Блум. — Ты обязательно победишь.              — Но я не выигрывала даже в школьных конкурсах. — Блум шмыгнула носом. — А ты говоришь о чем-то настолько серьезном…              — Эй, но ведь всегда есть шанс один на миллион.              Блум промолчала. Скажи это Стелла для того, чтобы просто поддержать, обида оказалась бы не такой сильной. Но Стелла верила в силы Блум. Верила настолько искренне, что уже была готова праздновать несостоявшуюся победу.              — А если что, я помогу! — Стелла хлопнула Блум по плечу и отодвинулась. — Что там тебе надо? Наложить тени? Положись на меня!              Она кокетливо заморгала, демонстрируя тонкую голубую полоску вдоль век. Блум мрачно хмыкнула. Шутка ей не особо понравилась. Стелла откусила немного пирожного и, не прожевывая, сказала:              — Ну, а если не выйдет, то возьмешь эти рисунки и отправишь их, куда глаза глядят. Прямо как Муза.              Некоторая логика в этом была. Блум отпила еще немного чая, так и не бросив сахар в чашку. И пусть, та темная часть, обиженная на весь мир, твердила, что Музе помогли не удача и упорство, а связи ее папы, Блум не желала в это верить.              «Господин Хо-Боэ был бы против»              — Хорошо, но что с деньгами? Думаешь, мне сразу заплатят, когда увидят рисунки?              Стелла отмахнулась.              — Это план «Б». Сначала — конкурс, потом — все остальное.              Как бы Блум не верила в свою победу, сил для отказа у нее не нашлось. Стелла довольно улыбнулась. В тот момент, когда к столику подошла бариста, Блум почти радостно заявила:              — Пирожное «красный бархат», пожалуйста.              Остаток встречи прошел как в тумане. Стелла болтала, рассказывала о своих эскизах и первых моделях, сшитых вручную. Блум и слушала подругу, и не слушала вовсе. Все внимание приковали исколотые и изрезанные пальцы. Блум не сомневалась, что созданные Стеллой вещи не были произведением искусства. Но, с другой стороны, одушевление, охватившее подругу, немного и исцеляло саму Блум.              Разошлись они ближе к вечеру. Стелла спешила на свидание к Брендону, а Блум не спешила никуда. Нутро шептало, что лучше сейчас сесть за работу. Создать несчастные иллюстрации за несколько дней, чтобы потом иметь в запасе время для рассылки готового материала в другие места.              «Если не получится что-нибудь найти, вернусь в следующем году» — едва эта мысль промелькнула, как Блум вдруг ощутила удивительное, почти безграничное безразличие. Решение это звучало так истинно и верно, что даже не хотелось плакать. — «Так вот ты какое… Смирение».              Вечер опустился на студенческий городок. Несмотря на то, что тень накрыла собой каменные высотки общежитий и университетский кампус, воздух все еще был раскален. Блум оттянула ворот футболки. На мгновение ей показалось, что ее затянуло в огромную духовку.              «Но как я все это буду делать?» — Блум задрала голову. Лениво, словно нехотя, по небу проплывали серые облака. Звезд тут, в отличие от родной Гардении, не наблюдалось. Вечная чернота смотрела в окна общежития. Иногда ночной компаньонкой служила полная белая луна, но не этой ночью. Блум зябко поежилась и спрятала руки в карманы джинс. Никаких идей не было.              Питер Пэн.              Питер, проклятый, Пэн.              Это было так чертовски очевидно! Блум про себя взвыла. Зря Стелла пыталась ее подбодрить. Очень зря. У Блум был бы шанс, будь в конкурсе указано любое произведение Барри, а не только Питер Пэн!              «Я ведь его даже не читала!» — Или читала, но не помнила. Блум стукнула носком кроссовка лежавший на дороге камешек. Вообще-то Питер Пэн ей не нравился. Ровно как Мэри Поппинс, Алиса из Страны Чудес, Пеппи с Длинным Чулком и многие-многие другие. Все они, чудесные и волшебные, лгали Блум долгие годы детства. Они твердили, что все возможно. Стоит только верить, как все произойдет. С неба спустится чудо-няня, перед носом юркнет белый кролик в цилиндре и многое-многое другое.              Блум мрачно шмыгнула носом. Она и в иллюстраторы пошла лишь для того, чтобы хоть немного воплотить свои мечты о волшебном. Но едва подобный шанс выпал, как тут же вся любовь к искусству улетучилась, уступая место глухому раздражению.              Кашель растормошил легкие.              «Надо поскорее вернуться в общежитие»              Камни под ногами негромко стучали. Блум ускорила шаг. Тротуар, и без того сырой, казался совсем недоделанным. В лицо дунул ветер. Неожиданно холодный, он прогнал дневной жар и заставил Блум съежиться. Что-то подсказывало, что погода изменится. Внезапно раздался грохот, и на кончик носа рухнула капля.              Блум моргнула. К одной капле присоединилась вторая, третья, четвертая. В свете последних событий болеть было дорого, поэтому Блум бросилась прочь, прямо на свет книжного магазинчика. Едва над головой звякнул колокольчик, как улица тут же погрузилась в треск бьющей по асфальту воды. Такого сильного дождя не было давно.              — Вам чем-то помочь? — Спросил кто-то из-за шкафа.              — Нет. Я… Я просто посмотреть.              Продавец, если это был он, ничего не сказал. В ответ Блум услышала лишь мерный стук книжных корешков. До общежития было недалеко, но идти Блум не хотела. Ее одежда была слишком легкой для подобной прогулки.              — Ничего страшного не произойдет, если я пережду пару часов? — Пробормотала Блум себе под нос.              Окно-витрину тут же скрыл водный поток. Улица размылась, превратившись в сборище пятен и неясных силуэтов. Блум вздохнула и пошла в сторону первой попавшейся полки. Она ничего не хотела покупать, но любопытство подогнало Блум вперед. Там, залитая желтым светом подвесной лампы, стояла классика мировой литературы. Илиада, Одиссея, Эпос о Гильгамеше… Блум отошла правее. Теперь перед ее глазами мелькали корешки более поздних произведений. Шекспир, Сервантес, Петрарко, Данте — все эти фамилии были ей знакомы, но так поверхностно, что Блум пошла дальше. Томик Джеймса Барри возник неожиданно. Он был зажат между Диккенсом и Теккереем так сильно, что для того, чтобы его вытащить, Блум пришлось проявить силу. Не столько из интереса, сколько из милосердия. Книги, стоящие так близко друг к другу, часто гнули корешки.              Места на полке не нашлось. Блум собралась положить книгу наверх, но рука дрогнула, едва на обложке блеснул скромный заголовок.              «Питер и Венди».              Первая страница оказалась открыта.