Сын

             С каждым шагом, приближающим Анжелику к парадным дверям отеля Ботрэй, её всё больше охватывали мысли о Жоффрее и Армане, о прежней жизни, которая была у неё до встречи с Филиппом в этот день. Она изменила мужу! Возможно, он ещё не вернулся из поездки, и ей не придётся именно сегодня столкнуться с ним лицом к лицу. Хватит ли у неё смелости посмотреть ему в глаза?       Самым постыдным было то, что она не сразу почувствовала угрызения совести, а во время свидания даже не вспомнила о Жоффрее — эта мысль теперь жгла её изнутри, словно раскалённое железо. Накатила волна жгучего стыда. В груди разрасталась тяжёлая, давящая пустота. Перед глазами вставал образ Жоффрея: его тёплая улыбка, заботливый взгляд… Как она могла так легко предать всё, что их связывало?       Сердце Анжелики сжималось от боли: она представляла, как граф де Пейрак узнает правду. В его глазах вместо любви отразится лишь гнев, презрение и разочарование.       «Что я наделала?» — мысленно повторяла она снова и снова. Теперь она отчаянно желала повернуть время вспять — хотя бы на один день, чтобы избежать роковой встречи с Филиппом в монастырском саду.              Остановившись у дверей отеля, она сначала застыла в нерешительности, а затем, глубоко вдохнув, вошла в дверь, открытую служанкой.       — С Арманом что-то неладное, — встревоженно прошептала Марго, как только Анжелика переступила порог дома. В глазах камеристки читалась неподдельная тревога. — И Тереза сокрушалась, что он ночью почти не спал — всё метался во сне…       Анжелика замерла на мгновение, ощущая, как внутри что‑то сжалось. Развязав ленты тяжёлого плаща, она сбросила его на руки подбежавшей служанки и быстрым шагом направилась в комнату мальчика, пытаясь сдержать нарастающую тревогу.       — Марго, господин граф вернулся? — бросила она через плечо.       Камеристка, догнав её у самой двери, отрицательно покачала головой.       Арман ползал по мягкому ковру с серебряной погремушкой в крошечной ручке. Его всегда ясные глаза казались немного тусклыми, а щёки — бледнее обычного. Увидев Анжелику, он отбросил игрушку в сторону — та звонко покатилась по полу — и, улыбаясь, протянул к ней ручки.       Подхватив мальчика на руки, Анжелика прижала его к груди. Затем, немного отстранившись, внимательно осмотрела его, осторожно потрогала лобик и, сглотнув подступивший к горлу ком, распорядилась:       — Приготовьте мне постель в детской. Я останусь здесь на ночь.       Перед сном ребёнок наотрез отказался от еды, отвернув личико от тарелки с тёплым бульоном. Анжелике с огромным трудом удалось уговорить плачущего мальчика сделать несколько глотков тёплого козьего молока — он всхлипывал, морщил носик, но, подчинившись её ласковым уговорам, всё же сделал пару глотков.       Ночью мальчик то впадал в забытье, то просыпался и заливался пронзительным плачем. Анжелику постепенно охватил нарастающий страх потерять его, сжимающий тисками сердце, заставляя вскакивать с постели и бросаться к кроватке. Она гладила Армана по спинке, шептала успокаивающие слова, укачивала на руках — но тревога не уходила, лишь разрасталась, заполняя каждую клеточку её души.       Граф де Пейрак узнал о болезни мальчика от Марго, встретившей его на пороге отеля, и нашёл Анжелику в кресле у кроватки ребёнка.       — Как малыш? — спросил он вполголоса, приподнимая её руку и целуя дрогнувшие пальцы. В его голосе звучала неподдельная тревога, а взгляд, брошенный на бледное личико мальчика, был полон сострадания.       — Жар… — едва слышно ответила Анжелика. Её глаза, покрасневшие после бессонной ночи, наполнились слезами.       Лишь на третий день на тельце ребёнка появилась испарина — первые признаки того, что он на пути к выздоровлению. Малыш слабо улыбнулся, когда Анжелика поднесла к его губам чашку с тёплым молоком, и с удовольствием сделал несколько глотков. Его худенькие пальчики неуверенно обхватили край чашки, а на щеках проступил едва заметный румянец.       После того как Анжелика переодела его в чистую сорочку, он быстро заснул — дыхание стало ровнее, а похудевшее личико, ещё недавно искажённое страданием, расслабилось и обрело почти безмятежное выражение.       Устроившись в кресле у кроватки, Анжелика некоторое время ещё бездумно смотрела на колеблющееся пламя свечи на невысоком столике рядом с кроваткой. Мерное подрагивание огонька завораживало: то он вспыхивал ярче, отбрасывая причудливые тени на стену, то почти затухал, оставляя комнату в полумраке. В воздухе витал тонкий аромат воска. Постепенно сонное оцепенение охватило молодую женщину. Веки отяжелели, спина затекла от долгого сидения в одной позе, но Анжелика не решалась пошевелиться — боялась нарушить хрупкую тишину, в которой наконец-то спокойно дышал малыш. Мысли путались, смешиваясь с обрывками молитв и благодарностей судьбе. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что теперь всё будет хорошо, — и с этой мыслью она незаметно для себя погрузилась в глубокий сон.       Проснувшись, Анжелика растерянно огляделась по сторонам, пытаясь собрать разрозненные обрывки воспоминаний. Она не помнила, как оказалась в постели. Её взгляд с удивлением остановился на Жоффрее, который сидел в кресле рядом с детской кроваткой и спал, откинув голову на высокую спинку. Его белоснежная рубашка белым пятном выделялась в полумраке комнаты, освещённой лишь робким светом догоравшей свечи. Тени играли на его лице, подчёркивая усталость, которую он обычно так умело скрывал. Осторожно, стараясь не шуметь, Анжелика подошла к нему и заглянула в кроватку.       Арман крепко спал, укрытый лёгким одеяльцем. Его дыхание казалось ровным и спокойным, а щёки больше не пылали лихорадочным жаром. В груди у Анжелики словно тугой узел, стягивавший сердце последние дни, наконец развязался. Она коснулась губами влажного и прохладного лобика. Вздохнув с облегчением, взглянула на спящего мужа и молча заплакала — слёзы лились сами собой, освобождая её от скопившегося страха и тревоги.       Шорох её юбок разбудил Жоффрея. Он вздрогнул, открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя, а затем поднялся, притянул Анжелику к себе и, ласково погладив по спине, снисходительным тоном, улыбаясь, произнёс:       — Ну‑ну, утрите ваши слёзы! Вы не могли не заметить, что Арману значительно лучше.        Интонации в его голосе были настолько уверенными, полными тихой силы, что Анжелика невольно улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как её собственное беспокойство тает.       — Дети иногда болеют, — произнёс граф невозмутимо, обнимая молодую женщину за плечи. — Не стоит каждый раз впадать в отчаяние и воспринимать это так трагично. Поверьте мне, через несколько дней ваш маленький пират будет совершенно здоров.       Он немного отстранился, расправляя затекшие плечи, и заверил с ободряющей улыбкой:       — Он ещё всех нас переживёт!       И, укоризненно качая головой, добавил, осторожно вытирая большим пальцем слезу с щеки Анжелики:       — А вы только взгляните на себя со стороны. Ваши прекрасные глаза покраснели после бессонных ночей, появились фиолетовые тени под ними. От вашего золотистого румянца не осталось и следа… Но приходится признать, что даже сейчас вы прекрасны. Хотя ваша усталость и тревога так очевидны.       Когда Анжелика вечером вошла в комнату Жоффрея, он с книгой в руках сидел в кресле у камина. Пламя играло бликами на его задумчивом лице, подчёркивая глубокие шрамы — следы пережитых испытаний. Три бронзовых атланта на высоком канделябре из потемневшей бронзы держали в руках восковые свечи, освещая пространство рядом с камином тёплым, мерцающим светом. В воздухе витал тонкий аромат воска и едва уловимый запах дровяного дыма.       Не проронив ни слова, Анжелика опустилась на ковёр рядом с Жоффреем и прижалась головой к его ногам. Опустив ладонь на её голову, он молча улыбнулся, но в его глазах мелькнуло беспокойство. Изогнутая тень кресла закрыла склонённое лицо Анжелики, словно отделяя её от остального мира.       — Как мальчик? — голос Жоффрея прозвучал мягко, почти нежно.       — С ним всё хорошо, — Анжелика подняла голову и бросила на мужа быстрый взгляд. После небольшой паузы, уже глядя на огонь в камине, она неожиданно заявила:       — Жоффрей, я хочу вернуться в нашу Тулузу! — её голос прозвучал сдержанно и отчуждённо, но в нём угадывалась внутренняя борьба, будто каждое слово давалось с огромным трудом.       — Анжелика, я был уверен, что вы наслаждаетесь жизнью в Париже, — произнёс он с лёгким замешательством после небольшой паузы. В его голосе прозвучала растерянность. — Всего лишь неделю назад вы с такой горячностью уверяли меня, что жизнь в столице пришлась вам по вкусу. Что стало причиной столь резких перемен в ваших настроениях и желаниях? Что произошло в те дни, когда меня не было рядом с вами?       Он взглянул на непроницаемое, упрямое лицо Анжелики. Она отвела взгляд и опустила голову, сжимая пальцами край платья — на тонких пальцах побелели суставы. С досадой Жоффрей покачал головой. В этом движении читалось бессилие человека, столкнувшегося с невидимой стеной.       — Не хотите рассказать мне? Возможно, я не уделяю вам должного внимания? Тогда мне нет оправдания! Дорогая моя, я обещаю, что постараюсь исправиться…       — Я хочу вернуться в Тулузу! — повторила Анжелика глухим от напряжения голосом, перебивая его.       Отложив книгу на столик, Жоффрей взял её за подбородок, приподнял голову и некоторое время молча разглядывал бледное и осунувшееся лицо с тенями под глазами. Губы молодой женщины задрожали.       — Не стоит искать логику в женских причудах, — нарушил он затянувшееся молчание. И сразу же с озабоченным видом добавил:       — У меня остались незавершённые дела в Париже. После Рождества, моя дорогая, мы вернёмся к нашему разговору. Через неделю у меня намечается поездка в Руан. Постараюсь вернуться, как только позволят обстоятельства.       На бледных губах Анжелики появилась лёгкая улыбка — горькая, полная невысказанных слов. Бросив короткий взгляд на мужа, в котором читалась растерянность, она поднялась и направилась к выходу тихими, почти неслышными шагами.       Через день супруги отправились на модный литературный вечер к известному сатирику Полю Скаррону. Заманчивое приглашение прислала Франсуаза Скаррон, с которой графиня де Пейрак познакомилась в салоне Нинон Ланкло.       Франсуаза была приятной собеседницей, могла поддержать разговор на любую тему и не любила сплетничать. В её словах Анжелика не замечала утончённого злословия, привычного в салонах парижских жеманниц. Напротив, Франсуаза умела слушать с неподдельным вниманием, а её замечания всегда были деликатны и умны.       Граф и графиня де Пейрак вошли в большую и светлую гостиную, где уже собралось шумное многочисленное общество. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь высокие окна, золотя пылинки, кружащиеся в воздухе, и отбрасывая длинные тени на паркетный пол, выложенный замысловатым узором.       Среди гостей Анжелика увидела обворожительного маркиза Вилларсо — тот, склонившись к куртизанке Нинон де Ланкло, шептал ей что‑то на ухо, отчего дама заливалась мелодичным смехом и кокетливо обмахивалась веером с перьями павлина. Рядом аббат Буаробер, в своей неизменной чёрной сутане, оживлённо спорил с двумя аристократами о тонкостях богословия. Это был давний друг четы Скаррон, человек острого ума и не менее острого языка.       Гости сатирика оживлённо обсуждали новую комедию «Принц‑корсар» — последнее творение Скаррона. В воздухе витали ароматы терпких духов, воска от горящих свечей и лёгкого винного букета. Отрывки из пьесы читал сам автор, сидя в глубоком кресле у камина, украшенного лепниной. Он сопровождал чтение остроумными репликами и шутливыми дополнениями, которые тут же вызывали взрывы смеха, переходящие в аплодисменты. Кто‑то из гостей, не сдержавшись, вытирал слёзы от хохота, другой подхватывал особенно удачную фразу и повторял её, заставляя окружающих смеяться ещё громче.       Вид тяжело больного сатирика поразил Анжелику. Несмотря на измождённый облик и бледность, в его глазах светился живой, умный, цепкий ум. При малейших движениях он едва заметно морщился, вероятно, испытывая сильную боль, — было видно, как он сжимает подлокотники кресла, чтобы сдержать гримасу. Но стоило ему произнести очередную остроту, как лицо озарялось юношеским задором, а глаза вспыхивали жизнерадостным огнём. Он следил за выражениями лиц гостей, упивался их реакцией, впитывал волны восхищения и веселья, словно черпал в этом силы. Казалось, что недуг отступает перед неукротимой силой духа и таланта.       Франсуаза в течение вечера угадывала желания мужа — порой едва заметный жест, лёгкое движение бровей или затянувшуюся паузу она мгновенно считывала и реагировала так, словно читала мысли. Её чуткость казалась почти сверхъестественной, а внимание — искренним и бережным, без тени притворства или угодливости.       Духовная связь этой, безусловно, самой необычной супружеской пары Парижа была очевидной для всех. В залах роскошных салонов, где рассуждали о моде и политике, а веера скрывали улыбки и насмешки, гости часто вспоминали Скаррона и его жену. Из этих пересудов столичных жеманниц Анжелика узнала, что бесприданница д’Обинье, внучка одного из друзей Генриха IV, вышла замуж за калеку, чтобы избавиться от опеки деспотичной родственницы. Говорили, что тётушка держала её в строгости, ограничивала в общении, запрещала выезжать в свет. Молодая девушка обрекла себя на двусмысленный брак, в котором настоящие супружеские отношения отсутствовали с первого дня. Светские львицы, перешёптываясь за веерами, намекали на формальность союза, искали скрытые мотивы и тайные связи. Но Франсуаза держалась с удивительным достоинством и тактом. Она не оправдывалась, не пыталась доказать что‑либо, а просто исполняла роль жены. Её спокойствие и благородство невольно вызывали уважение даже у тех, кто поначалу относился к ней с предубеждением.       Непринуждённая обстановка вечера, пикантные и насмешливые фразы любителей острого слова и поэзии оставили в памяти Анжелики самые приятные воспоминания — словно послевкусие изысканного вина, согревающее душу даже спустя время.       По пути в отель Ботрэй Жоффрей рассказал ей всё, что знал о Скарроне. В его голосе прозвучала лёгкая ирония, когда он вспомнил несколько строк из «мазаринад», сочинённых поэтом во время бурных волнений Фронды и даже продекламировал пару строф — с нарочито торжественными интонациями.              О, доблестный кардинал, ваша сила не знает границ,       Вы покоряете сердца королев, минуя любые преграды …              Сатирик остроумно высмеивал любовную связь королевы и итальянца, шутливо воздавая почести мужской силе кардинала — и делал это с таким виртуозным изяществом, что даже оскорбление превращалось в своего рода комплимент. Его стихи, полные двусмысленностей и тонких намёков, мгновенно расходились по Парижу, передаваясь из уст в уста.       Разгневанная регентша, обнаружив листок с возмутительными стихами в своей спальне (по слухам, кто‑то из придворных недоброжелателей подбросил его прямо на подушку), пришла в ярость. Она тут же приказала лишить Скаррона пенсии — его единственного источника дохода, который и без того был весьма скуден. Поэт в одночасье оказался на грани нищеты, вынужденный экономить на самом необходимом. И только благодаря энергичному заступничеству влиятельных друзей — среди которых, как поговаривали, были и несколько высокопоставленных дам, тайно восхищавшихся смелостью сатирика, — удалось вернуть бедняге его небольшую пенсию.       Анжелика слушала мужа, то и дело покачивая головой. Она отлично понимала, что за внешней лёгкостью подобных стихов скрывается немалое мужество сочинителя — и немалая опасность для него.       Последний вечер перед отъездом Жоффрея в Руан супруги решили провести в уютной гостиной своего отеля «Ботрэй». Мягкий свет свечей отбрасывал трепетные тени на стены. За окнами шелестел осенний дождь, монотонно стуча по черепичным крышам Парижа. Поздняя осень окутала город промозглой дымкой: воздух был сырым и холодным, с лёгким привкусом дыма из каминных труб, смешивавшимся с едва уловимым ароматом увядающих листьев. Время от времени порывы ветра бросали в стёкла горсти дождевых капель, а где‑то вдалеке глухо звучали колокола парижских церквей — их мерные удары тонули в шуме дождя и завывании ветра. В окне, сквозь серую пелену, смутно проступали силуэты старинных домов с крутыми крышами и узкими фронтонами, их каменные фасады потемнели от влаги и времени. Внутри же гостиной было тепло и уютно: в камине потрескивали поленья, бросая рыжие отблески на гобелены и резную мебель. Аромат горячего вина с пряностями витал в воздухе.       Анжелика прильнула к мужу, опустив голову ему на плечо. Тепло его тела успокаивало. Жоффрей, улыбаясь, поднял руку Анжелики и, перевернув её ладонью вверх, поцеловал. От этого прикосновения тёплых губ к нежной коже ладони по телу Анжелики пробежал трепет. В смятении, как бы невзначай, она отняла руку, стараясь скрыть дрожь пальцев. Взгляд невольно скользнул к язычкам свечей: они колебались, словно отражая её внутреннюю борьбу.        «Я люблю Филиппа, но и нежная ласка Жоффрея волнует меня», — от этой мысли сердце забилось сильнее; кровь прилила к щекам. Анжелика поспешно опустила ресницы, не желая, чтобы муж прочёл в её глазах эту смутную бурю чувств.       Чтобы хоть как‑то отвлечься от своих мыслей, она попросила:       — Расскажите мне о своей семье, Жоффрей, о своём детстве. Мне так хочется узнать вас ближе — не блистательного графа де Пейрака, которого все видят, а мальчика, которым он был когда‑то.       Жоффрей чуть заметно улыбнулся, в его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти ностальгическое. Обняв жену за талию, он заговорил о своей матери — умной, решительной и свободной от предрассудков женщине. Рассказал, как она вынесла его, трехлетнего малыша, искалеченного в схватке между католиками и гугенотами, на солнечную террасу и запретила врачам приближаться к нему. Она не сомневалась, что своим лечением они только уморят сына.       — Я всем обязан моей матери: жизнью, здоровьем, способностью ходить, пусть и прихрамывая, — с легкой грустью и нежностью рассказывал Жоффрей. — Как младший сын, я не мог наследовать после отца и в шестнадцать лет с одной лишь сотней экю в кошельке устремился навстречу приключениям, шагнув на корабль, идущий в дальние страны. Не сомневаясь в любви матери, чувствовал незримую связь между нами. Но должен, к своему стыду, признаться, что за все годы странствий мне ни разу не пришло в голову послать весточку в Тулузу. А ведь я покинул матушку, причинив ей боль. Но так уж устроено в жизни, что наибольшие страдания, как и счастье, мы переживаем благодаря самым близким. А когда я вернулся в Тулузу после странствий и учебы в Монпелье, родители и старший брат ушли из жизни, да и меня никто не ждал. Кредиторы делили наши родовые земли. Опустевший особняк графов Тулузских превращался в развалины. Мне удалось выкупить всё, что принадлежало моей семье несколько веков. Вы не могли не заметить, дорогая, что я не стремлюсь бывать при дворе и не получаю от короля денежного содержания. Четверть налогов в Лангедоке, пополняющих королевскую казну, плачу исправно. Всегда нахожу в работе удовольствие, которое мне не может дать ничто другое.       — Вы волшебник, Жоффрей?! — не спрашивая, а скорее утверждая, воскликнула Анжелика. — В Тулузе ходят слухи, что вы обнаружили философский камень, раскрыли секрет Соломона — тайну получения золота с помощью магии, а свинец превращаете в золотые слитки. Самые непримиримые утверждают, что хромой сеньор продал душу дьяволу.       — Нет, Анжелика, я не волшебник, не дьявол и не исчадие ада, — Жоффрей, откинувшись на спинку дивана, приглушённо рассмеялся. — Вы очаровательны в своем неведении, моя дорогая! Так знайте, мои тайны не принадлежат магии. Природа наделила меня некоторыми талантами. Но главное, больше всего я желал учиться. Жаждал познать науки, языки. Любую возможность использовал, чтобы изучить окружающий мир и всё неизведанное вокруг нас.       Жоффрей, притянув Анжелику к себе, поцеловал в висок.       — И женское сердце, — воскликнул он шутливо.       Анжелика вздрогнула и опустила в замешательстве голову.       На следующий день после отъезда Жоффрея в Руан Анжелика решила встретиться с Филиппом и рассказать ему о сыне. Через посыльного она назначила встречу в Тюильри до полудня, полагая, что если даже их и увидят вместе — в совместной прогулке родственников нет ничего предосудительного и странного, хотя укромные уголки Тюильри давно стали излюбленными местами для влюблённых, желающих укрыться от нескромных взглядов и назойливого любопытства.       К счастью, среди редких прохожих Анжелика не встретила знакомых, друзей. Утро выдалось прохладным, и большинство парижан ещё не выбрались из тёплых постелей, оставив парк во власти первых солнечных лучей и редких ранних посетителей.       У беседки еще издали она различила статную и высокую фигуру маркиза дю Плесси в плаще и серой широкополой шляпе. Его отведённая назад рука в перчатке лежала на эфесе шпаги. Он стоял, небрежно облокотившись на подножие мраморной статуи, но даже в этой расслабленной позе чувствовалась скрытая энергия. Серый бархат плаща выгодно оттенял светлую кожу лица, а поля шляпы бросали лёгкую тень, подчёркивая игру света и тени на безупречных чертах. Лёгкая улыбка, тронувшая губы при виде Анжелики, смягчила суровость облика Филиппа.       — Вы так внезапно исчезли после нашей встречи! — пристальный взгляд маркиза остановился на бледном и похудевшем лице Анжелики, задержавшись на тенях под глазами. — Что произошло?       — Филипп, сегодня вы должны меня выслушать, — не ответив на вопрос, молодая женщина схватила его за руку и потянула за беседку, где ветви большого платана создали укромный уголок, надёжно укрытый от посторонних глаз. Пальцы Анжелики слегка дрожали, а дыхание сбивалось.       — Нам не удалось поговорить при нашей встрече, — заговорила она и запнулась, нервно сжимая и разжимая пальцы. Она так боялась холодного равнодушия, ледяной отчуждённости Филиппа, что, собравшись с духом, последующие слова произнесла уже быстро, не отрывая глаз от его лица, ловя малейшие изменения в выражении:       — У вас есть сын, Филипп!       И, облегчённо вздохнув, после небольшой паузы, во время которой воздух, казалось, сгустился от напряжения, уже спокойнее договорила:       — Он родился ещё в марте, в маленьком домике в Пиренеях…       Широко распахнутые глаза и удивлённо приподнятые брови Филиппа не оставили сомнений: сказанное ошеломило его до глубины души. Он замер, казалось, что даже его дыхание остановилось. В глазах читалась целая буря эмоций: шок, недоверие, растерянность, а где‑то глубоко — проблеск чего‑то ещё не осознанного.       — Где он? — растерянно спросил он, ещё не зная, как отнестись к новости, поразившей его до самого сердца. Голос прозвучал хрипло, непривычно тихо.       — Он живёт с нами, — спокойным тоном ответила Анжелика. Она стянула перчатки и, не удержавшись, нежным движением обхватила ладонями лицо маркиза, вглядываясь в глаза, пытаясь прочесть в них хоть намёк на то, что он чувствует.              — Он такой чудесный, Филипп. У него ваши глаза. Все уверены, что он сын моей компаньонки Терезы. Надеюсь, что правду о его рождении знают только три человека.       Наступило неловкое молчание. Филипп, очевидно, уже справился с первым потрясением — дыхание выровнялось, взгляд стал более осмысленным. Он осторожно накрыл руки Анжелики своими, слегка сжал, всё ещё не находя слов.       — Филипп, у вас очень красивый сын! — с неожиданной горячностью воскликнула Анжелика.       — У меня есть сын, — медленно произнёс он, прижимая руки Анжелики к своей груди и сжимая её тонкие пальцы. — Но как же ваш муж? — хотя его лицо казалось невозмутимым, Анжелика уловила беспокойство в его голосе. — Не думаю, что он в восторге от присутствия незаконнорожденного ребёнка в своем доме.       Анжелика вздохнула, задумалась и некоторое время растерянно смотрела на Филиппа.       — Когда я узнала, что у меня будет ребёнок от вас, то почти не сомневалась, что меня ждёт наказание за мой обман, — проговорила она едва слышно. — И когда Жоффрей неожиданно приехал в своё имение именно в тот день, когда родился Арман, я уже смирилась со своей участью. Его великодушие стало для меня полной неожиданностью.       — Вы открылись ему, рассказали о нашей встрече?       — Нет! О нашей встрече в Плесси он не знает! — уверенно проговорила Анжелика. — Но подозреваю, что он всё-таки сделал попытку выяснить, кто отец Армана. Мы никогда не говорим об этом.       — Черт возьми, у меня есть сын! — воскликнул Филипп и тут же нахмурил брови, и покачал головой. — Дорогая моя, думаю, вам пришлось нелегко. Хотел бы я его увидеть, если это возможно.       — Да, я постараюсь это устроить, — уверенно пообещала Анжелика. — Филипп, он так похож на вас, и вы в этом сможете убедиться, — ласкающим движением она провела по его руке.       — Но это не все, что я хотела вам сказать сегодня. У нас больше не будет встреч наедине!       Анжелика не отвела взгляд, когда глаза маркиза дю Плесси неверяще и с изумлением уставились на неё.       — Выслушайте меня, постарайтесь понять и принять это. Я люблю вас! Вы не должны сомневаться в этом. Но я не стану вашей любовницей. Поверьте, мне нелегко далось это решение, и у меня было достаточно времени для размышлений. Граф де Пейрак — великодушный и благородный человек. Бесчестно обманывать его!       — Анжелика, о чем вы? — неверяще перебил её Филипп. — У многих при дворе, да и у всех, кого вы встретили у Нинон Ланкло, есть любовники или любовницы. Изменяют своим жёнам или мужьям только для того, чтобы разнообразить свою жизнь, и не испытывают при этом ни малейших угрызений совести.       Анжелика, бросив короткий взгляд на Филиппа, заметила, как он язвительно усмехнулся.       — Знайте, супружескую верность при дворе считают даже странной! А мы любим друг друга! Вы вышли замуж по принуждению.....       — Филипп, я не передумаю, — со вздохом перебила его Анжелика. И уверенно добавила:       — Стоило мне только представить, что какая-то случайность разрушит вашу жизнь и жизнь Жоффрея, меня охватывал такой ужас… Я люблю вас, но мне также дорог и Жоффрей. Поверьте, мне очень тяжело. Я хочу покинуть Париж. Возможно, вдали от вас я найду в себе силы, чтобы жить дальше. Но мысль о том, что вы находитесь в одном городе со мной, а я не могу обнять вас, поцеловать, пока для меня невыносима…       Они молча вышли на аллею и медленно направились в глубь парка, где царила особая, почти волшебная атмосфера поздней осени. Деревья ветвями тянулись к небу, словно пытались ухватить последние отблески дневного света. На ветках трепетали сухие листья — остатки былой пышности. Под ногами раскинулся пёстрый ковёр из опавшей листвы: бурой, жёлтой, ржаво‑красной — он мягко шуршал при каждом шаге. Сплошная пелена серых туч на низком небе казалась почти осязаемой, будто вот‑вот коснётся верхушек деревьев. Изредка между облаками проглядывали клочья бледно‑голубого неба, но это были лишь краткие мгновения — тучи быстро смыкались вновь. Тишину нарушало лишь редкое карканье ворон да шорох листьев, гонимых ветром вдоль дорожек.       Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Анжелика спросила Филиппа о его дальнейших планах. Однако он, казалось, даже не услышал её.       — Вы не похожи на других женщин, — произнёс он после долгой неловкой паузы, машинально поправляя выбившийся из-под капюшона локон её волос. — Сегодня я принимаю ваш выбор, но не откажусь от вас.       И добавил уже более миролюбиво:       — Я буду ждать!       Анжелика промолчала. Она не сомневалась, что Филипп сдержит своё слово.       — Моя мать считает, что мне следует жениться, — с пренебрежительной улыбкой сказал он. — Её единственное условие: у моей невесты должно быть солидное приданое.       — Дорогой мой, безусловно, она права. Вам необходима семья!       — Вы ошибаетесь! — Филипп, остановившись, резко развернулся к Анжелике и пристально взглянул на неё, усмехаясь. Она смутилась и опустила голову.       — Через несколько дней я отправлюсь в Плесси. Весной я должен вернуться в расположение армии, но перед отъездом я хочу увидеть своего сына.       — Мой муж уехал в Руан и вернётся в Париж только через несколько дней, — сказала Анжелика, схватив его за руку. — Вы увидите Армана уже завтра после полудня. Я напишу письмо отцу, а вы передадите его управляющему Молину в Плесси. Это письмо станет хорошим предлогом для вашего визита к нам.