К годовщине Джеймса Барри.

      Вжух-вжух-вжух.              Спина отнялась раньше, чем Блум открыла глаза.              Хроническая усталость нашла отражение в мышцах. Те точно одеревенели, утратили гибкость и вообще щелкали наравне с костями. Или Блум это чудилось, ведь в ушах ее стоял такой гул, точно над головой несколько часов подряд бушевал самолет. Кожа успела побелеть и пойти мурашками. Ногам было так холодно, что именно из-за этого Блум и проснулась.              «Я опять забыла закрыть окно на ночь? Почему так холодно?».              Сил на злобу на себя, или Амарил не было. Наоборот, на фоне физического упадка душа заликовала. Впервые за многие недели Блум просыпалась с четким, ни на что не похожим желанием творить. Приятные хлопоты пестрой лентой носились по голове, вытесняя тучи сонливости.              — Мне приснился такой удивительный сон. — Блум потерлась щекой о подложенную под голову руку. — Ни за что не догадаешься, что там было. Остров, русалки и какой-то чудак-англичанин, говорящий как столетний старик. Вот и читай сказки на ночь. Амарил, к чему снятся англичане?              — К тому, что вы крайне невежливы.              И сонливость лопнула, как воздушный шар. Блум тут же вскочила на ноги и дико оглянулась. Заросли непонятных растений окружали ее толстой стеной, когда Джим сидел в нескольких шагах, прислонившись спиной к большому стволу дерева. В тишине наступившего утра раздавался негромкий лязг кинжала с кривым лезвием по дереву. Стружка снегом сыпалась вниз. Она укрывала складки на одежде или падала на траву. Джим смотрел на кусок дерева, не моргая. Лезвие кинжала пело в его руках. Блум икнула.              — Чудак-англичанин передает «доброе утро».              Ни капли обиды не слышалось в чужом голосе, но легче от этого Блум не стало. От отпрыгнула назад. Внутри все перевернулось, кишки завязались в узел, а на основании языка появилась горечь рвоты. От волнения Блум замутило.              — Он тебя так и не забрал. — Продолжил Джим, перескочив с язвительного «вы». Глаза его были прикованы к работе. — Вывод: ты либо особенная, либо пропащая.              И то, и то звучало так себе. Блум посчитала до десяти, ущипнула себя за запястье и пискнула снова, ощутив всю реальность бытия. Джим больше ничего не сказал. В этом молчании Блум почудилась некая зловещая тень. Точно собеседник знал нечто, что могло кардинально все изменить, отчего мурашки активнее проползли вдоль тела.              — Это плохо?              Блум тут же прикрыла рот рукой. Голос прозвучал чуждо и мерзко, как скрежет мела по сухой доске.              — Кто знает.              Расслабленность Джима бесила. То, что покоилось в его груди, шло вразрез с чувствами самой Блум. Он не понимал ее чувств. Не ощущал ее трагедию. Нервы натянулись так туго, что их нити сделались совсем тонкими. Блум не выдержала:              — Ты знаешь!              — Я даже не знаю какой сейчас век на дворе. — Джим грустно щелкнул языком, и это было первой живой эмоцией за это утро. — Тем более я не понимаю логику острова. То есть, ее тут нет, понимаешь? В этом месте нет логики. Не отчаивайся. У тебя все еще может наладиться.              «Может» — раздалось в голове Блум зловещим эхом — «или не может».              Тело затряслось. Нервы растянулись, сжались и сделались одним тугим клубком, который нельзя было распутать. Мир засверкал через соленую пелену и Блум затравленно огляделась. В голове тут же замерцали лица семьи, друзей и приятелей. Блум даже вспомнила кислую мину продавца, который пробивал ей чай роковой ночью.              — Леди, все хорошо?              Вопрос был излишним. Рыдания громовым раскатом пронеслись по поляне. Боль потери зловещим эхом накрыла мир вокруг. Блум закричала, крик этот спугнул птиц и мелкую живность.              «Я не увижу семью! Я не увижу Стеллу!»              Ей хотелось увидеть даже Митси. Блум была готова признать все свои ошибки, попросить прощения у всех самых мерзких людей в своей жизни и даже умереть с голоду, но купить чертов мольберт, лишь бы не торчать здесь, в неизвестном месте. Остро захотелось услышать голос матери. Потереться щекой об отцовскую грудь. Выпить пару чашек кофе под щебет Стеллы. Написать смс остальным «Винкс», не надеясь на ответ.              Постепенно крик стих, горло заболело и от натуги в глазах заплясали круги. Силы покинули, и Блум мягко шлепнулась на траву, тяжело дыша. Джим продолжал сидеть на месте. Он бросил резьбу.              — Полегчало? — Спросил он без злобы или сарказма.              Блум отрицательно кивнула и открыла рот, чтобы вновь вылить всю накопившуюся боль, но Джим предупреждающе покачал пальцем.              — Первый раз Она простит. Второй же станет для тебя последним.              «Он» и «Она». Те, кого нельзя называть. От этого голова кипела, как на углях. Блум безнадежно рухнула лицом в траву. Фантазия тут же нарисовала унылое серое небо над студенческим городком, обрывки объявлений о пропаже без вести и собственные глаза, серые из-за краски черно-белого принтера. Бывшие однокурсники успеют закончить обучение, некоторые обзаведутся семьей и, быть может, школьные задиры сумеют остепениться и побороть дурной характер. Мир поменяется, а Блум на листовках окажется вечной пропавшей без вести.              Быть может, ее дело попадет в какой-нибудь криминальный подкаст или ютуб-канал, посвященный тру-крайму. Какой-нибудь молодой ведущий или ведущая сбивчиво расскажет о таинственной пропаже молодой студентки. Зачитает с сценарного листа показания продавца в книжном, приведет несколько ложных теорий и на день-другой посеет вопросы в молодых умах до нового выпуска с новой жертвой.              Где-то в глубине души Блум надеялась на невероятную историю, уготованную лишь ей. Что ж, желание ее стало реальным, но вот удовольствия за этим не последовало. Блум с трудом подавила рвущиеся наружу рыдания. Больше всего на свете ей было жаль родителей, которые буквально потеряли единственную дочь.              — Да успокойся ты. — Джим старался говорить терпеливо, без каких-либо эмоций. — Еще не все потеряно! Прошла лишь одна ночь!              — Прошла целая ночь. — Блум потерла красный нос и подняла голову. — Ты знаешь, что через сутки шанс, что человек жив, идет к нулю?!              «Меня запишут в мертвые!» — С ужасом подумала Блум, представив надгробный камень над пустой могилой. — «Они похоронят гроб!»              — Если тебе полегчает, то совсем умереть здесь очень сложно. — Джим невесело усмехнулся. — Всегда есть шанс, что остров вернет тебя несколько…кхм…иной.              От ужаса волосы на спине Блум встали дыбом. Мысли о психическом здоровье собеседника закружились беспокойными пчелами. Перед глазами заплясали искры. К криминальным хроникам Блум добавила теории заговора, припомнила пришельцев и сектантов. Золотой свет и звон колокольчика над ухом могли быть сигналами летающей тарелки. Ужас сковал сознание.              — Что ты такое…              — Не бери в голову. С тобой все будет хорошо.              Он это говорил из желания отделаться от нее? Или успокоить?              В любом случае, Блум вскочила на ноги и начала ходить кругами. Слезы текли вдоль щек, тело трясло от страшного озноба, но все это было не важно. Важен был лишь план дальнейших действий. Срочно требовалось связаться с внешним миром и подать знак бедствия до того, как пришельцы-сектанты принесут ее в жертву верховному богу.              — Не прошло и недели. — Вновь сказал Джим так, словно это что-то значило. — Может, завтра тебя вернут?              — Не хочу завтра. Хочу сегодня! — Блум шмыгнула носом. — Хочу сегодня и сейчас!              Джим посмотрел на ее макушку, словно это что-то значило, после чего разочарованно развел руки в сторону.              — А я хочу нормального рома, и посмотреть на Елизавету.              Ненависть обожгла сердце. Блум круто повернулась на пятках и была уже готова придушить собеседника, но тот выставил руки в примирительном жесте.              — Слушай, не паникуй. Это еще никому здесь не помогало. — Мягче и терпеливее добавил Джим. — Пока что воспринимай это как незапланированный досуг. Как любование садом или неожиданное сафари. Будь проще. Хочешь к людям? Хорошо. Давай я тебя сопровожу!              Надежда заставила Блум невольно расслабиться.              — Стой… Тут есть другие люди?              Джим фыркнул.              — Полно.              Она не была на этом острове одна! Она не была здесь только с ним! Блум нервно засмеялась. Ей срочно требовалось умыть лицо, попытаться привести одежду в надлежащий вид и сделать что-нибудь с волосами. Радость накрыла даже пламя злости на чужое молчание. Блум тряхнула плечами и с сожалением отметила, что тело ее продолжает отзываться не слишком охотно. Кое-где кожа страшно чесалась, будто ночь Блум провела в сене, а не на голой земле. Джим ободряюще улыбнулся, и желание привести себя в порядок стало сильнее.              — Где можно умыться? — Спросила Блум, снова отмечая странность собственного голоса.              — Неподалеку ручей с пресной водой. — Невозмутимо заметил Джим. — Иди на север, через сорок миль ты его найдешь.              И это было самым прекрасным заявлением за весь прошедший день.              Пресная вода подарила горлу прохладу, а телу свежесть. Блум стыдливо оглядывалась из раза в раз, но за кронами деревьев не виделось и намека на чужую подглядывающую фигуру. Не казалось, что за ней подглядывают, но все же Блум было немного страшно.              К прохладе ручья Блум привыкла быстро. В родном общежитии вода не могла похвастаться теплом, да и тут было не то, чтобы холодно. Сложнее всего оказалось мыть волосы. По всей длине, как в наказание за грехи, можно было встретить куски маленького мусора. Веточки, листики и даже один жук! Но это не было проблемой. После всего пережитого Блум даже не закричала, а лишь выбросила насекомое на берег.              Чистота тела вызвала легкое отвращение к грязи одежды. Лишь сейчас Блум увидела земляные и травяные пятна, покрывающие футболку и джинсы. Складывалось ощущение, что к вещам никогда не подходили с порошком наготове. Сырость озера с русалками (вот галлюцинация!) не прошла полностью, но все же делать было нечего. Красоваться перед незнакомцем в одном белье Блум не решилась.              Когда она вернулась назад, Джим уже собрал котелок и лениво жевал крупные ягоды, чем-то похожие на виноградины. Живот Блум завязался в узел. Лишь сейчас художница поняла, как сильно ей хочется есть.              — Что это?              — Не важно. — Джим отмахнулся. — Тебе нельзя. Вон, там твой завтрак.              Он махнул рукой в сторону. Лишь сейчас Блум увидела, что рядом с Джимом стояла небольшая миска с торчащими желтыми палочками. Живот заурчал еще раз, да так громко, что слышно это было даже собеседнику.              — Прямо от сердца отрываю. — Джим закинул еще одну ягоду в рот. — Помни мою доброту.              Ничего подобного Блум в жизни не видела. Длинные желтые палочки весело блестели на солнце, напоминая собой очень хрупкий кристалл.              — Что это?              — Медовый хворост. — Джим облизнул блестящие от сока губы. — Помню, нянюшка такой часто готовила, когда я жил при родителях. Ну же, угощайся!              С сомнением Блум посмотрела на лакомство. Подозрения, что что-то здесь не так, легко касались кожи, точно слабые разряды тока.              — Не отравлено?              Доброта и щедрость Джима пошатнулись. Тот обиженно поджал губы и подвинул тарелку себе. Будь еда живой, он бы принялся ее утешать.              — Отравлено?! Стал бы Сми меня травить?! Он, между прочим, лучший кок на корабле! И я горжусь, что из всех тупиц и бестолочей выбрал именно его!              Кок, корабль, капитан.              Надежда сильнее разгорелась в сердце.              — У тебя есть корабль?!              Теперь Блум была так близко, что Джиму пришлось отползти в сторону.              — Эй! А как же дистанция? Ты ведь сама говорила, про личное…              — У тебя есть корабль! — Повторила Блум, мертвой хваткой впившись в чужую руку. — Почему ты сразу это не сказал?!              Сама того не ведая, Блум наступила на очень свежую рану. Джим отпихнул собеседницу и выставил между ней тарелку с угощением, создавая незримую стену. Радость и восторг утихли, едва темные глаза сощурились.              — Потому что корабль «был». — Недовольно проворчал Джим. — И Сми тоже был. И хворост последний.              «Будь у него корабль, Джим давно бы уплыл!» — Запоздало подумала Блум, стушевавшись. Но, с другой стороны, на нем была нормальная кофта, привычные кроссовки. Откуда можно было понять, что больше корабля нет?              Рука у хвороста замерла. Блум засомневалась, что после этого разговора она имеет право на угощение. Неловкая тишина резанула уши. Столько вопросов вертелось на языке! Столько вещей хотелось спросить! От сочувственного «Сми съело море?» до агрессивного «Так где мы находимся?!»              — Ешь, а то испортится. — Джим стукнул миску пальцами и угрюмо посмотрел в сторону. — Впереди долгая дорога.              — Спасибо. — Блум взяла хворост и непривычно тихо спросила:              — Куда мы пойдем?              — Либо индейцы, либо дупло. — Джим вынул трубку, набил ее листьями из маленькой металлической коробки и пару раз щелкнул огнивом. Труха рядом начала неохотно тлеть. — Ну, или пираты. Выбирай, ирландская душа.