Сын

       Тяжёлое предчувствие нахлынуло на Анжелику сразу же после таинственного исчезновения Жоффрея в Сен‑Жан‑де‑Люзе и уже не отпускало ни на минуту. Холодный комок страха появлялся в груди всякий раз, стоило только ей подумать о том, что могло случиться с мужем. Пытаясь убедить себя, что это всего лишь недоразумение: Жоффрей цел и невредим, а его отсутствие — всего лишь нелепая ошибка, молодая женщина старалась гнать прочь мрачные мысли из головы.       По совету маркиза д’Андижоса она решила отправиться в Париж. Если графа де Пейрака арестовали, его непременно увезли в столицу — и только там у неё появится шанс добиться его освобождения.       Брат Гонтран попытался её отговорить. Его слова прозвучали непреклонно:       — Сестра, не в твоей власти освободить мужа! Отправляйся с сыном в Монтелу — там вы будете в безопасности!       Но Анжелика лишь покачала головой.       — Я должна попытаться, — уверенно возразила она.             В Париже в считаные дни вокруг Анжелики сгустилась пелена отчуждения, как только весть об аресте тулузского сеньора — обвинённого в колдовстве, безбожии и дерзком умении превращать простые металлы в золото с помощью запретной магии — разнеслась по дворцу; прежние улыбки придворных сменились холодными взглядами, а дружеские приветствия растворились в шёпотах за спиной. Невидимая пропасть разделяла её с теми, кто ещё вчера рассыпался в любезностях. Придворные дамы отворачивались при встрече, а кавалеры спешили отойти в сторону.       Лишь Пегилен де Лозен не отвернулся от неё — но и в его сочувствии Анжелика уловила настороженность. Да, он говорил обнадеживающие и ободряющие слова, но в глазах гасконца, закалённого дворцовыми интригами, читалась расчётливая осторожность. За нарочитой беспечностью и насмешливой улыбкой скрывался острый, цепкий ум: он слишком ценил расположение короля, чтобы без оглядки броситься на помощь той, чья судьба повисла на волоске.       Только герцогиня Монпансье открыто поддержала свою красивую приятельницу. Гордая и своенравная, она пренебрегла пересудами и, пользуясь своим положением, сумела устроить долгожданную встречу графини де Пейрак с королём.       Анжелика возлагала большие надежды на эту встречу. Её муж невиновен. Короля, безусловно, ввели в заблуждение: распалили зависть юного сюзерена к богатству своего подданного, о котором ходило столько сплетен и домыслов.       Но холодный, беспристрастный взгляд юного Луи парализовал Анжелику в первую же минуту их встречи. Она не посмела заговорить первой. Повелитель обратился к ней сам:       — Мадам, вам известно, что вашего мужа обвиняют в колдовстве? — спросил он суровым, безапелляционным тоном. — Происхождение его огромного богатства весьма подозрительно. Утверждают, что граф де Пейрак вступил в сделку с самим дьяволом и получил от него секрет превращения простых металлов в золото.       Анжелику после несправедливых, так уверенно произнесённых королём слов охватила волна возмущения. У неё невольно вырвался жест, полный обиды и бессилия.       «Невежество позволительно простым смертным, — пронеслось в мыслях, — но король не должен обладать таким недостатком!»       С жаром она обратилась к своему сюзерену. Из‑за волнения голос дрожал и прерывался. Немного путаясь, Анжелика попыталась объяснить королю, что её муж никогда не занимался магическими превращениями с помощью колдовства, а всего лишь разработал способ извлечения из горных пород крупинок золота с помощью свинца — используя знания, накопленные за всю жизнь.       — Мой супруг — учёный, а не колдун! — горячо воскликнула она. — Он многого достиг благодаря своему уму, знаниям и огромному трудолюбию. Он предан своему королю. Быть богатым — не грех!       Король выслушав её, сурово обвинил графа де Пейрака в высокомерии, которое перешло все мыслимые границы, в демонстрации независимости и в попытке измены.       У графини де Пейрак не осталось сомнений: эти обвинения и стали главной причиной ареста её мужа. Гордый и независимый Жоффрей не заискивал перед юным сюзереном и не искал его расположения. А молодой король, с его неудержимой жаждой власти, не мог простить этого своему подданному. Монарх желал преподать урок остальным независимым, высокомерным и богатым вассалам, которые раздражали его. Суд над графом де Пейраком должен был показать всем: отныне только безоговорочное повиновение юному повелителю будет залогом безопасности для всех подданных королевства.       — Мой муж никогда не участвовал в заговорах против вас, сир! — обида и возмущение захлестнули Анжелику. — Уверена: те, кто оклеветал моего мужа, сами являются изменниками! — воскликнула она дрожащим от негодования голосом.       Перед ней стоял не мудрый повелитель, а завистливый, злопамятный молодой человек, который, используя клевету, решил уничтожить богатого и независимого вассала.       И хотя она отчётливо понимала, что для спасения Жоффрея теперь ей следует броситься в ноги короля, униженно умолять о милости, но так и не смогла заставить себя сделать это.       — Мадам, вы берёте на себя большую смелость, указывая своему королю, кому он должен доверять, — король на несколько шагов отошёл от Анжелики, с трудом сдерживая возмущение. Он повысил голос, высокомерно оглядывая взглядом свою подданную. — Вы выйдете из этой комнаты свободно, но я не желаю больше слышать о вас, сударыня! — произнёс он повелительно. — Прощайте! Да свершится королевское правосудие!       Последние слова короля ошеломили Анжелику. Глубокое отчаяние охватило её.       «Я погубила Жоффрея, — пронеслось в её голове. — Не проявила покорности и смирения перед повелителем, не нашла нужных слов, не умоляла, не бросилась в ноги сюзерену…»       Даже год спустя при воспоминании об этой встрече с королём её охватывали чувство вины и горькое сожаление, что не сделала всё возможное для спасения Жоффрея. Тени рокового дня ложились на душу тяжёлой пеленой — она видела перед собой суровое лицо монарха, слышала собственный непокорный голос, который вместо мольбы звучал вызовом. «Ах, если бы можно было вернуть тот миг… — беззвучно шептали губы. — Я бы пала на колени, забыла бы о гордости, сделала бы всё, лишь бы изменить участь Жоффрея». Но время не повернуть вспять, и в тишине ночей её преследовало осознание: она упустила единственный шанс, поддавшись строптивости вместо смирения.              Ранним февральским утром Анжелика покинула сонный Тампль и отправилась на Гревскую площадь — место, где судьба приготовила для неё самый жестокий удар.       Гревская площадь дышала ненавистью: воздух пропитала злоба, а мороз лишь подчёркивал злобное ожесточение толпы. Людское море бурлило — десятки сотен людей, словно одержимые, толкались, кричали, рвались вперёд — зрелище чужой смерти утоляло тёмную жажду в их душах. «Дайте посмотреть! Пропустите!» — хрипло орали мужчины, визгливо кричали женщины. Дети, втиснутые между взрослыми, с любопытством вытягивали шеи, не понимая, но уже впитывая эту извращённую радость от чужой муки.       Анжелика пыталась пробиться ближе — она должна было увидеть Жоффрея в последний раз, сказать без слов, что не отреклась. Но водоворот безумия впивался локтями в рёбра, в живот, в спину, чьи‑то сапоги наступали на ноги, грубые руки отталкивали её назад. Беснующиеся крики, давка, падение… Земля ушла из‑под ног молодой женщины. Холодный камень мостовой ударил в спину, а перед глазами вспыхнули ослепительно‑белые искры. Сознание покинуло её прямо перед лавкой мясника. Бог проявил к ней милосердие — ей не удалось запечатлеть в памяти страдания близкого человека в последние мгновения его жизни. Но это милосердие оказалось горьким. Когда она наконец пришла в себя, на смену прежним страданиям пришла новая, ещё более мучительная мысль: Жоффрей ушёл, вероятно, убеждённый, что она его бросила, не пришла, оставила в последние мгновения жизни один на один с беснующейся толпой. А для этой толпы смерть знатного человека была не более чем утренним развлечением…       Ещё не остыли угли костра, на котором прервалась жизнь графа де Пейрака, как, ближе к полуночи, в час, когда граница между мирами истончается, в больнице для бедных «Отель‑Дьё» родился сын казнённого аристократа. Ледяной холод пробирал Анжелику до костей. Ужасающая нищета окружала молодую мать и младенца: голые стены, рваные одеяла, скрип старых кроватей. Крики новорождённых, словно протест против жестокого мира, и стоны их матерей, познавших горечь утраты и безысходности, сопровождали его появление. Ирония судьбы оказалась жестокой: отпрыск одного из самых богатых дворян королевства пришёл в этот мир не в роскошном замке, а среди страданий и нужды.              Вместе с Жоффреем умерла и прежняя Анжелика. Всем, кто встречался с ней в последующие дни, казалось, что она раздавлена своим горем, но это было обманчивое впечатление. Анжелика приходила в себя. То, что не убило её, сделало сильней. В ней проснулась гордая дикарка — юная дочь барона де Сансе. Графиня де Пейрак — изнеженная красавица с чарующим смехом, в блистательных нарядах, с великолепными драгоценностями — утратила остатки иллюзий и наивности юного очаровательного создания. Её дети стали для неё центром мироздания. Ради них стоило жить наперекор свалившимся несчастьям, краху прежней жизни.       В небольшом доме, который арендовал для Анжелики управляющий маркиза дю Плесси, господин Молин, она укрылась от жестокого мира, где постепенно приходила в себя, осознавая, что должна стать сильной ради маленьких сыновей.       За несколько месяцев до своего ареста Жоффрей, догадываясь, что над его головой сгущаются тучи, вручил солидную сумму мэтру Молину, умному и честному гугеноту. Управляющий маркиза дю Плесси обещал позаботиться о его семье, если с господином графом произойдет что-то непоправимое. Через несколько дней после казни графа де Пейрака он разыскал Анжелику с детьми и перевез из Тампля в небольшой и неприметный дом. По настоятельной просьбе Анжелики управляющий отправился на улицу Ада, где жила её старшая сестра Ортанс, жена королевского прокурора, и привез молоденькую служанку Барбу, которую ему удалось уговорить перейти в услужение к вдове с маленькими детьми. Ни мгновения не сомневаясь и не испытывая угрызений совести, Анжелика решила переманить у Ортанс услужливую и любящую детей девушку. После наложения королевскими судебными исполнителями печатей на ворота отеля графа де Пейрака в квартале Марэ, она вынуждена была просить приюта у старшей сестры. Несколько лет замужества не изменили Ортанс. Её вздорный характер проявился в полной мере. Она не высказала ни сочувствия, ни желания помочь своей младшей сестре.       Камеристка Марго из прежней, такой уже далёкой жизни, погибла в страшную ночь, когда она и Анжелика возвращались из Лувра. Встреча с королём, состоявшаяся во дворце, окончательно решила судьбу опального графа де Пейрака и оказалась роковой для камеристки графини де Пейрак. На выходе из тёмной, враждебной галереи Лувра на Анжелику и Марго напали вооружённые негодяи. С наступлением ночи они заполняли улицы ночного Парижа, безнаказанно грабили и убивали. Анжелика чудом осталась жива в тот богатый на события день — судьба пощадила её, но отняла близкую и преданную Марго.       Компаньонка Тереза, собрав нехитрые пожитки, отправилась в Тулузу. До отъезда она вместе с Арманом и Марго жила в недорогом отеле, который оплачивала Анжелика. Денег, которыми снабдила Терезу вдова графа де Пейрака оказалось достаточно, чтобы оплатить дорогу до Тулузы, а оставшиеся сбережения должны были обеспечить ей безбедную жизнь на первое время после возвращения в родную провинцию. Вдали от парижских тревог, она надеялась обрести покой и начать всё сначала.              Дом, в который переехала Анжелика, находился рядом с рыночной площадью Пьер-о-лэ, где торговали птицей, рыбой, парным мясом и овощами. С утра до вечера на оживлённом рынке раздавались громкие крики торговок, расхваливающих свой товар. Барба каждое утро покупала у них свежее козье молоко для детей и узнавала последние новости.       По повелению короля графиня де Пейрак исчезла. Тесный мир Анжелики теперь состоял из служанки и детей. Она сторонилась новых знакомых, а с прежними утратила всякую связь. Соседи из соседних домов иногда встречали скромную красивую молодую вдову в неизменном чёрном платье, которая куталась в плащ и ни с кем не заговаривала.       Хозяину, который жил в соседнем доме, Анжелика представилась госпожой Моренс — вдовой. Он, сдавая дом, доставшийся ему по наследству после смерти родителей жены, оставил для молодой женщины и её малышей добротную мебель прежних жильцов: в спальнях удобные массивные кровати с пологами из саржи, кресла с высокими спинками, стоящие у каминов, резные шкафы с тяжёлыми дверцами. У стен в вместительных сундуках, окованных железом, хранились вещи — постельное бельё из грубого льна, шерстяные одеяла, пара праздничных платьев, которые Анжелика теперь не носила. Полы, выложенные каменными плитками, в комнатах закрывали ковры с выцветшими восточными узорами, а на кухне — циновки из соломы. Дверь из просторной и довольно светлой кухни выходила на малолюдную тихую улицу. У очага висел чугунный котёл, на полках стояли глиняные горшки и деревянные миски, а в углу — бочка с засоленной рыбой и мешок с крупой. Каждое утро Барба растапливала камин и подвешивала на крюк котелок с водой. Аромат, исходивший от сушёных трав — тимьяна, розмарина и мяты, немного скрашивал уныние и однообразие дней. А простая и сытная еда насыщала на целый день.       В небольшой комнате на втором этаже с узкой кроватью и овальным столиком Анжелика устроила уголок для шитья. На столике стояла медная лампа с фитилём, а рядом — шкатулка с нитками, иголками и лоскутами ткани. По вечерам, когда дети засыпали, она занималась рукоделием.        Её дни текли однообразно: забота о детях, скромная готовка, штопка одежды, редкие выходы из дома — и ни одного письма, ни одного вестника из прошлой жизни. Так она и жила, спрятавшись от мира, словно тень самой себя, в приземистом сером, неприметном доме, который оказался, на удивление, очень уютным и тёплым. В одной комнате спали Барба, Флоримон и Арман, а в другой — Анжелика с Кантором. По ночам Анжелика часто просыпалась от малейшего шороха, прислушивалась к дыханию Кантора и долго смотрела на пламя свечи, пока оно не начинало мерцать и трепетать в тишине.       За пять лет брака Анжелика привыкла к тому, что её всегда окружают многочисленные слуги — ловкие горничные, степенные дворецкие и расторопные лакеи, готовые выполнить любое её распоряжение. Приглушённые шаги по мраморным полам, едва слышный звон посуды — эти звуки были привычными для неё в течение нескольких лет её роскошной жизни. Однако детство, проведённое в Монтелу, в ветшающем замке разорившихся знатных сеньоров де Сансе, и годы — в монастыре, сослужили ей добрую службу. Строгие монахини учили не только молитвам и рукоделию. Сестра Марта, суровая наставница с проницательным взглядом, неустанно повторяла: «Приготовься к испытаниям, дитя, ибо небо порой ниспосылает нам тяжкие уроки». Она обучала воспитанниц умению вести хозяйство и разбираться в травах. Эти навыки оказались бесценными. Анжелика ловко управлялась с очагом, штопала одежду и готовила простые, но сытные блюда. Повседневные хлопоты о детях — неугомонном Армане, Флоримоне, который только начал делать первые шаги, и малыше Канторе — наполнили её уединённую жизнь новым смыслом. Она так уставала за день, что, едва коснувшись головой подушки, проваливалась в спасительное забытье — без мыслей, без сомнений, без призраков былой жизни, которые иногда тревожили её в часы бодрствования.       Поздней осенью и зимой, когда добропорядочные парижане закрывают на засовы и замки двери своих домов, а погруженный в сумрак Париж освещается лишь факелами, с которыми запоздавшие парижане, торопливо и озираясь по сторонам на темных и небезопасных улицах столицы, спешат добраться до своих жилищ, Анжелика и Барба на кухне у очага в тепле проводили долгие вечера. Флоримон с Арманом играли на полу, Кантор сидел у Анжелики на коленях, а Барба занималась привычным рукоделием.              Зимой в воскресные солнечные дни после утренней мессы Анжелика нанимала за скромную плату у хозяина дома экипаж и добиралась на нём до парка Тюильри, где вдоль дорожек сохраняли строгий порядок стриженые кустарники и живые изгороди: их очертания, припудренные инеем, казались вырезанными из бумаги. Дворец Екатерины Медичи, высившийся в начале аллеи, сверкал на солнце ледяными бликами. Каменные фасады, украшенные лепниной и статуями, частично укрывали снежные шапки, а узкие окна, словно прищуренные глаза, отражали серое зимнее небо. Над крышами вился лёгкий дымок из дворцовых печей, смешиваясь с морозным воздухом.       В глубине парка замерли замёрзшие водоёмы. Их поверхность, покрытая прозрачным льдом, ловила и множила свет, а по краям свисали причудливые ледяные кружева. Лучи солнца, играя на них, рассыпали по снегу россыпь радужных искр.       Деревья вдоль аллей стояли обнажённые, их чёрные ветви причудливо переплетались на фоне бледно‑голубого неба. На некоторых ветвях сидели вороны, их резкие крики нарушали тишину парка. По краям аллей возвышались мраморные статуи — античные боги и герои, покрытые тонким слоем снега, словно застыли в вечном ожидании весны.       Неторопливо шагая по прямым аллеям от дворца Екатерины Медичи до набережной Сены, Анжелика с наслаждением вдыхала морозный воздух. Из‑за опасений оказаться узнанной старыми знакомыми, она обходила беседки и террасы, где часто собиралась оживлённая и нарядная толпа придворных.       Хотя Анжелика и не признавалась себе, но всё‑таки сожалела, что утратила дружеские связи и отстранилась от светской жизни Парижа, что не может появляться в салонах, где обсуждаются новости придворной жизни, последние творения поэтов, любовные истории известных красавиц и знатных сеньоров, где лживые сплетни переплетаются с правдой.       Чёрный плащ из дамаста, который украшал красивый цветочный узор из переплетённых шёлковых нитей, скрывал её изящную фигурку. В глухой маске из чёрного бархата, с серебряной вышивкой, и накинутом капюшоне, отороченном мехом, Анжелику невозможно было узнать.       Среди блестящих молодых людей она иногда встречала знакомые лица из прошлой, как ей казалось, очень далёкой жизни: графа де Гиша — старшего сына герцога де Грамона, в ярко‑красном плаще с меховой опушкой и шляпе с пышным страусовым пером; молодого д’Юмьера, всегда оживлённого Пегилена и высокомерного маркиза де Варда, с циничной улыбкой провожающего взглядом дам и небрежно поигрывающего тростью.              Встреча с Филиппом стала для Анжелики полной неожиданностью, словно удар в грудь, от которого перехватывает дыхание. Во время прогулки, наслаждаясь ярким солнечным светом в безоблачный зимний день, она резко остановилась, заметив в нескольких шагах от себя, у входа в беседку, двух молодых дворян и нарядную привлекательную девушку.       Анжелика сразу узнала маркиза де Бриенна и юную мадемуазель де Бриенн. А Филипп… Он с задумчивым видом слушал молодого придворного, который с жаром, то и дело жестикулируя и взмахивая руками, рассказывал ему, вероятно, очередную занимательную новость. Профиль маркиза дю Плесси чётко вырисовывался на фоне зимнего неба — резкие линии скул, чуть приподнятый подбородок, взгляд, устремлённый куда-то вдаль. Рука в перчатке, отведённая назад, небрежно опиралась на эфес шпаги.       Сердце Анжелики пропустило несколько ударов. Одним жадным взглядом она окинула высокую фигуру и лицо Филиппа. Ей бросилась в глаза упрямая складка между светлыми бровями Филиппа, на какой-то миг взгляд остановился на тонкой полоске усов над сжатыми губами. Скучающий взгляд кузена скользнул по ней — так, словно она была просто тенью, мелькнувшей на краю его зрения. Пальцы Анжелики невольно сжались, сжимая край плаща, а губы пересохли. На мгновение перехватило дыхание, в груди болезненно сжалось.       Стараясь ничем не выдать себя, она медленно, не останавливаясь, прошла дальше. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги увязали в зыбучем песке. Она чувствовала спиной его взгляд — или ей только казалось? Плечи невольно напряглись, но Анжелика заставила себя идти ровно, не оборачиваясь. Огромная пропасть разделяла теперь вдову казнённого колдуна и маркиза дю Плесси, друга короля.              В карете, как ни крепилась, Анжелика не смогла удержать навернувшихся слёз. Впервые после смерти Жоффрея она позволила себе горько расплакаться, закрыв лицо руками. Горячие слёзы катились по щекам, оставляя влажные дорожки, а она беззвучно шептала что-то, сожалея о своей разрушенной жизни. Филипп её не узнал! Вероятнее всего, решил, что благоразумнее будет забыть вдову колдуна, жизнь которого закончилась на Гревской площади. Через несколько минут слёзы высохли, оставив после себя лишь тяжесть в груди и саднящее чувство. Анжелика глубоко вздохнула, вытерла влажные щёки и расправила плечи. Не стоит сожалеть об утраченном! Решительный разрыв с прежней жизнью — это лучший выход в её положении. Кузен так и останется несбыточной мечтой маленькой девочки из Монтелу. Блистательному маркизу дю Плесси‑Бельеру не будет места в её жизни. Её жизнь — покой и уединение, а его — головокружительный успех придворного и военного при дворе короля Людовика, его друга.       Но память… О, память всё же сохранит в своих укромных уголках подробности нескольких встреч с Филиппом — те мгновения, когда он, обычно холодный и отстранённый, смотрел на неё так, будто в целом мире для него не существовало других женщин, кроме кузины де Сансе.        В конце февраля из Рима вернулся старший брат Раймон. Перед тем как покинуть Тампль, Анжелика оставила для него письмо в приёмной иезуитов. Искренняя радость брата при встрече после продолжительной разлуки немного растопила заледеневшее сердце Анжелики. По делам католической церкви Раймону пришлось неожиданно покинуть Францию перед судебным процессом зятя. О приговоре и о казни Жоффрея он узнал из донесений иезуитов в Ватикане. Возникшая между сестрой и братом в начале встречи неловкость постепенно сошла на нет. Анжелика рассказала Раймону о своевременной помощи мэтра Молина. Управляющий маркиза дю Плесси находился в Париже и прислал утром записку с посыльным. Анжелика ждала его вечером. Она обратилась к брату с просьбой: совершить с ней небольшую поездку к Гревской площади. Пользуясь случаем Анжелика хотела вернуть долг добрым людям, проявившим сострадание к ней в день страшной смерти мужа. В течение года ей так и не удалось заставить себя поехать на место казни.       Рассказ лавочника и ошеломляющая новость об аресте всесильного суперинтенданта Фуке вновь вывели Анжелику из обретенного с таким трудом душевного равновесия. Прошлое не отпускало её.       Вечером после визита Раймона приехал и мэтр Молин. К управляющему маркиза дю Плесси, который всегда оказывался рядом с ней в самые важные и решающие моменты в ее жизни, Анжелика отныне испытывала искреннюю симпатию и доверие. Верный данному слову, он оказал помощь в самый трагичный и тяжёлый период в её жизни, когда все отвернулись от неё. Анжелика рассказала мэтру таинственную историю, услышанную от лавочника с Гревской площади, о подмене Жоффрея на труп неизвестного преступника перед самой казнью.       — Не хочу, чтобы вы теряли надежду! –умный и проницательный взгляд сидящего напротив Молина успокоил взволнованную Анжелику. — Если графу де Пейраку сохранили жизнь, он найдет способ известить вас или меня, — после недолгого молчания произнёс он, нахмурив в раздумьях брови. — Но, как и ваш брат, я уверен, что слова лавочника — всего лишь выдумка.       Молин уже знал об аресте всесильного Фуке и опасался за безопасность Анжелики. У него на основании некоторых сведений возникли подозрения, что именно сказочно богатый суперинтендант финансов и виновен в опале и смерти графа де Пейрака. После доверительного разговора с мэтром вечером перед жарко полыхающим камином у Анжелики остались смутные подозрения, что умный и осторожный гугенот так и не рассказал все новости, непосредственно касающиеся её, но не стала его расспрашивать, зная по опыту, что это бесполезно. Излишней откровенностью он никогда не отличался. Во время разговора с управляющим она вспомнила и о проклятом ларце. Он больше десяти лет хранился в одной из башенок замка Плесси в провинции Пуату. О её безрассудном поступке знал только Жоффрей. Вполне вероятно, что кто-то ещё посвящен в зловещую тайну?       Неожиданное предложение Молина на какое-то время покинуть Париж и поселиться в одном из уединенных домов для арендаторов в Плесси оказалось своевременным и обрадовало молодую женщину. Жить в родной провинции, рядом с Монтелу! Навестить, наконец, старого отца, няню Фантину, тётушек. Её мальчики смогут играть в тени огромных дубов и дышать свежим деревенским воздухом с ароматами цветов, травы.       Обговорив время отъезда, они решили, не откладывая, отправиться в путь рано утром на следующий день в просторной карете Молина, захватив только самое необходимое.

***

             В начале следующего дня он наконец увидит Анжелику и сына — мысль об этом будоражила душу, не давала сосредоточиться ни на чём другом. После стольких месяцев напряжённых, осторожных поисков, когда Филипп собирал крупицы сведений по всему городу, миг встречи казался почти нереальным. Но теперь он был близок — и маркиз ловил себя на том, что уже продумывает, как предложит свою помощь. Не формально, не из чувства долга — искренне, всем сердцем, желая поддержать, защитить, восполнить всё то время, что они провели врозь.              Ранним утром, отложив все намеченные дела и визиты, Филипп отправился на площадь Пьер-о-лэ, где ему не составило труда найти нужный дом. Всю дорогу он едва сдерживал волнение: наконец-то он увидит Анжелику! Мысль о предстоящей встрече согревала его сердце. Он представлял, как её глаза вспыхнут при виде него…       Однако дверь ему открыл пожилой господин, который представился владельцем скромного жилища.       — Меня интересует молодая дама с тремя маленькими детьми. Она проживает здесь уже больше года, если я не ошибаюсь? — с трудом скрывая нетерпение, спросил маркиз дю Плесси.       — Да, верно, — кивнул хозяин. — Миловидная дама, весьма скромная и тихая. Платила исправно, хлопот не доставляла. Но она покинула это скромное жилище.       Филипп переступил порог, едва сдерживая желание схватить хозяина за рукав и вытрясти из него все ответы сразу. Но рассудительный горожанин не видел причины скрывать от важного и знатного молодого сеньора те немногие сведения, которыми он располагал.       — Когда она уехала? — голос Филиппа дрогнул от напряжения. Он уже мысленно видел, как Анжелика ждёт его где-то неподалёку, и вот-вот они встретятся.       — Рано утром, внезапно, — пояснил хозяин. — Ещё затемно. За ней заехал почтенный господин. Они быстро погрузили немногочисленные вещи в большой вместительный экипаж — и были таковы.       Филипп почувствовал, как внутри всё похолодело. Надежда, теплившаяся в его груди, начала угасать.       — Не оставила ли она каких-либо вестей? Указания, куда направляется? — он вцепился взглядом в лицо хозяина, словно пытаясь прочесть ответ раньше, чем тот его произнесёт.       — Увы, господин, ничего подобного, — развёл руками хозяин. — Я и сам удивился. Ни слова не сказала, ни записки не оставила.       — А дети? Вы уверены, что она уехала с ними? — в голосе Филиппа звучала последняя искра надежды.       — Вполне, сударь. Видел своими глазами: сама усадила их в экипаж, укутала потеплее — погодка-то сырая была.       Сожалея, что не смог помочь такому важному молодому господину, горожанин добавил, что чаще всего видел её грустной.       —…Глаза у неё всегда были печальные. Иной раз посмотришь — сердце защемит. Но о себе и своих близких она не рассказывала ничего. Ни словечка.       Филипп сжал кулаки, пытаясь справиться с нахлынувшим разочарованием. Все эти месяцы поисков, тревог, надежд — и вот итог: он снова опоздал. Перед глазами всплыл образ Анжелики — её улыбка, взгляд, лёгкое прикосновение руки… Он так мечтал увидеть её, обнять, сказать всё, что накопилось в душе. А теперь она снова исчезла, словно призрак. Он глубоко вздохнул, достал из кармана монету и протянул хозяину:       — Если вдруг получите какие-либо известия или вспомните что-то важное — дайте знать. Я маркиз дю Плесси-Бельер. Меня найдете на улице Фобур-Сент-Антуан.       — Непременно, господин маркиз, непременно, — заверил тот, принимая монету с поклоном. — Буду иметь в виду. Дай Бог вам удачи в поисках.       Филипп ещё раз кивнул хозяину и направился к выходу. Утро, казавшееся ему таким многообещающим, теперь выглядело серым и пустым. Тяжесть разочарования давила на его плечи. Где искать Анжелику теперь?              Чертыхаясь, он отправился в Тампль, с твёрдым намерением во что бы то ни стало разыскать иезуита Раймона де Сансе. По дороге маркиз дю Плесси тщательно обдумывал, как лучше подступиться к брату Анжелики, не вдаваясь в подробности своих непростых отношений с графиней де Пейрак. Филипп перебирал в уме возможные подходы, взвешивал каждое слово: осторожность иезуитов была ему хорошо известна, он понимал, что священник вряд ли станет откровенничать без веской причины.       На непроницаемом лице Раймона де Сансе он не заметил ни тени удивления от задаваемых вопросов — напротив, в его сдержанной манере сквозило что‑то до боли знакомое. У Филиппа закралось смутное, но настойчивое подозрение: священник ожидал его визита. Возможно, даже готовился к нему.       — Господин маркиз, моя сестра жива, — глухим от напряжения голосом заверил Раймон, не отрывая взгляд от гостя. В его глазах читалась неприкрытая неприязнь, а голос, хоть и ровный, звучал холодно и отчуждённо. — У неё всё хорошо — настолько, насколько это возможно в её положении, — произнёс он невозмутимо, чеканя слова.       Маркиз уже хотел было задать следующий вопрос, но иезуит опередил его:       — Где она скрывается с детьми? — в голосе Раймона прозвучало явное предостережение. — Я не считаю благоразумным без её согласия открыть вам это. Позвольте узнать, чем вызван ваш столь настойчивый интерес к судьбе моей сестры, кузен?       Вопрос прозвучал почти как обвинение. В нём читалась твёрдая решимость защищать Анжелику любой ценой — и явное нежелание иметь дело с человеком, от которого, похоже, исходила угроза для его сестры.       Досадуя на несговорчивость иезуита, Филипп не счёл нужным удовлетвлетвлрить любопытство брата Анжелики. Не проронив больше ни слова, маркиз развернулся и покинул Тампль — ни с чем.       Разочарование тяжёлым грузом легло на плечи Филиппа. Он рассчитывал хотя бы на крупицу информации, на намёк, который помог бы ему отыскать Анжелику. Но Раймон оказался непреклонен — осторожен, скрытен и откровенно враждебен. Осталась ещё надежда, что Анжелика решила вернуться в Монтелу, в замок своего отца. Зная о конфискации всего имущества и всей недвижимости графа де Пейрака, маркиз дю Плесси считал, что возвращение в родную провинцию после пережитой трагедии — самое разумное решение для неё. Весной он должен был отбыть в армию. Неизбежность поездки в Плесси стала для него очевидной. Всего лишь несколько лье отделяло Монтелу от его родового замка — и, быть может, от ответа на мучивший его вопрос.

***

      Плесси, словно заколдованный замок, встретил Филиппа гулким эхом пустых комнат — звук шагов отдавался в длинных галереях, пробуждая от векового сна тени минувших эпох. Время в замке, казалось, остановилось: пыльные гобелены с потускневшими узорами безмолвно хранили забытые истории, а старинные часы давно замерли, навеки запечатлев какой‑то давний миг. Только парк с молодой изумрудной зеленью противоречил этому ощущению застывшего прошлого — он дышал весной, наполняя воздух тонким ароматом пробуждения. Филипп невольно залюбовался буйно цветущими каштанами: их белоснежные и розовые соцветия, похожие на праздничные свечи, дрожали на ветру, осыпая землю нежным дождём лепестков. Зелёный ковёр устилал землю под деревьями — густая молодая трава, пробившаяся сквозь прошлогоднюю листву, сверкала капельками утренней росы.       Да и сам белоснежный замок, казалось, оживился, поблескивая чистыми стёклами с витражными вставками, словно приветствуя хозяина. Лучи весеннего солнца играли на разноцветных стёклах, бросая на каменные плиты пола причудливые пятна алого, синего и золотого — будто сама радуга заглянула в эти стены после долгой зимы.       Природа пела свою жизнеутверждающую песню: звонко перекликались птицы, устраивая гнёзда в ветвях старых дубов, шмели деловито перелетали от цветка к цветку. Ньельский лес манил своими запахами — терпким ароматом свежей молодой листвы и едва уловимой сладостью первых лесных цветов. Звериные тропы, припорошенные прошлогодними листьями, теперь оживали: тут и там виднелись свежие следы — лисьи, оленьи, беличьи. Птичьи переклички звучали всё громче, наполняя пространство весёлой разноголосицей, а в вышине парил ястреб, высматривая добычу на фоне безоблачного голубого неба. Воздух был прозрачен и лёгок, напоён свежестью и обещанием новых дней — сама весна, как добрая волшебница, коснулась заколдованного замка, пробуждая его от долгого сна.       На следующий день после прибытия Филипп решил отправиться к барону де Сансе. Он был почти уверен, что найдёт Анжелику в замке своего отца. Если же её там не окажется, то, возможно, удастся разговорить барона и узнать о ней хоть что-то.       Утром, одеваясь, он заметил, что Ла-Виолетт, понимающий его с полуслова, только и ждет позволения открыть рот. Маркиз дю Плесси не унаследовал от своего отца лёгкости и непринуждённости в общении с подчинёнными и слугами. Даже со своим верным лакеем, который сопровождал его с юных лет, он держался отстранённо и свысока.       — Выкладывай, что у тебя на уме! — приказал он. — Вижу по твоей хитрой физиономии, что тебе не терпится о чём-то рассказать.       — Конюх Валентин встретил мадам Анжелику с детьми у дома, где раньше жил старый архитектор, — невозмутимо ответил лакей, подавая своему господину широкополую шляпу и перчатки. — Этот малый из деревни Монтелу знаком с ней с детских лет.       Неожиданная новость ошеломила Филиппа. Его сердце забилось чаще, в груди разлилась тёплая волна: она жива, она рядом! Его мысли заметались. Какой он найдёт её теперь? После гибели мужа… С потухшими глазами, с улыбкой, полной горечи. Но в памяти упрямо всплывал её прежний образ: искрящийся взгляд, смех, горделивая осанка. Может быть, она всё так же прекрасна — и в скорби? Или время и несчастье оставили на ней свои безжалостные отметины? Он представил, как она поднимет глаза — и что он прочтёт в них: надежду для себя или холодную отчуждённость? Воображение рисовало то её дрожащие губы, то руку, протянутую навстречу, то — напротив — гордо развёрнутые плечи и взгляд, полный отчуждения.       — Пусть оседлают коня, распорядись, — бросил он сквозь зубы лакею. — Пошевеливайся, подай камзол… — тот с серебряным шитьём.       Лакей склонил голову, едва заметно улыбнувшись:       — Сию минуту, господин маркиз.       Филипп подошёл к окну, сжимая и разжимая кулаки в нетерпеливом ожидании. Каждая минута казалась часом. В душе боролись тревога и трепет: скоро он увидит её — ту, о ком думал все эти месяцы. Станет ли эта встреча началом чего-то нового — вопреки всем бедам и разлуке?       — Пусть оседлают коня, распорядись, — бросил он сквозь зубы лакею.       С чувством облегчения, что не придётся ехать в Монтелу, Филипп вскочил на коня.              Анжелику он увидел, как только подъехал к высоким каштанам, окружающим одноэтажный приземистый дом из красного кирпича с черепичной крышей, местами поросшей мхом и лишайником. Узкие окна с ромбовидными, поблескивающими стёклами весело взирали на мир.       Должно быть, она заметила его, так как стремительно направилась от дверей дома навстречу ему. Целуя руку, Филипп пристально всмотрелся в покрытое лёгким загаром лицо. Казалось, Анжелика совсем не изменилась. И всё же его сразу удивил её невозмутимый вид. Ни волнения, ни радости, как при прежних встречах. Отстранённый взгляд, губы сжаты в тонкую линию — ни намёка на ту живую улыбку, что когда‑то озаряла её лицо.       Странная неловкость появилась в первые минуты, как только они оказались друг перед другом. Воздух между ними словно сгустился, наполнившись невысказанными вопросами и затаёнными страхами. Обострённым чувством Филипп уловил отчуждённость и отстранённость Анжелики — она стояла чуть поодаль, не делая попытки приблизиться. Её пальцы нервно теребили край кружевного манжета.       Прерывая затянувшееся молчание, Филипп спросил:       — Почему вы не обратились ко мне? Я вас искал в Париже.       — Филипп, всё произошло так стремительно и оказалось настолько чудовищным… — после короткой паузы спокойно ответила Анжелика. Её голос звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая дрожь, будто она удерживала внутри бурю эмоций. — Не стоило вовлекать вас во всё это. Как видите, я в порядке, умею выживать.       Она решила, что не стоит рассказывать Филиппу о своей встрече с ним в Тюильри. Это уже не имело значения для них.       Её легкое платье светло-оливкового цвета с белым пластроном и белыми кружевами на рукавах нельзя было назвать роскошным. Анжелика словно яркая картина выступала из скромного обрамления. Что-то трогательное и беззащитное было теперь в её облике.       Не сговариваясь, они зашагали по тропинке, ведущей к замку.       — Вы задержитесь в Плесси? — неожиданно спросила Анжелика, взглянув на Филиппа с некоторым замешательством.       — Нет, через день… я отправлюсь в расположение армии… , — вздохнув, с запинкой ответил он.       Войдя в парк, они направились к замку по каштановой аллее. Крупные разлапистые листья высоких каштанов, растущих вдоль аллеи, создавали тень, закрывая полуденное солнце. Белые и розовые цветы придавали деревьям величавый вид. Лёгкий аромат цветов улавливался в теплом воздухе. Анжелика, неожиданно для Филиппа, остановилась. Какое-то время с задумчивым лицом расматривала деревья в парке, цветы каштанов, молодую поросль кустарниников, затем, коротко вздохнув, повернулась к нему.       — Филипп, моя просьба покажется вам странной, но я обещаю всё объяснить, — произнесла она внезапно, пристально рассматривая его. — Мне необходимо побывать в одной из комнат замка и остаться в ней на некоторое время одной.        — Как кузине, моей родственнице, я предлагаю вам с детьми переехать в замок из вашего скромного дома, — предложил с горячностью Филипп. Его лицо смягчилось. — Все лакеи и служанки окажутся в вашем распоряжении.       Анжелика вздрогнула и пронзила его взглядом своих странных глаз.        — Я перееду в Монтелу, — уверенно отклонила предложение Анжелика после недолгого молчания. — У меня есть служанка, Филипп.       И добавила уже сдержанно:       — Признательна за ваше желание оказать мне помощь, но не считаю правильным принять её.       — Мне известно, что мой управляющий Молин многое сделал для вас, — стараясь говорить как можно безразличней, Филипп всё же нахмурил брови и покачал головой. — Хотел бы я знать, как старый гугенот заслужил ваше доверие?       И хотя Филипп пытался скрыть свою досаду, ему это не удалось. Анжелика с печалью взглянула на него.        — У мэтра Молина и Жоффрея в прошлом были доверительные деловые отношения, — примиряющим тоном объяснила она. — Ваш управляющий обещал графу де Пейраку позаботиться о нас.       «Костер на Гревской площади отдалил нас друг от друга, — Филипп заметил отстранённость в глазах Анжелики.— Казнённый граф де Пейрак стоит между нами».       Что-то, о чем он еще не знал, мешало ей довериться ему. Невидимая стена выросла между ними. У Филиппа появились опасения, что вне его власти разрушить её. Во взгляде Анжелики, тоне голоса он заметил ожесточение, недоверие. Она была рядом с ним — живая, волнующая и… бесконечно далёкая. Вдыхая запах ее одежды, волос, он с трудом подавил желание ощутить ее тепло и почувствовать ее дыхание, обняв её.              Анжелика вошла в одну из комнат на втором этаже замка. Прошло столько лет, но в ней ничего не изменилось: те же гобелены, альков, кровать с высокой спинкой, секретер. Словно сказочная пелена спала с её глаз. После роскошных залов в отеле Веселой науки в Тулузе комната уже не казалось такой восхитительной, как в детстве. Массивная мебель и громоздкая кровать из чёрного дерева выглядели старомодными. Казалось, время приостановило своё течение в родовом замке маркиза дю Плесси. А за стенами заколдованного замка произошло столько событий, сломавших её жизнь.       Она подошла к окну и перелезла на широкий карниз. Осторожно переступая и держась за выступы стены, дошла до ближайшей башенки, невольно вспомнив, как быстро и ловко у неё получилось это сделать много лет назад.       Ларец всё ещё лежал в слуховом окне белой башенки, покрытый старыми листьями и темным налетом. Вытащив его, медленно и осторожно ступая по карнизу, Анжелика вернулась через окно в комнату. Филипп уже ждал её на пороге комнаты. Его брови удивлённо приподнялись при виде ларца.        — Я помню тот день, когда обнаружили его исчезновение, — Филипп даже не попытался сдержать раздражение. — Исчезновение ларца не давало покоя моему отцу до конца дней, — мрачным тоном сказал он. — Зачем вы похитили его?!       — Выслушайте меня, Филипп, — хладнокровно произнесла Анжелика, стараясь не замечать его недовольства. — Этот ларец должен исчезнуть. Сожгите его, бросьте в воду, заройте в землю, сделайте все необходимое, чтобы он не мог причинить еще большего зла.       Анжелика поставила злосчастный ларец — возможную причину всех обрушившихся на неё несчастий — на пол у ног Филиппа.        — В тот далекий летний день я спасла жизнь юному королю и его маленькому брату, спрятав этот ларец с ядом, — восстанавливая в памяти давние события, дрожащим от волнения голосом заговорила Анжелика. — Помните, Филипп, тот вечер, когда я убежала от насмешек ваших друзей? — в её голосе прозвучала вопросительная интонация. — Тогда я невольно подслушала разговор принца Конде и приехавшего к нему монаха. Звучала музыка. Ваши гости развлекались, танцевали, угощались вкуснейшими творениями ваших поваров и пили вино из винных погребов замка. И в тоже время принц Конде готовил предательский заговор против юного Людовика и королевы-матери. Уверена, к нему имел непосредственное отношение и могущественный Фуке. Его имя произнесли монах и принц. Яд в этой шкатулке предназначался для королевских детей. Прошло много лет, король и его брат живы. Мой муж оказался единственным, кто знал эту тайну. Я рассказала ему о ларце, не придавая большого значения старым событиям, ведь прошло столько лет.       Анжелика ненадолго замолчала, отведя взгляд с Филиппа на пустынный парк в высоком окне.       — Если бы я только знала! — воскликнула она горестно. — В тринадцать лет я не сумела предугадать последствия своего поступка. Волнения Фронды улеглись. Очевидно, наш разговор кто-то подслушал. И моего дорогого мужа, вся вина которого была только в том, что благодаря своим знаниям и трудолюбию он стал богатым и независимым, по приказу короля сожгли на Гревской площади. Его Величество король Людовик лишил меня и моих сыновей титула, принадлежащего им по праву рождения, и состояния. Графиня де Пейрак должна исчезнуть.       Анжелика раскраснелось, бросая отрывистые слова в лицо Филиппа. Он стоял ошеломленный гневными обвинениями.       — А вы, Филипп, — друг короля! — произнесла она уже вызывающе. — У вас впереди блестящее будущее и прочное положение при дворе.       Анжелика подошла к кузену вплотную. Филиппа поразила отчаянная решимость в её глазах.       — Мы никогда не сможем быть вместе! — произнесла она жестокие слова, которые, как заклинание, повторяла про себя не раз, вспоминая всё связанное с Филиппом. — Это не ваша вина и не моя!       Филипп смотрел на Анжелику, отчётливо осознавая, что не знает, как поступить. Он почти физически ощущал, как ей больно. Но что в его силах изменить в прошлом? Анжелика заметила, что он потрясён словами, но не проронил ни слова. Ей не пришло в голову, что гнев и возмущение в её словах остановили его. А он решил, что должно пройти какое-то время, не стоит уверять её в том, что ничего не изменилось в его отношении к ней. Любит её, любил все эти годы! Ни одна женщина на этом свете не дорога ему, как она. Больше всего на свете он желал в это мгновение прижать её к себе, обхватить руками и бесконечно утешать, гладить по голове. Накрыть обиженные губы своими. Продолжая хранить молчание, Филипп стоял перед кузиной невозмутимый, беспристрастный, словно каменное изваяние.       «Надо дать ей время прийти в себя», — решение уехать на какое-то время Филиппу казалось самым разумным.       «Скажи хоть слово!» — немая, незамеченная Филиппом мольба была в глазах Анжелики. Не отрываясь, она вглядывалась в его лицо, пытаясь прочесть в его глазах отблеск прежней любви. «Поддержи меня! Я так долго была одна. Только твои слова утешат меня».       Молчание Филиппа оказалось для Анжелики красноречивее любых слов.       «Он больше не любит меня!» — тень будущего одиночества погасила радость от встречи с ним.— «Зачем ему рисковать своим положением. Этого следовало ожидать».       Стремительным шагом, не дав Филиппу опомниться, Анжелика вышла из комнаты.       Через два дня мальчик-слуга, который приносил дрова в дом, сообщил молодой женщине, что господин маркиз покинул замок со своим лакеем.       Перед отъездом маркиз дю Плесси-Бельер вызвал к себе управляющего Молина и, не скрывая своего недовольства, высокомерным тоном отчитал гугенота:       — Только совет моего отца не увольнять вас при любых обстоятельствах удерживает меня от решения расстаться с вами. Намеренно солгав мне, вы утаили сведения о моей кузине. Мне небезразлична ее судьба, но я не считаю необходимым говорить об этом с вами. Я больше не потерплю лжи! Надеюсь, вы меня поняли!       Осторожный и рассудительный управляющий молча поклонился и с разрешения сеньора вышел из кабинета маркиза.