К годовщине Джеймса Барри.

      Она его не понимала совершенно.              Джим говорил судорожно и жарко, вечно вставляя какие-то английские имена и обязательно уточняя, что это за люди и какую роль они сыграли в его жизни. Этот рассказ тянул в сон, но Блум постоянно щипала себя за запястье. Рассказ странным образом напоминал встречи с выдающимися людьми, которые часто происходили в школе.              Перескакивая от одного фрагмента жизни к другому, Джим точно вел очень беглую экскурсию. Там, где кончалось счастливое детство в компании кормилицы (что за странное слово!), там начинался Итон. Этот том чужой биографии будоражил воображение, и заставлял волосы на руках вставать дыбом.              — Как-то Джейку Снеллу, сыну бакалейщика, прописали семнадцать плетей. Десять за нарушение дисциплины, пять за невыученное домашнее задание и две для закрепления материала.              Холодок пробежал вдоль кожи, но Джим и не заметил потерянного взгляда Блум. Вместо этого он поспешил перепрыгнуть к новому отрывку из своей жизни. Блум была готова поклясться, что она ничего не поняла. Настолько быстрым и рваным был рассказ. Складывалось ощущение, будто Джим нарочно стремился вместить в свой рассказ как можно больше.              — Мальчишка заварил кашу, а сам спрятался на дне Красного моря . — В тоне Джима показалось столько отвращения, что Блум и не решилась развивать тему дальше.              Воздух снова стал тяжелым. Джим выпустил новую струю дыма. Табачные облачка, прямо как мультфильмах, распались на кольца. Чем шире становилось кольцо, тем уже казались его границы. Блум невольно приоткрыла рот. Ее первый парень, Энди, как-то баловался сигаретами, но не показывал ничего подобного. Его дым был рваным, бесформенным и синтетическим от начала до конца.              Было неправильно вести себя так пассивно, но внутреннее чутье орало, что иного пути нет. Истерика не служила гарантом возвращения в мир здравомыслия. Блум поджала ноги. Листья деревьев тревожно зашептались между собой, хотя никакого намека на ветер не существовало.              «Все чуднее, и чуднее»              — Кстати… Он часто таскал англичанок.              — То есть?              — Англичанки. Он водил именно их. — Джим склонил голову в бок. Глаза его помутнели, а губы сжались в единую линию. — Дарлинги, преимущественно. Дочки, внучки, правнучки… Правда, звучит зловеще?              Блум сглотнула. От мысли, что ее могли похитить по ошибке, закружилась голова. Стало как-то обидно от этой возможности. Еще спину щекотал страх. Сидеть на земле стало резко неудобно. Перспектива того, что там, под травой, вполне могли скрываться кости несчастных пропавших девушек, заставил желудок сжаться.              В голове тут же промелькнули криминальные хроники с различных тру-крайм блогов. Маньяки-серийники, специализирующиеся на определенных типах жертв, скривили рты в улыбках.              — Эй, успокойся! Он… Он их возвращал.              Было не совсем ясно, говорил ли это Джим из желания поддержать, или просто ляпнул в качестве недостающего кирпичика для сомнительного диалога. Так или иначе, от души немного отлегло.              — Бред какой… — Блум ближе подсела к огню. Жар ударил в лицо с почти невыносимой силой, но это оказалось сущей мелочью. Во тьме ветви деревьев, силуэты камней и неясные тени внушали чувство опасности такой силы, что перспектива обжечься отходила на второй план. — Зачем это вообще делать?!              — Он считает это забавным. — Джим скривился. Внутреннее отвращение сделало его гримасу страшной. — Ну, и не любит штопать брюки. Эх. Венди…. Бедная-бедная Венди.              Джим задавил босой стопой лезший цветок. Тени огня причудливо окрасили продолговатое белое лицо. Из-за теней некоторые черты стали острее, а впадины — глубже. В подбородке залег глубокий треугольник, а синяки под глазами налились противоестественной чернотой.              — Тебе может повезти и через пару часов все закончится. — Джим провел щекой вдоль своего плеча. — А может… Я так и не понял. Леди, а почему Вы одна? Где ваше сопровождение?              От этого обращения пошли мурашки. Блум сглотнула. Ей почудилось, что языки огня собрались в зеркало. Она будто увидела себя со стороны. Вся мокрая, озябшая и испуганная. Кто угодно, но точно не та «леди» из понимания Джима.              Губы растянулись в болезненной улыбке. Собственное отчаяние завязалось в такую тугую, но прочную нить, что обвило почти самое горло. Блум тряхнула волосами. Один только Бог знал, сколько ей придется торчать в этом месте. За отведенное время сгорят все сроки, истекут все дедлайны и дороги, открытые в гипотетическом пространстве, закроются навеки. Где-то там, в самой глубине души, тлела надежда на компенсацию, но огонь ее был неярок и робок.              — Я сама по себе.              «Даже без Стеллы».              — Паршиво. — Джим пожал плечами. — Или нет? Хорошо знать, что Вы — единственная прибывшая.              — Давай лучше на «ты». — «Надоел скакать». — И вообще, почему ты не спрашиваешь моего имени? Совсем не интересно, как меня зовут?              Джим подсел ближе к огню. Вода весело булькала в котле, а чайные пакеты, брошенные все, до единого, собрались в одно чудовище. Бумага на концах нитей грозила раствориться, но на это Блум не обратила никакого внимания. Все это казалось сущей мелочью.              — Невежливо выпрашивать имя, если леди не хочет его называть. — Выпустив последнюю струю дыма, Джим приложил тлеющие концы странной трубки к земле и коротко крякнул. — Но если так, то как тебя зовут?              Не было ничего здравого в том, чтобы называть свое имя потенциально опасному человеку, но лишенная всякой стабильности, Блум хотелось чего-то простого и человеческого. В конце концов, хуже ситуация все равно не могла быть.              — Меня зовут Блум.              Она протянула руку для рукопожатия, но холодные пальцы Джима и не думали остановиться на уровне ладони. Сердце замерло, когда прохладные губы упали на внутреннюю сторону запястья.              — Приятно познакомиться, миледи.              О таком приходилось только мечтать. Сказки о принцах, принцессах и волшебниках закружились в голове. Горло заболело. Руку Блум отняла так быстро, что Джим даже удивился. Чувствуя, как из глубин тела поднимается странный страх, Блум быстро-быстро обтерла руки о джинсы. Ангел на правом плече шепнул, что человек, сидевший рядом с ней — живет (или жил) по старым нормам, где подобные выходки были нормальными. Дьявол же шептал, что это плохо кончится. По всем фронтам.              Джим это увидел. Протянув к кипящему котелку жестяную кружку, собеседник осуждающе нахмурился.              — Вы, что, в будущем совсем забыли о манерах?              — В будущем придумали личные границы. — Буркнула Блум, мысленно удивляясь тому, как просто и естественно прозвучала фраза.              Она не помнила, что говорили умные книжки про тонкости общения с психопатами, но все же решила поддерживать игру. В конце концов, не станет же хуже, если Блум попытается говорить с этим безумцем на одном языке.              Джим скривился. Его глаза скользнули по Блум, и той стало немного неуютно. Она отодвинулась в сторону, а Джим чуть подвинулся к огню. Языки пламени окрасили его кожу в почти желтый цвет. Прямо как покойника.              Он казался даже более странным, чем обычно. Блум могла поспорить, что все человеческое в нем незримо стиралось, заменялось чем-то иным. Джим вынул ветку и ткнул ею в горящее дерево. Искры-светлячки взмыли в воздух.              — Ты все еще здесь. — Джим озадаченно потер подбородок.              Блум фыркнула.              — Где мне еще быть?!              — Вообще-то он не любит, когда кто-то со мной разговаривает.              Кто-то, он.              Палец сам скользнул по земле. Смесь грязи и пыли осела на подушечке, а под ногтем проступила темная грязная каемка. Блум закусила губу. Что-то тут было не так. Она скользнула глазами в сторону Джима, но тут же уставилась на огонь. Сознание все еще отрешенно воспринимала все те звуки, что вылетали изо рта.              — А у моего похитителя есть имя?              Холодный ветер дунул так резко и решительно, что огненные светлячки тут же ринулись вперед. Джим дернул Блум на себя, та вскрикнула. Ветер оказался таким сильным, что быстро сбил котелок. Большая часть чая с шипением обрушилась на пламя. Свет иссяк, холод раскрыл тиски.              В один момент стало так темно, что Блум могла поклясться — она не видела ничего, что было бы дальше ее носа. Лишь желтая куртка собеседника как-то бросалась в глаза, разгоняя мрак. Темное, но зримое небо исчезло. Разом погасли все звезды.              — Лучше даже не спрашивай. — Прошептал Джим, неотрывно смотря куда-то вверх. — Как только ты его назовешь, все закончится очень плохо.              Это было очередной порцией бреда, но Блум почему-то прониклась. Чувство, что угроза не пуста, защекотало живот. Джим ругнулся под нос и потянулся к перевернутому котелку. Ветер ударил в лицо, из-за чего жидкий хвост взметнулся вверх, вместе с лентами. Для лета воздух оказался слишком холодным. Стая мурашек пронзила Блум, которой показалось, что ее перебросили в поздний октябрь.              Она уже хотела что-то сказать, но ветер резко утих. Палочки, листики и мелкий мусор улеглись. Свечение неба снова разрезало сгустившийся мрак. От странного, иррационального страха сердце бешено забилось туда-сюда. Блум испуганно посмотрела на Джима, который, тем не менее, был обеспокоен куда больше пролитым чаем и потухшим костром, чем погодными аномалиями.              — Ты это видел? Нет! Ты это видел?! — От волнения и страха голос дрожал так сильно, что горло невольно саднило.              — Нам еще повезло. — Сухо ответил Джим, стягивая кофту. Желтая ткань обвила его руки. — Обычно она бывает менее сдержанной в эмоциях…              Он, она.              Блум моргнула. В странном пазле частей стало так много, что она растерялась. Голова работала на удивление туго. Точно эхом раздавались непонятные «он», «она». Горло совсем иссохло. Джим негромко ругнулся опять. Жар раскаленного металла прошелся даже сквозь толстую желтую кофту. Так или иначе, котел с уцелевшим содержимым, все же вернулся на изначальную позицию.              — «Она» — это очередное имя, которое нельзя называть?              Джим вынул из горки вещей маленькую жестяную кружку, очень похожую по форме на пивную и зачерпнул немного чая. Подув внутрь кружки, безуспешно стремясь сбить температуру воды, новый знакомый Блум сделал глоток.              — Ну и дрянь! — Констатировал Джим, отплевываясь. — Это не чай! Это дорожная пыль!              Возмущения оказались пропущены мимо ушей.              — «Ее» тоже нельзя звать по имени?              Джим, изо всех сил старавшийся сменить тему, сдался. Судя по лицу Блум, та сдаваться не желала. Отмахнувшись, Джим лег на землю и запрокинув руки под голову, шумно засопел.              — Можно. Но тебе зачем? Не поминай кракаена и плыви себе спокойно.              Значит, нет.              — Я хочу отсюда уйти.              Блум поднялась на ноги. Она даже не посмотрела в сторону содержимого котелка. Не обратила внимания на истлевшие угли. Даже не заметила изменения в температуре. Удушающий холод сменился мерзким, тропическими теплом.              — Брось эту идею. — Джим зевнул. — Ночью тут небезопасно.              Как и в любом другом месте. Блум огляделась. Силуэты деревьев высились к небу, тихо шелестели листья папоротников. Или что это было? Здесь не было знаков, на которые можно было бы ориентироваться. Да и чего-то знакомого тоже не наблюдалось. В голове тут же всплыли лекции Майка по безопасности на лесных массивах.              «Не двигайся. Оставайся на месте, если ты потерялась. При столкновении с диким животным — лезь на дерево. И кричи. Не забывай кричать. Так больше шансов, что тебя найдут»              Но здесь Блум была одна. Кто бы мог ее найти?              — Я хочу домой.              — Никто тебя здесь держать не будем, мадемуазель. — Джим запрокинул руки за голову. — Ты вернешься.              — Но я хочу сейчас домой! — Голос дрогнул опять. — У меня проекты! У меня конкурс! У меня семья!              С веток беспокойно взлетела стайка птиц. Страшный клекот разбил тишину.              — Если ты сюда попала, значит, вернешься назад. Мало кто остается тут навсегда. — Джим ударил ладонью по траве. — Лучше приляг. Уверен, утром следующего дня мальчишка объяснит, что к чему.