Сын

      Анжелика положила на небольшой резной столик у камина сложенный в три раза и запечатанный сургучом лист — послание, приготовленное для маркиза дю Плесси‑Бельера, а затем села в одно из двух высоких кресел с резными подлокотниками и протянула ноги в лёгких замшевых туфельках к каминной решётке.       Её домашнее платье из чёрного бархата удивительным образом контрастировало с золотистой кожей лица, разрумяненного жаром огня в камине. Мерцающие блики пламени играли на складках ткани, подчёркивая её глубокий, насыщенный цвет. Анжелика машинально поправила кружевную манжету, украшенную мелкими жемчужинами, и перевела взгляд от полыхающих поленьев, рассыпающих снопы искр, к двум высоким стрельчатым окнам с витражными вставками. Порывы холодного ветра покачивали высокие дубы и платаны, чьи ветви касались стекла. В комнату доносился царапающий звук — это сухие ветки задевали свинцовые переплёты окон. За окнами полыхали багряными и золотистыми всполохами редеющие верхушки крон. Деревья теряли листья. Они кружились в воздухе, то стремительно поднимаясь под натиском ветра, то плавно опускаясь, и укрывали разноцветным ковром тропинки в саду вокруг отеля. Один лист, подхваченный ветром, прилип к стеклу с наружной стороны, словно пытаясь заглянуть внутрь, в этот освещённый огнём мир. Тёплый свет камина разливался по комнате, рисуя пляшущие тени на стенах и придавая всему вокруг золотистое сияние.       Тереза и Арман сидели рядом с Анжеликой на пушистом ковре. Малыш, очень забавный в своём платьице из голубого кретона и белом чепчике из тонкого шанжана, вытянул крепкие ножки. Его щёки раскраснелись, а глаза блестели любопытством. Порывисто размахивая ручками, он то и дело издавал радостные возгласы и внимательно следил за няней, которая, склонив голову, напевала вполголоса весёлую провансальскую песню — её мягкий голос переплетался с треском горящих поленьев.       Анжелика не удержалась от улыбки при очередном громком возгласе мальчика и еще раз бросила придирчивый взгляд на маленький столик, сервированный с изысканной простотой: лёгкие закуски на фаянсовых тарелках, сочные фрукты, выложенные аккуратным полукругом, пирожные с затейливой глазурью и несколько графинов с выдержанными винами из виноградников Бордо. Хрустальные грани переливались в отсветах пламени — янтарное белое и рубиновое красное мерцало, впитав в себя частички огня. Лёгкий аромат ванили и спелых персиков витал в воздухе, смешиваясь с тонким запахом восковых свечей в бронзовом канделябре.              Распахнув тяжёлые дубовые двери, лакей почтительно отступил в сторону, пропуская маркиза дю Плесси в комнату. Анжелика порывисто встала и сделала несколько шагов навстречу гостю. Филипп неспешно вошёл и, сняв широкополую шляпу с изящным страусовым пером, склонил голову в учтивом поклоне, приветствуя дам, и сразу же перевел взгляд на Армана. Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке.       — Тереза, оставьте нас, — сказала Анжелика няне. — Если возникнет необходимость, я вас вызову.       Няня поднялась с ковра и направилась к ребёнку, чтобы взять его на руки.       — Нет‑нет! Арман пусть останется! — поспешно остановила её Анжелика, шагнув вперёд и мягко коснувшись плеча Терезы.       Как только дверь за женщиной тихо щёлкнула, закрываясь, Филипп стремительно подошёл к Анжелике. Улыбаясь уголками губ, коснулся губами её пальцев. Анжелика вздохнула, внимательно рассматривая его. Филипп рядом — и это само по себе вызывало трепет. Она уловила тонкий, чуть сладковатый запах рисовой пудры от его светлого парика, почувствовала тёплое дыхание, донёсшееся до неё. Взгляд невольно скользнул по линиям его лица: лёгкая тень усталости вокруг глаз, упрямая складка у рта.       Даже после объяснения накануне стена между ними была хрупкой, призрачной, словно сотканная паутинка, готовая разорваться от малейшего дуновения ветра. Всё утро, ожидая маркиза дю Плесси, молодая женщина старалась внушить себе, что необходимо сохранить хладнокровие при встрече, и твёрдо решила не встречаться с ним как с любовником — и всё же сердце предательски ёкнуло, когда он вошёл в комнату.       — Присаживайтесь, — предложила она, указывая на кресло напротив. — Здесь будет удобнее.       Но Филипп, скинув плащ и перевязь со шпагой на кресло — металл звякнул о дерево — неожиданно опустился на одно колено на ковёр перед мальчиком и принялся пристально разглядывать малыша.       Анжелику позабавила робость, которую она заметила в Филиппе. Он с шестнадцати лет провёл большую часть своей жизни на полях сражений, видел кровь и смерть, командовал суровыми солдатами — и явно не знал, как вести себя с маленьким ребёнком. Нерешительно протянув руку, он хотел коснуться мягкой щёчки малыша. Арман, не шевелясь, настороженно рассматривал незнакомца. Его большие глаза внимательно изучали Филиппа, а пухлые губки сжались. Вид гостя в нарядном камзоле, очевидно, насторожил его. Мальчик насупился, нижняя губа дрогнула, он собрался заплакать — громкий, обиженный всхлип вот‑вот должен был разорвать тишину.       — Я напугал его? — брови Филиппа взлетели вверх.       — Филипп, он впервые видит вас, — Анжелика звонко рассмеялась. — Это естественно для малыша. Он просто не знает, чего ждать от незнакомого человека.       Она подхватила Армана на руки, поцеловала его румяную щёчку и сжатые пальчики, ласково погладила по спинке. Малыш повеселел, продолжая наблюдать за незнакомцем из‑за плеча матери. Его глаза заблестели, а на лице появилась робкая улыбка. Он протянул ручку в сторону гостя. Филипп замер, потом тихо рассмеялся и осторожно коснулся крошечной ладошки.       — Он так похож на вас, — уверенно произнес он. — Тот же изгиб бровей…       Анжелика улыбнулась, крепче прижимая к себе сына.       — Если присмотреться, в нём есть и кое‑что от отца, — лукаво улыбаясь, заметила она.       В комнате повисла недолгая пауза, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов да едва слышным треском дров в камине. Армана привлёк небольшой медальон из потемневшего золота — он поблёскивал в пальцах Филиппа, подвешенный на изящную цепочку венецианской работы с тончайшим плетением, напоминающим морозные узоры на стекле. Заметив пристальный взгляд Армана, маркиз дю Плесси лёгким щелчком открыл выгравированную вставку, украшенную по краям едва заметным растительным орнаментом. Под ней оказался великолепный миниатюрный портрет светловолосого ребёнка семи‑восьми лет с ясными голубыми глазами и трогательной ямочкой на щеке.       — Я нашел его в столе моей матери в отеле на Фобур-Сент-Антуан. Не припоминаю, чтобы она носила его на себе. Пусть он отныне хранится у вас, как память обо мне.       — Благодарю, Филипп, — растроганно произнесла Анжелика и, не удержавшись, лёгким ласкающим движением провела рукой по его плечу. — Выша матушка, безусловно, нежно любила вас, — высказала она предположение. — Этот медальон дорог ей!       — Вы ошибаетесь, сударыня! — усмехнулся Филипп. — В детстве, насколько я помню, меня почти всегда окружали лакеи, которые не особенно утруждали себя заботами обо мне. А моя мать с увлечением предавалась интригам при дворе, участвовала в заговорах. В её жизни не нашлось для меня места.       «Даже в нашем старом замке, при всей нашей унизительной бедности, я никогда не чувствовала себя забытой и обделенной, — видения из прошлого пронеслись в голове Анжелики. — У меня была Фантина, щедрая на ласку, меня нежно любил отец. Даже мать, которую больше интересовали грядки с морковью и капустой, находила время для ласки, пусть и мимолётной».       Малыш потянулся к незнакомому предмету в руках гостя. Филипп, мягко улыбаясь, протянул медальон Арману — и в мгновение ока изящная вещица оказалась во рту ребёнка.       — Филипп, то, что вы рассказали о маркизе дю Плесси, стало для меня настоящим откровением, — задумчиво произнесла Анжелика, её голос слегка дрогнул. — А что касается господина маркиза… Мы встречались всего лишь пару раз, но у меня сложилось о нём впечатление как о заботливом отце.       Анжелика попыталась отнять у Армана медальон, но малыш крепко ухватился за него крошечными пальчиками. Его личико мгновенно сморщилось, а пухлые губки вытянулись в гримасе недовольства — малышу явно не понравилась бесцеремонность матери. Он громко и протестующе закричал, его голос эхом разнёсся по просторной гостиной, нарушив тишину, царившую в доме. Не в силах успокоить и отвлечь внимание малыша от так понравившейся ему изящной вещицы, Анжелика вздохнула и, бросив беспомощный взгляд на дверь, позвала няню. Через мгновение из соседней комнаты появилась Тереза. Она ловко подхватила малыша на руки, что‑то тихо и ласково нашептывая ему на ухо.       Проводив взглядом няню с малышом на руках — Арман, всхлипывая, крепко удерживал медальон, зажатый в кулачке, — Филипп уселся напротив Анжелики в глубокое кресло у камина. Тени от пламени заиграли на его лице, подчёркивая линию скул и задумчивый взгляд. Он осторожно притянул ладони Анжелики к своим губам и нежно поцеловал вздрагивающие пальцы. Она, ощутив тепло его дыхания, не решилась противиться этой настойчивой ласке — в воздухе повисло что‑то неуловимое, неосязаемое.       — Мой отец утверждал, что шпага и жизнь дворянина принадлежат королю, — невозмутимо произнес Филипп после длительной паузы. — Когда мне исполнилось шестнадцать лет, он купил для меня чин полковника и сформировал на свои деньги полк. Я благодарен ему за это.       Откинувшись на спинку кресла и бросив короткий взгляд на притихшую Анжелику, он заговорил:       — Как паж я сопровождал короля в его поездке к стенам восставшего Бордо, где укрылись принц Конде и его брат Конти. У меня в памяти остался один день. Мы стояли на холме и смотрели на укреплённые стены города. Юный король повернул ко мне залитое слезами лицо и прокричал с яростью, указывая на неприступные стены: «Наступит день, когда я заставлю этих наглецов склонить их вероломные головы и вернуть награбленное!»       Филипп перевёл дыхание и сказал:        — Анжелика, в тот день я решил, что никогда не предам короля, даже если моя мать и мой отец окажутся на стороне его врагов.       Молодая женщина порывисто поднялась и направилась к секретеру. Приготовленный заранее, на нём лежал голубой шарф из шелка с искусной вышивкой серебряными нитями.       — Я вышивала его еще в Тулузе для вас, — произнесла она вполголоса, вручив подарок подошедшему Филиппу. — Пусть он принесет вам удачу. А я стану возносить молитвы и просить Всевышнего сохранить вашу жизнь.       Легким касанием она провела по щеке Филиппа и, чтобы как-то справиться с охватившим её волнением, шагнула к окну. Маркиз последовал за ней и встал рядом.       — Мой старший кузен, я восхищалась вами и мечтала увидеть ещё раз после нашей первой встречи, — произнесла Анжелика, любуясь его строгим профилем,       — А я наблюдал за маленькой отважной птичкой, бросившей вызов коршунам, сидя рядом с вами за столом во время ужина, — легкая улыбка тронула губы Филиппа. — В тот летний вечер я желал привлечь ваше внимание, но лишь посмеялся над вами, назвав Баронессой унылого платья. Каким же самодовольным болваном я был. Вы казались мне диким цветком, непохожим на остальных. Я искал маленькую кузину в тот вечер в парке. Схватил первое попавшееся яблоко, хотел угостить её, чтобы как-то загладить свою вину.       «А я в это время, затаившись на карнизе, подсматривала за принцем Конде и герцогиней Бофор или прятала ларец с ядом в башенке замка», — слова Филиппа напомнили Анжелике во всех подробностях события того далёкого дня. «Как же причудливы иногда повороты судьбы. Вероятнее всего, я простила бы Филиппу его заносчивую шутку. Мы бы долго гуляли по парку, прикасаясь робкими поцелуями в вечернем сумраке под деревьями. И то зарождающееся чувство помогло бы нам избежать ошибок в начале нашей жизни. Но судьба распорядилась иначе».       —Я никогда не смогу отречься от воспоминаний, которые останутся в сокровенных уголках моей памяти, дорогой мой! — с живостью воскликнула Анжелика. — Вы не должны сомневаться во мне!       Филипп промолчал. Анжелике показалось, что он где‑то далеко, словно его душа уже покинула комнату, оставив лишь безмолвную оболочку. Но он внезапно обхватил её плечи сильными руками и решительно притянул к себе. Его лицо оказалось на очень близком расстоянии от её широко раскрытых глаз. Во взгляде появилось что‑то новое: смесь отчаяния и решимости. Дыхание, неровное и прерывистое, коснулось её щеки, заставив сердце на миг замереть.       — Анжелика, пообещайте мне! — голос Филиппа зазвучал непривычно, с какими‑то новыми интонациями. — Если вам будет трудно, если рядом не окажется того, кто сможет помочь или защитить вас, вы непременно обратитесь ко мне! — его голос стал глуше, а слова — торопливее, словно он старался преодолеть внутреннее напряжение, готовое вот‑вот вырваться наружу. — Клянитесь, что сделаете это!       — Обещаю, — прошептала Анжелика, застыв на месте и не отводя глаз от лица кузена. Она пытливо вгляделась в его черты, ища подтверждения тому, что и ему разлука рвёт сердце на части. Но лицо Филиппа оставалось таким же непроницаемым и отстранённым. Его слова испугали её до глубины души. Он произнёс их с такой настойчивостью, что Анжелику охватило предчувствие неизбежного несчастья в будущем.       «Он уйдёт, — тиски сжали сердце, дыхание перехватило. — Надолго… Может быть, навсегда… Когда судьба ещё раз сведёт нас?»       — Филипп, обними меня крепко‑крепко, как всегда ты это делал! — она порывисто потянулась к нему, голос дрогнул, в глазах заблестели непролитые слёзы. — Затем мы расстанемся…       Он нежно обнял её, и в этом объятии было больше слов, чем в любых прощальных речах. Губы неторопливо коснулись её губ — лёгкий, почти невесомый поцелуй. Сильные руки притянули её ближе, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти тепло её тела. Анжелика закрыла глаза, вдыхая знакомый запах его одежды, запоминая каждое мгновение — чтобы потом воскрешать в памяти.       Не находя себе места после ухода Филиппа, Анжелика ещё некоторое время бесцельно бродила по комнатам, затем спустилась в сад и неторопливым шагом направилась по дорожке, касаясь ладонями шершавых стволов деревьев. Поздняя осень с ранним сумраком и редкими проблесками закатного солнца действовала на неё чарующе: тёмные силуэты деревьев создали вокруг особый, почти сказочный мир, где время словно замедлило свой бег. Горечь разлуки перестала быть невыносимой — она превратилась в тихую, ноющую печаль, которая жила где‑то глубоко внутри.       Но с наступлением ночи всё вернулось с новой силой. Анжелика лежала без сна, уставившись в потолок, а за окном чернело небо, затянутое тяжёлыми тучами. Глаза, наполненные непролитыми слезами, вглядывались в свинцовую темноту осенней ночи, где не было звёзд, а губы беззвучно шептали:       — Филипп… мой старший кузен… Почему всё так...       В Париже смена осени зимой произошла быстрее, чем в Тулузе. Холод пробирал до костей, а дни затянуло густой мглой. За две недели до Рождества выпал снег. Он кружился в медленном, почти ритуальном танце, укрыл черепичные крыши белоснежным покрывалом, опутывая кружевом карнизы и балконы, припорошил статуи на фасадах старинных домов. Ветви голых деревьев, покрытые инеем, искрились в свете освещённых окон. В церквях поставили рождественские вертепы: фигурки Марии, Иосифа и младенца в яслях, окружённые пастухами и фигурками животных, мягко освещались свечами.       Накануне Рождества в город вернулся Жоффрей. Его лицо, раскрасневшееся от морозного воздуха, светилось радостью, глаза блестели от впечатлений. Анжелика, заметив это, расспросила его о поездке, а затем, чуть помедлив, рассказала о визите маркиза дю Плесси‑Бельера. Но настоящую причину визита кузена она утаила — лишь обронила, что он заехал перед отъездом в Плесси, чтобы забрать письмо для барона де Сансе.       После праздника Богоявления, в один из ясных зимних дней, когда морозный воздух согрели лучи солнца, а снег поскрипывал под ногами, Жоффрей с Анжеликой отправились в Сен‑Жермен, желая осмотреть знаменитые гроты с говорящими и двигающимися скульптурами, возведёнными ещё при Генрихе IV, — диковину, поражавшую воображение всех, кто её видел.       Итальянские умельцы Франчини по праву считались мастерами в искусстве использования воды для благоустройства парков. Их гидравлические механизмы, скрытые в недрах гротов, казались настоящим чудом: вода, струясь по хитроумным каналам, заставляла мифологических существ двигаться и издавать звуки — то мелодичные, то пугающие.       Прогулку по гротам супруги провели в обществе неунывающего Пегилена де Лозена, которого встретили в Сен‑Жермене. Гасконец, с его вечной улыбкой и искрящимися весельем глазами, то и дело отпускал остроты, заставляя Анжелику невольно улыбаться.       В первом гроте жил играющий на арфе Орфей. Его пальцы скользили по струнам, извлекая чарующие звуки, а вокруг него, словно зачарованные, двигались животные: олень делал несколько шагов и застывал, медведь покачивал головой, а волк закидывал морду к небу и издавал пронзительный вой, который тут же подхватывали другие звери.       Во втором гроте укрывался пастух, задумчиво перебирающий струны лютни. Его голос, усиленный акустикой грота, лился плавно и нежно, а хор птиц ему подпевал — механические птахи, спрятанные среди каменных ветвей, раскрывали клювы в такт мелодии, и их трели сливались в удивительную гармонию.       В третьем гроте Персей освобождал Андромеду, прикованную к скале. Его меч сверкал, словно настоящий, а движения были плавными и уверенными. Тритоны, расположившиеся у подножия скалы, дули в огромные раковины, издавая гулкие звуки, напоминающие шум прибоя.       Анжелика старалась вести себя приветливо с придворным кавалером, но вскоре была вынуждена ударить веером Лозена. Воспользовавшись нашествием прекрасных дам и галантных кавалеров, он нежно обнял её за талию, а локоны его парика, пахнущие пудрой, коснулись её щеки. Но придворного соблазнителя так и не удалось приструнить: ни малейшего смущения не появилось на жизнерадостном и невозмутимом лице гасконца. Он лишь лукаво подмигнул и отступил на шаг, продолжая сыпать комплиментами.       В четвёртом гроте, где по огромной серебряной раковине, отливающей перламутровым блеском, прогуливались Вулкан и Венера, Анжелика на мгновение замерла, заворожённая зрелищем. Заметив, что графа де Пейрака задержали несколько оживлённо жестикулирующих южан, Пегилен наклонился к ней и тихо попросил поднять глаза. Она, не понимая, в чём дело, выполнила просьбу, слегка нахмурив брови.       — Потрясающе! — выдохнул Лозен, его голос дрожал от восхищения. — Ваши глаза изумрудно‑зелёные и прозрачные, как родниковая вода, что струится в тени вековых дубов! В них можно утонуть, как в лесном озере в солнечный полдень…       Быстро оглянувшись, Лозен неожиданно наклонился и поцеловал глаза Анжелики, едва коснувшись ресниц губами. Рассмеявшись, она шутливо оттолкнула назойливого поклонника. Жоффрей, наблюдая за дерзкими выходками графа, лишь усмехался, прекрасно понимая, что гасконская непосредственность Лозена — всего лишь игра, не несущая угрозы их семейному счастью.