Сын

             Во время путешествия в Париж мысли графа де Пейрака неизменно возвращались к молодой жене — Анжелике. За три месяца, минувших со дня свадьбы, она без остатка покорила его сердце. Жоффрей твёрдо верил: он сумеет подарить счастье этой девушке из обедневшей дворянской семьи. Даже тринадцатилетняя разница в возрасте не имела для него значения.       Ситуация вынудила Жоффрея заключить брачный контракт, когда барон де Сансе проявил несговорчивость в одной сделке. Нищий дворянин наотрез отказался уступить рудник Аржантьер, твёрдо заявив, что заброшенный участок земли с рудником предназначен в приданое его дочери — Анжелике. Управляющий маркиза дю Плесси Молин — партнёр Жоффрея по рискованным махинациям с испанским золотом — не скрывал восхищения, когда говорил о красоте Анжелики и её живом, пытливом уме. Его слова лишь укрепили графа в мысли, что брак с такой девушкой станет не просто выгодной сделкой, а истинным приобретением.       Прежде Жоффрей всегда относился к женщинам с некоторой долей цинизма, убеждённый, что любую можно завоевать куртуазными манерами, искусством обольщения и роскошными подарками. Однако упорство Анжелики, её решительное нежелание уступить ему в первую брачную ночь неожиданно задели его самолюбие. Это было непривычно — и оттого ещё более притягательно. Граф решил не торопить события: чем труднее победа, тем сладостнее она в итоге.       Он знал многих: смуглых красавиц Востока, гордых насмешниц европейской знати. Все они в конце концов склонялись перед его обаянием — поддавались изысканным комплиментам и неуловимой магии куртуазных жестов.       Чудом выжив в детстве и оставшись калекой, тулузский сеньор словно бросил вызов самой судьбе. Он жаждал взять от жизни всё: богатство, власть, любовь прекрасных женщин. Ради этой цели Жоффрей не щадил себя — вкладывал все силы, знания и таланты в осуществление задуманного, не отступая перед преградами и не боясь риска. Его воля была закалена испытаниями, а страсть к жизни — неукротима.       Нездоровье Анжелики, её подавленное настроение вызвали у него беспокойство и нарушили планы провести зиму с юной красавицей в Париже, где он занимался строительством дворца в аристократическом квартале Марэ. Этот отель должен был стать одним из самых великолепных среди особняков знатных семей Франции.       Камеристка Марго, молочная сестра Жоффрея, настояла на том, чтобы он отправил Анжелику в предгорья Пиренеев, где рядом с живописной деревушкой, на берегу горной реки, среди сосен и буков стоял удобный и вместительный дом, доставшийся Жоффрею по наследству от матери.       «Горный целительный воздух, мягкий климат, уединение, — убеждала его Марго, — восстановят здоровье и вернут душевное равновесие, нарушенное столь резкими переменами в жизни молодой женщины».       Жоффрею поневоле пришлось согласиться с такими разумными доводами. Пять месяцев вдали от него и одиночество в горах подтолкнут Анжелику принять перемены в её жизни и замужество. Верная камеристка отправилась с Анжеликой.       Да и строительство отеля в Париже требовало пристального внимания и контроля владельца. Он сам выберет отделку: изысканную резьбу по дереву, золочёные панели для парадных залов, мраморные камины с гербами; мебель, изготовленную лучшими мастерами Франции и Италии, поражающую воображение, — тяжёлые шкафы с инкрустациями, обитые бархатом кресла с высокими спинками и витыми ножками, секретеры с потайными отделениями. Особое внимание следует уделить драпировкам: роскошным гобеленам с пасторальными сценами и мифологическими сюжетами, бархатным портьерам глубокого цвета, фламандским шпалерам с охотничьими мотивами. Приобретая самое изысканное и элегантное, не стоит скупиться — нужно купить зеркала в золочёных рамах из Венеции, фаянсовые вазы из Делфта, бронзовые канделябры с хрустальными подвесками.       Дни, наполненные хлопотами — согласованиями с мастерами, обсуждениями лепных орнаментов, выбором оттенков лазури для росписи плафонов, — пролетят незаметно. Днём он будет принимать поставщиков, а по вечерам Париж — город соблазнов и развлечений — не позволит ему скучать. В модных салонах играют в ламбер, обсуждают последние памфлеты и сплетничают о придворных интригах. В хорошую погоду можно прогуляться по аллеям Тюильрийского сада, любуясь фонтанами и клумбами.       Во французской столице не принято демонстрировать образцовую супружескую верность. Королевский двор служил тому ярким примером. О любовной связи кардинала Мазарини и королевы‑регентши Анны Австрийской не сплетничал только ленивый.       В свете ценились не только богатство и происхождение, но и умение блистать: остроумие в салонных беседах, знание последних литературных новинок (все зачитывались романами мадемуазель де Скюдери), безупречный танец и, конечно, роскошный наряд — бархатный камзол с кружевными манжетами, который дополняла шпага с инкрустированной рукоятью.

***

             Анжелику привёл в восторг просторный дом, построенный из светлого камня, с красной черепичной крышей. Входная дверь, выполненная из тёмного дуба, с искусной резьбой и бронзовыми накладками, вела в просторный холл с потолком высотой в два этажа, украшенным лепными карнизами и фресками на мифологические сюжеты. Под потолком висела массивная кованая люстра, а пол был выложен крупной терракотовой плиткой в шахматном порядке. Высокие окна с резными ставнями, окрашенными в тёмно‑зелёный цвет, пропускали мягкий свет, который играл бликами на полированных каменных подоконниках. Внизу располагались три комнаты, трапезная и кухня с кладовыми. В трапезной стоял дубовый стол с резными ножками‑волютами, окружённый стульями с высокими спинками, обитыми тиснёной кожей. Стены украшали шпалеры с пасторальными сценами. Кухня была оборудована массивной каменной печью, рядом с которой на крюках висели медные кастрюли и сковородки, отливавшие тёплым светом. Кладовые хранили запасы провизии: вяленое мясо, сыры в полотняных мешках, бочки с вином и оливковым маслом. На втором этаже находились комнаты для гостей.       В спальне Анжелики — самой светлой и просторной комнате в доме — создавали атмосферу уюта белые оштукатуренные стены, дубовые панели до середины высоты стен и изящная мебель из чёрного дерева и ореха с инкрустацией. У окна стоял резной секретер с выдвижными ящичками, а у кровати — небольшой молитвенный столик с вышитой подушечкой для коленопреклонения. Лёгкий аромат сушёных трав наполнял комнату.       А верная Марго, словно живой источник бодрости, не позволяла Анжелике впасть в уныние — ни на миг, ни на мгновение. Её тёплые слова, лукавые улыбки и задорные шутки заставляли невольно улыбаться в ответ. После откровенного разговора в один из знойных августовских дней, ещё в Тулузе, Анжелика по‑настоящему прониклась доверием к камеристке и отныне считала её не служанкой, а подругой, которой можно доверить сокровенные мысли и страхи.       Именно Марго сумела убедить Жоффрея отправить Анжелику в этот уединённый дом в предгорьях Пиренеев — тихое убежище, спрятанное среди изумрудных склонов и ароматных сосновых рощ. Камеристка действовала осторожно, с женской хитростью и расчётливостью, ненавязчиво подбрасывая мысли о целебном горном воздухе, о тишине, которая лечит душу. Она знала, как подобрать слова, чтобы они прозвучали не как просьба, а как мудрый совет.       Дни женщины проводили среди величественных каштанов и стройных сосен, чьи ветви шелестели на ветру, словно перешёптываясь с небесами. Они спускались к извилистой горной реке: её прозрачные воды, искрящиеся в солнечных лучах, стремительно неслись между валунов, создавая мелодичное журчание. Сидя на тёплых, обточенных временем камнях, Анжелика и Марго наслаждались покоем, наблюдая за стремительно плавающими серебристыми рыбками, которые то и дело мелькали в прозрачной глубине.       Несколько раз они добирались до открытой крошечной зелёной долины, спрятанной от всего мира. В её центре, среди сочной травы и полевых цветов, струился чистый ручей. Его питали крохотные водопады: они падали по серым скалам тонкими серебристыми нитями, рассыпаясь на тысячи сверкающих капель, которые тут же уносились вниз, к журчащему потоку. Анжелика с удовольствием вступала уставшими ногами в прохладную воду и неторопливо передвигалась вдоль берега — то вставая на солнце, где лучи ласково грели кожу, то отступая в тень раскидистого бука, когда полуденное солнце чересчур припекало. Лёгкий ветерок доносил ароматы хвои и полевых трав, а где‑то вдалеке раздавалось пение невидимых птиц.       В соседней деревне Марго приобрела у местных крестьянок мягкую шерстяную пряжу, окрашенную в нежные пастельные тона: светло‑голубой, кремовый и приглушённо‑зелёный. По вечерам, устроившись у камина, где трещали дрова и плясали оранжевые языки пламени, они вязали детские вещички: изящные кофточки с кружевными воротничками, крошечные чепчики с рюшами и мягкие одеяльца с геометрическим узором. Тени от вязальных спиц танцевали на стенах, а в комнате царила атмосфера безмятежности и домашнего тепла.       В один из таких уютных вечеров, когда за окном уже сгущались сумерки, а в камине догорали последние угольки, Анжелика рассказала Марго о своей встрече с юным шевалье дю Плесси. Голос её то затихал, то вновь обретал силу, передавая ее волнение от нахлынувших воспоминаний и горечь от разлуки с ним. В завершение она взяла с камеристки твёрдое обещание: в случае осложнений во время родов Марго найдёт способ сообщить ему о его ребёнке. — Расскажи Филиппу всё, ничего не утаивая, — тихо сказала Анжелика. — Пусть он догадается о том, что я не успела ему сказать…              Однажды зимой, когда за окном бушевала непогода: сильный ветер пригибал к земле кроны высоких каштанов и сосен, дождь яростно хлестал по стеклам в окнах, а в комнатах, надёжно защищённых от стихии толстыми каменными стенами, было особенно тепло и уютно, Марго рассказала о своём детстве, проведённом в небольшом горном селении.       — Моя беззаботная жизнь закончилась в такой же зимний день, — сказала она. Глаза женщины при этом вспыхнули, как угли. — Моя мать, кормилица маленького графа, после одной из стычек между гугенотами нашей деревни и католиками соседнего поселения спряталась от преследователей в замке сеньора-гугенота. Католикам удалось захватить замок. Только благодаря невероятному везению я осталась жива после той кровавой резни. Помню только, как забралась в ларь для муки, стоявший под лестницей. В тот страшный день я потеряла мою мать.       Марго замолчала, всматривалась в темноту в окне и прислушивалась к яростным завываниям ветра.       — Продолжай, Марго! — попросила Анжелика.       — Крестьянин-католик, который вернулся после нападения в замок, вероятнее всего для того, чтобы поживиться в доме гугенота, обнаружил меня и маленького графа. Он спрятал нас в заплечной большой корзине и отправился в Тулузу к родителям мальчика, твердо убежденный, что получит награду за спасение младшего сына графа Тулузского. Весь израненный, малютка граф всё время стонал. Я вытирала кровь с его заплаканного личика. Чтобы утолить его жажду и голод, давала ему немного талого снега. Графиня де Пейрак приютила меня. Я выросла в доме родителей вашего мужа.       Марго вздохнула и уверенным тоном добавила:       — Господин граф сам в раннем детстве стал жертвой жестокости фанатиков. Он не поступит бессердечно с вашим малышом. В вашем положении следует довериться ему! Мы все не без греха!       Анжелика не считала, что граф де Пейрак проявит великодушие по отношению к ней, как полагала Марго. Да, Жоффрей не скрывал от неё, что развлекался с другими женщинами до брака, но по отношению к ней он не проявит снисходительности. Инстинкт собственника не позволит ему это сделать. В одном она была уверена: она никогда не откроет тайну, которая принадлежит только ей и Марго. Её губы не произнесут имя Филиппа.              Камеристке удалось договориться с мадам Оберон — опытной повитухой из отдалённого горного селения. Её ждали со дня на день. По верным признакам и предположениям Анжелики, младенец должен был появиться на свет до праздника Богоматери, который отмечали в конце марта.       Руки Анжелики в нетерпеливом ожидании родов без устали днём то вышивали, то перебирали мешочки с успокаивающими травами, развешанными у изголовья кровати. Она несколько раз проверила приготовленную детскую одежду и пелёнки, хотя Марго заверила её, что всё готово. По вечерам Анжелика зажигала свечу перед образом Богоматери и шептала молитвы, прося о благополучном исходе и скором прибытии повитухи.

***

      Утро в середине марта выдалось удивительно солнечным и безветренным — таким, каким оно бывает только на юге Франции, в предгорьях Пиренеев. Лазурное небо казалось вымытым после зимних дождей, а воздух, ещё не раскалённый южным солнцем, дышал свежестью и едва уловимыми ароматами пробуждающейся природы.       Анжелика вышла на открытую солнечную террасу, вымощенную тёплыми терракотовыми камнями, которые уже начали нагреваться под лучами солнца. Осторожно спустившись по выщербленным временем каменным ступенькам, она направилась к раскладному гобеленовому креслу, которое Марго предусмотрительно поставила для неё под раскидистый старый каштан. Его густая крона бросала кружевную тень на изумрудную лужайку.       Последние два дня молодая женщина ощущала странную для себя необычную лёгкость, будто сама природа делилась с ней своей весенней энергией. Ей уже казалось, что даже живот не мешает её движениям. Устроившись в кресле, она вытянула ноги и закрыла глаза, наслаждаясь ласковым теплом весны и оживлёнными перекликами птиц. Лёгкий ветерок, если и появлялся, то лишь на мгновение — он доносил до Анжелики аромат сосновой смолы с ближайших склонов Пиренеев, чьи синеватые очертания виднелись на горизонте.       Вскоре за домом послышался шум: приглушённые голоса и фырканье лошадей, цоканье копыт.       «Должно быть, приехала повитуха», — решила она. Шум приближающихся шагов заставил её открыть глаза.       В нескольких шагах стоял и смотрел на неё граф де Пейрак, одетый в великолепный английский костюм из чёрного атласа с серебряными прошивками. Ещё в Тулузе Анжелика заметила, что Жоффрею особенно по душе английская мода с её короткими камзолами, узкими штанами и сапогами. Эта одежда идеально подходила ему, проводившему большую часть жизни в путешествиях и в движении. Его лицо со шрамами, обрамлённое густыми чёрными волосами, исказила гримаса: насмешливая улыбка, скорее всего, скрывала бурю эмоций, клокотавшую внутри.       Анжелика застыла в ожидании неотвратимой катастрофы, которая, без всяких сомнений, разрушит всю её дальнейшую жизнь. Сердце бешено колотилось в груди, а ладони невольно вспотели. Но наступившее на некоторое время молчание, во время которого супруги молча рассматривали друг друга, произвело на неё странное впечатление.       « Странно, но я больше не боюсь его», — с удивлением подумала молодая женщина. Возможно, она просто устала от постоянного ожидания гнева мужа, который обязательно бы последовал, если бы обман раскрылся. Впервые за долгое время Анжелика ощутила проблеск внутренней свободы.       — Доброе утро, мадам! — Жоффрей поклонился, в его голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Рад удостовериться, что вы здоровы! Вы не ждали меня?       — Может, вам это покажется странным, но я ждала вас и даже рада, что вы приехали, Жоффрей! — Анжелика очень хотела скрыть дрожь в голосе, но в конце фразы он предательски дрогнул, выдавая её волнение. — Никто не выигрывает, откладывая момент неизбежного объяснения.       Опираясь ладонями на подлокотники кресла, она хотела встать, но муж опередил её и, торопливо приблизившись, помог ей подняться. Этот неожиданный и предупредительный жест с его стороны привёл Анжелику в замешательство. На мгновение в груди всколыхнулась надежда — может быть, всё не так безнадёжно? Но она тут же подавила её: за внешней любезностью может скрываться нечто куда более опасное. Пытаясь справиться с волнением, она направилась к входной двери, стараясь идти ровно и уверенно.       — Мадам, наш разговор не закончен! — раздался повелительный голос позади неё, резкий и властный, словно удар хлыста. — Прошу вас уделить мне немного вашего драгоценного внимания. Я полагаю, вы догадываетесь, что я жду объяснений.       — Что вы хотите услышать? — Анжелика медленно обернулась к мужу, стараясь сохранить спокойствие.       Жоффрей подошёл к ней вплотную и крепко схватил за локоть. Его чёрные глаза сузились от гнева, в них вспыхнули опасные искры.       — Я хотел бы знать, кому мне следует выразить благодарность за это? — спросил он, указывая взглядом на её округлившийся живот. Голос его звучал обманчиво спокойно, но в этой сдержанности чувствовалась готовая вырваться наружу буря.       Вздохнув, Анжелика опустила голову, избегая его пронзительного взгляда.       — Всё произошло до нашей свадьбы. Мои откровения не развлекут вас, господин мой муж. Не стоит настаивать на них.       — Вы действительно думаете, что меня устроит такой ответ, маленькая потаскушка! — высокомерный, полный осуждения взгляд чёрных глаз остановился на застывшей Анжелике. В голосе Жоффрея зазвучали стальные нотки. — Бог мой, это даже забавно! — мрачное и холодное лицо приблизилось к Анжелике, она невольно отпрянула. — Мне интересно, смогу ли я пройти через двери в Тулузе, имея рога, которые появились благодаря вам, мадам?       Полный сарказма смех раздался над ухом Анжелики и внезапно прервался, оставив после себя звенящую тишину.       — Даже не став моей женой, вы умудрились изменить мне, разыгрывая из себя саму добродетель? — Слова супруга жалили Ажелику, как удары кнута. Она попыталась вырваться из его рук, но хватка была железной.       «Что он ждёт от неё? Мольбы о прощении? Он её не услышит!» — твёрдо решила молодая женщина, в её душе вспыхнул огонёк упрямства.       — Постойте, — произнёс Жоффрей, пристально разглядывая побледневшую Анжелику. Его взгляд стал острым, словно клинок. — Я почти уверен, что моя догадка верна! Тот дворянин, о котором вы говорили с такой нежностью? Именно его я должен благодарить за этот подарок?       Лицо Жоффрея исказила гневная и нетерпеливая гримаса, на скулах заходили желваки.       — Я жду ответа!       Анжелика вздрогнула от окрика, но промолчала и опустила голову. В глазах супруга она была виновна в обмане и заслуживала наказания.       — Кто он? Отвечайте! — повторил Жоффрей с нажимом.       — Поступайте со мной, как вам будет угодно, — тихо произнесла Анжелика, поднимая голову и встречая его взгляд. В её голосе неожиданно зазвучали дерзкие нотки, которых она сама от себя не ожидала. — Но вы не услышите моих откровений!       Она решила, что не стоит унижаться, оправдываясь, и отвечала более дерзко, чем хотела, — словно отчаяние придало ей сил.       Граф де Пейрак и Анжелика одновременно повернули головы на шум открываемой двери. На террасу стремительно выбежала Марго, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми от тревоги. Жоффрей отпустил руку жены и направился к камеристке.       — А, Марго! — обратился он к ней угрожающим тоном, и в воздухе снова повисло напряжение. — У нас с тобой ещё впереди долгое объяснение, — бросил он на ходу. — Даже не думай, что тебе удастся избежать его.       Жоффрей вошёл в открытую дверь. До Анжелики и Марго, которые так и продолжали стоять неподвижно, донеслись его неровные шаги — тяжёлые, резкие, будто каждый шаг давался ему с усилием. Он поднимался по лестнице на второй этаж.       Анжелика вошла следом за мужем в дом и, перешагнув порог своей комнаты, плотно закрыла за собой дверь — словно отрезая всё, что осталось по ту сторону. Задержав дыхание, она прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности и прислушалась к звукам извне: приглушённые шаги, едва уловимый скрип половиц.       С удивлением она обнаружила, что после всего случившегося испытывает даже облегчение. Как будто что‑то тяжёлое, несколько месяцев давившее на плечи, сковывавшее движения и мысли, вдруг бесследно испарилось. Её охватило невероятное чувство освобождения — не просто от тягостных мыслей, но и от изматывающих сомнений. На губах невольно заиграла лёгкая улыбка — робкая, но такая настоящая.       Внезапно сильная боль пронзила низ живота и поясницу, острыми иглами вонзилась в сознание, безжалостно вырывая из хрупкого состояния покоя. Анжелика невольно схватилась за край комода, стиснув пальцы так, что побелели костяшки. На несколько долгих секунд мир сузился до пульсирующей боли, а затем так же внезапно отступил, оставив после себя лишь лёгкое головокружение и дрожь в коленях. Почувствовав влагу на ногах, она машинально отступила в сторону и опустила взгляд. На мозаичных плитках пола темнело мокрое пятно. Улыбка тут же погасла, сменившись смесью тревоги и растерянности...

      Постукивая сжатыми в кулак пальцами по подлокотнику кресла, Жоффрей с огромным усилием взял себя в руки и попытался собраться с мыслями. Гнев клокотал внутри, мешая рассуждать здраво, но он заставил себя сосредоточиться.       «Подумать только, деревенская девчонка изменила мне! — с нарастающим раздражением подумал он, жилы на его виске запульсировали. — А какой ужас она разыграла в первую брачную ночь! Бог мой… Приходится признать, что коварство и вероломство женщин не знают границ».       Он горько усмехнулся, а затем тут же спросил себя:       «И как мне поступить с ней после случившегося? Отправить в монастырь? Но ведь брак так и не был consummated. По сути, она даже не жена мне. Сколько сплетен, домыслов появится в Тулузе! Разумеется, открыто никто не посмеет потешаться — все будут рассыпаться в любезностях, склонять головы в почтительных поклонах. Но за спиной… Эти перешёптывания, эти многозначительные взгляды, эти ухмылки! Проклятье!»       Как только Жоффрей живо представил себе насмешливые улыбки знатных тулузских дам и ироничные полуулыбки кавалеров, волна злости накрыла его с головой. Кровь прилила к лицу, дыхание участилось. Вот уж не думал, что он — признанный знаток женщин, с лёгкостью угадывающий все их тайные помыслы и хитрости, — окажется в такой нелепой, унизительной ситуации! Если бы подобное произошло с кем‑то другим, он бы вволю позабавился и, пожалуй, не удержался бы от остроумных замечаний, способных разнести репутацию несчастного в прах.       Но теперь жертвой стал он сам. Больше всего возмущало то, что он, считавший себя проницательным и неуязвимым, так легковерно доверился двум слабым женщинам. Тот, кто якобы читал в женских душах, как в открытой книге, позволил себя обмануть — и теперь расплачивается унижением. Жоффрей сжал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели.       Он был настолько погружён в свои мысли, что не сразу обратил внимание на тихий, почти робкий стук в дверь. Звук доносился словно издалека, растворяясь в водовороте его размышлений. Лишь спустя несколько мгновений он наконец уловил его, медленно поднялся — каждое движение давалось с усилием, будто тело сопротивлялось — и нехотя направился к двери.       — Господин граф, — обратилась к нему Марго, стоя на пороге. Её голос звучал спокойно и серьёзно, но в глазах читалась тревога. — У вашей жены начались роды, немного раньше предполагаемого срока. После случившегося она очень взволнована и напугана. Только в ваших силах успокоить её.       Жоффрей замер на мгновение, когда до него дошёл смысл сказанного камеристкой. Брови удивлённо взметнулись вверх, а взгляд застыл, словно пытаясь ухватить ускользающую реальность. В груди что‑то сжалось — смесь противоречивых чувств захлестнула его с головой.       В первую минуту мысль о том, что его неверная жена будет рожать, пока он ещё находится с ней в одном доме, показалась настолько нелепой и абсурдной, что он буквально лишился дара речи. В сознании промелькнуло горькое воспоминание, и на долю секунды в душе вспыхнула прежняя злость. Но затем её вытеснило другое чувство — острое, почти удушающее беспокойство за благополучный исход.       Страх за жизнь Анжелики против его воли проник в сознание, затмевая прежние обиды. Сердце забилось чаще, ладони невольно сжались в кулаки. Он попытался собраться с мыслями, но эмоции бушевали внутри, разрывая на части: с одной стороны — горечь предательства, с другой — безотчётная тревога за женщину, которая вот‑вот родит ребёнка.       Дыхание участилось, во рту пересохло. Жоффрей провёл рукой по лицу, словно стряхивая наваждение, и глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю.       — Я зайду… к ней, — вздохнув, выдавил он наконец, и голос прозвучал непривычно хрипло. — Предупреди её!       Когда он вошёл в комнату на первом этаже, то сразу же уловил сильный аромат трав — терпкий, чуть горьковатый запах ромашки и лаванды смешивался с дымом от камина. В камине полыхал огонь, отбрасывая дрожащие тени на стены и создавая иллюзию уюта, которая лишь подчёркивала гнетущую атмосферу в комнате. На небольшом столике перед кроватью он заметил стопки аккуратно сложенных полотенец и простыней, рядом стоял глиняный кувшин с водой и чашка с отваром.       Анжелика уже находилась в постели. Её лицо было бледным и осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, а губы, обычно яркие и живые, казались почти бескровными. Она взглянула на вошедшего Жоффрея своими удивительными глазами, в которых читались настороженность и недоверие — словно она уже заранее готовилась защищаться от любых его слов или поступков.       — Успокойтесь! — произнёс он, осторожно присаживаясь на край кровати. Его голос прозвучал чуть громче, чем хотелось бы, и Жоффрей тут же пожалел об этом. — Не стоит ожидать от меня того, что вы уже успели себе надумать.       Анжелика, не отвечая, медленно повернула голову в сторону, избегая его взгляда. Её пальцы нервно теребили край одеяла — едва заметное движение, но Жоффрей уловил его и почувствовал, как внутри него что‑то сжимается. Он смотрел на неё, с досадой осознавая, что любые его слова в этот момент прозвучат неискренне и фальшиво. Ему хотелось сказать что‑то тёплое, ободряющее, но все фразы казались пустыми и неуместными рядом с её молчаливой болью.       Напряжённую и неловкую тишину нарушили шаги за дверью — в комнату вошли Марго и пожилая дама в белом фартуке. Судя по всему, это была повитуха: в руках она держала небольшой сундучок, а её лицо выражало спокойную уверенность. Марго бросила на Жоффрея короткий взгляд, полный невысказанного упрёка, и подошла к кровати, мягко положив руку на плечо Анжелики.       Жоффрею не оставалось ничего, как молча покинуть комнату. Он поднялся, на мгновение задержавшись у двери, обернулся. Анжелика по‑прежнему смотрела в сторону, но он успел заметить, как дрогнули её ресницы. В груди у него защемило — он чувствовал себя виноватым, словно невольно стал причиной её страданий. Выйдя в коридор, Жоффрей прислонился к стене, пытаясь унять странное волнение.       Он вышел из дома, как только до него донеслись приглушённые стоны с первого этажа из комнаты Анжелики, и весь вечер провел у реки. Глядя на стелющийся вечерний туман над водой, в который раз он прокручивал в голове ошеломившее его разоблачение. Рассудок вновь и вновь возвращался к неопровержимому факту и отвратительной реальности: его юная жена любила другого и в эти часы производила на свет ребёнка от неизвестного мужчины. Иногда его охватывало сильное желание узнать имя незнакомца из её прошлого. О ком она вспоминала в Тулузе, когда заставал её с мечтательным, глубоким, словно зачарованным взглядом.       Все закончилось незадолго до полуночи. За поздним ужином Марго невозмутимым тоном сообщила ему, что родился мальчик. Жоффрей, выслушав эту новость, промолчал, а после ужина сразу поднялся к себе в комнату. Он уже принял решение отправиться в Тулузу утром. Но вот сможет ли он хоть ненадолго заснуть ночью? Жоффрей сомневался в этом. Лёжа неподвижно, с закрытыми глазами, он пытался представить, как такое могло произойти. Скорее всего, какой-то нищий молокосос, сын владельца одного из соседних с Монтелу замков, наставил ему рога. И всё произошло в течение месяца, после того как Анжелика покинула монастырь и перед тем как отправилась в Тулузу, чтобы сочетаться с ним браком.       Лживая, бесчестная! А ведь он даже не сомневался, что берет в жёны чистое юное создание, воспитанное в строгости монахинями-урсулинками. Анжелика отдавалась ласкам неизвестного негодяя. Он отметил её своей печатью! Она произвела на свет его ребёнка. А сколько холодного равнодушия проявляла по отношению к нему, супругу, после их свадьбы. Не было даже обмена флюидами, как бывало, когда он завоёвывал других женщин.       Как только Жоффрей пытался представить противника, его пальцы непроизвольно сжимались от негодования. С каким бы наслаждением он проткнул бы распутника клинком, оборвав его жалкую жизнь. Но, неужели он, преодолевший столько невзгод, посвятит свою жизнь мести? Нет, внутренняя суровая дисциплина не позволит ему потерять себя. Ответственность за жизнь Анжелики и свою собственную не даст ему опустить руки и поможет принять единственно правильное решение.       Лишь под утро, после долгих размышлений и сомнений, он наконец пришёл к непростому решению. И это решение казалось ему единственно верным…       Наскоро позавтракав, он уверенным, почти размашистым шагом вошёл в комнату жены.       — Вас можно поздравить! — произнёс он с улыбкой, которая на мгновение придала его лицу обманчивую мягкость, почти доброту. Он мельком взглянул на ребёнка, которого Анжелика держала на руках.       Это был крошечный младенец с шафрановым личиком, завёрнутый в белоснежную пелёнку и тёплое вязаное одеяльце. Крохотное создание недовольно кряхтело, морщило личико и растягивало губки, будто собиралось заплакать. Анжелика нежно провела пальцем по крошечной щёчке младенца, а затем медленно, почти неохотно, перевела взгляд на мужа. Её глаза были полны тревоги, а пальцы невольно крепче сжали края одеяльца.       Жоффрей придвинул кресло к кровати и неспешно устроился в нём, скрестив руки на груди.       — Вот вы и насторожились! — произнёс он, заметив, как молодая женщина застыла в напряжённом ожидании. — Не пугайтесь и согласитесь, что нам следует разобраться в сложившейся ситуации.       Вздохнув, он выдержал короткую паузу, словно взвешивая каждое слово, а затем заговорил уже твёрдым, уверенным тоном:       — Мы связаны перед Богом, я несу за вас ответственность. У меня нет желания наказать вас за ваш вероломный поступок. Поверьте, у меня нет дурных намерений и относительно вашего ребёнка. Он ни в чём не виноват...       Анжелика, слушая мужа, не могла оторвать взгляда от его лица, обезображенного глубокими шрамами. В этот миг она вдруг остро ощутила, как сильно боится его — и в то же время испытывает странное, необъяснимое облегчение.       — Но вы солгали мне, сударыня! — сказал он холодным, непререкаемым тоном. — Я мог бы понять вас, если бы вы нашли в себе мужество довериться мне. Мне даже интересно, как вы с Марго собирались скрыть от меня рождение ребёнка? Поразительная самонадеянность!       Граф де Пейрак откинулся на спинку кресла, усмехнулся и покачал головой. Анжелика невольно вздрогнула, заметив, как язвительная усмешка удивительным образом преобразила его лицо: шрамы стали ещё заметнее, а черты исказились, придавая ему вид кривляющегося уродливого паяца.       — Нет необходимости произносить имя отца вашего ребёнка, — продолжил он, и его взгляд на мгновение стал жёстким. — Судя по срокам, всё произошло до нашей свадьбы. В этом нет никаких сомнений.       Он нахмурился, провёл рукой по лбу, словно отгоняя неприятные мысли, и покачал головой.       — Я не хочу даже думать о том, насколько глубоки чувства, которые вы испытываете к этому мужчине, — Жоффрей бросил на Анжелику короткий взгляд, в котором уже не было прежнего гнева и злого блеска. В нём читалась скорее горькая усталость.       — Вы останетесь в этом доме до конца лета, — произнёс он. — Я вернусь за вами… — Жоффрей неожиданно замолчал, внимательно рассматривая Анжелику, и, выдержав долгую паузу, договорил: — У меня нет желания принуждать вас. Ещё раз повторюсь: для меня насилие над женщиной неприемлемо. Однако согласитесь, что со временем у меня может появиться желание, вполне естественное для мужа, разделить с вами брачное ложе. Дорогая, я тоже, очевидно, буду рад рождению наследника. Должен признать, что у вас неплохо получается производить на свет младенцев.       Граф де Пейрак усмехнулся и слегка наклонился к ребёнку:       — Дайте-ка мне рассмотреть как следует вашего пирата.       Анжелика не шелохнулась. Её сердце забилось чаще, а в горле встал ком.       — Почему пират? — спросила она растерянным, почти дрожащим голосом.       — Вот вы с какой любовью разглядываете его! — Жоффрей снисходительно улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что‑то ещё — то ли горечь, то ли ревность. — Он похитил у меня вас! А чем он заслужил это? Да ничем, чёрт возьми!..       — Да перестаньте вы слёзы лить, — добавил он мягче, заметив, как задрожали её губы.

***

      Осень в сентябре подступила незаметно. Она разредила пышный убор полей и лесов, окрасив их в золотисто‑багровые тона, и сорвала лепестки с цветов, устилая тропы пёстрым ковром. Лето, словно притомившаяся красавица после бала, сбросило праздничное одеяние, уступая место сдержанной осени — в приглушённых охристых, коричневых и сочных бордовых тонах. В воздухе витал тонкий аромат опавшей листвы и влажной земли, а утренний туман, словно вуаль, окутывал окрестности, придавая им сказочное очарование.       Ранним утром в конце сентября к предместьям Парижа приближался кортеж графа де Пейрака. Он состоял из двух изящных карет, украшенных фамильными гербами, и нескольких тяжёлых повозок, гружённых багажом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь поредевшую листву, играли бликами на полированных бортах экипажей, а колёса мягко шуршали по усыпанной листьями дороге.       Графа де Пейрака и его жену сопровождали не только лакеи и служанки, но и камеристка Марго, а также Тереза — компаньонка графини де Пейрак с шестимесячным сыном.       Анжелика настолько сильно привязалась к маленькому Арману — сыну своей камеристки, — что, когда это было возможно, всегда брала его в свою карету. Голубоглазому малышу с пухлыми щёчками, напоминавшими спелые яблоки, очень нравилось путешествовать в экипаже графа де Пейрака. Он с восторгом играл с красивым черепаховым гребнем, маленьким зеркальцем, часами и изящной бонбоньеркой, которые висели на корсаже Анжелики. Молодая женщина, занимаясь мальчиком, улыбалась, а иногда заливалась беззаботным смехом. Граф наблюдал за ними со снисходительной улыбкой.       Но в это утро внимание малыша привлекла великолепная шевелюра Жоффрея — густые, слегка вьющиеся волосы, способные соперничать с лучшими парижскими париками. Арман неожиданно воинственно вскрикнул и потянулся к голове графа де Пейрака, всем своим крепким тельцем демонстрируя решимость захватчика. Вцепившись крошечными пальчиками в локоны, он с поразительной для своего возраста настойчивостью попытался притянуть их к себе. В мальчике уже угадывался будущий солдат: упрямый подбородок, сосредоточенный взгляд и хватка, достойная взрослого. Анжелике с трудом удалось раскрыть его ладошки, ласково шепча что‑то успокаивающее. Маленький захватчик нахмурил светлые брови и надул губки — он явно был недоволен результатом.       Впрочем, через несколько минут у непоседы появились более насущные заботы. Утром он хорошо позавтракал и с аппетитом съел свою кашку, а теперь, наморщив лоб и сложив красивые губки в трубочку, неожиданно затих, уставившись в окно с видом глубочайшей задумчивости.       — Мадам, что он собирается сделать? — наморщив лоб и принюхиваясь, подозрительно спросил граф де Пейрак, бросив взгляд на притихшего мальчика.       Анжелика молча рассмеялась, прикрыв рот ладонью, а её глаза искрились весельем.       — Стойте! — неожиданно крикнул Жоффрей форейтору, резко открывая дверцу кареты.       Дремавшие в следовавшем за каретой графа экипаже Марго и Тереза вздрогнули от неожиданности, когда дверца распахнулась с лёгким скрипом. Утренний ветерок, пахнущий опавшей листвой, ворвался внутрь, взъерошив их причёски.       — Тереза, Марго, займитесь ребёнком, — приказал граф де Пейрак, передавая им вполне довольного и улыбающегося мальчика, чьи глазки снова заблестели от любопытства.       Анжелика мягко погладила руку Жоффрея, когда он устроился рядом с ней на мягких подушках. Его лицо, ещё минуту назад омрачённое досадой, постепенно смягчилось — на губах заиграла едва уловимая насмешливая улыбка.       Перед путешествием между супругами произошло то, что должно было случиться ещё год назад, — их первая близость. Однако вместо ожидаемого сближения она принесла обоим горькое разочарование. Жоффрей, привыкший к лёгким победам и искушённый в искусстве обольщения, изо всех сил старался пробудить в юной жене ответное чувство. Он был нежен и внимателен, угадывал малейшие оттенки её настроения — но всё напрасно. Тело юной супруги оставалось безучастным, словно скованным невидимой преградой.       Анжелика искренне ценила благородство и доброту супруга. Но, несмотря на все его усилия, любовь так и не пробудилась в её сердце — лишь тёплое чувство благодарности.       Тем не менее Жоффрей не терял надежды. В глубине души он верил: однажды ему удастся растопить этот лёд, пробудить в Анжелике настоящую страсть. И потому, глядя на её задумчивый профиль в мягком свете утра, он едва заметно улыбнулся — не победной улыбкой завоевателя, а тихой, терпеливой улыбкой человека, готового ждать столько, сколько потребуется.