Сын

      Весна 1662 года       В Париж неспешно шагнула весна, одарив город хрустально‑ясными, безоблачными днями. На влажных деревьях набухли почки, а сквозь прошлогоднюю листву на земле кое-где проклюнулись упрямые ярко‑зелёные ростки. Радостно щебечущие птицы, как и люди, радовались теплу, солнцу, вновь наступившей весне. Узкие улочки города ожили: ремесленники распахивали ставни своих мастерских, вывешивали яркие вывески, а торговцы раскладывали на прилавках свежие весенние товары — пучки молодой зелени, первые цветы, корзины с ранними овощами. У Сены, перебрасываясь весёлыми шутками, суетились прачки — полоскали бельё в воде, которая была уже не такой ледяной, как зимой. Над городом плыли звонкие голоса колоколов церквей, смешиваясь с криками уличных торговцев и ржанием лошадей, везущих кареты по булыжным мостовым. Весеннее солнце золотило фасады старинных домов, отражалось в окнах Пале‑Рояля и играло бликами на куполах соборов. Воздух был свеж и не колюч, как в зимние дни, а мягкий ветерок доносил запахи свежей выпечки из близлежащих пекарен. Всё вокруг словно пробуждалось от долгой зимней спячки — и город, и его жители, и сама природа, дарившая Парижу ароматы новой жизни.       Перед лавкой колбасника Лукаса на Гревской площади остановилась карета, выехавшая из боковой улочки, — неприметная, обитая чёрной кожей без гербов и опознавательных знаков. Лишь искусно вытисненный на дверце еле заметный символ — IHS — выдавал её принадлежность ордену иезуитов. Карета замерла без скрипа, без лишнего шума. Лакей, резко осадив лошадей, соскочил с сиденья и поспешно распахнул дверцу.       — Не волнуйся за меня, Раймон, — выходя из экипажа, сказала Анжелика своему брату, который остался в карете, и невольно сжала кулаки, ощущая, как внутри всё сжимается от боли. Гревская площадь… Чуть больше года назад здесь оборвалась жизнь Жоффрея — её Жоффрея, который перед ней распахнул мир и хотел научить верить в чудеса. Теперь она снова здесь. Взгляд невольно метнулся к месту, где тогда пылало пламя. Воспоминания нахлынули волной: крики толпы, запах гари, заглушающий все остальные ароматы города. Пальцы непроизвольно сжались:       «Я здесь, Жоффрей, — беззвучно прошептала она. — Я пришла, чтобы снова встретиться с болью, потому что иначе я забываю твой голос, твой смех, тепло твоих рук…»       Площадь казалась чужой и зловещей: те же лавки, те же люди, спешащие по своим делам, но для Анжелики всё вокруг пропиталось горечью утраты. Каждый камень, каждый выступ стен словно шептал о том дне, когда справедливость преклонила колени перед подлой ложью, завистью и невежеством. Дыхание участилось, в груди защемило. Собравшись с силами, молодая женщина сделала шаг вперёд.       Гревская площадь больше не властна над ней!       Глубо вздохнув и откинув капюшон черного плаща из дамаста, вдова графа де Пейрака открыла добротную, из потемневшего дуба дверь и переступила порог лавки.              Хозяин, добродушный толстяк, стоящий за прилавком, на котором лежали связки сосисок, колбасы, жареные каплуны, копчёные окорока, принялся расхваливать свой товар, очевидно, приняв её за одну из покупательниц.       — Господин Лукас, я не сомневаюсь, что у вас всё отличного качества, —грустная улыбка тронула губы на красивом юном лице молодой женщины. — Но сегодня я пришла не за покупками, я хочу вернуть старый долг.        — Долг? — удивился хозяин. Должно быть, он знал всех своих должников в лицо. Она не принадлежала к их числу.        — Мэтр Лукас! — заговорила Анжелика, пристально рассматривая его. — Вспомните один из февральских дней год назад. На площади в тот день в пламени костра закончил свои дни тулузский сеньор, обвинённый в колдовстве и магии. С утра огромная толпа собралась, ожидая его появления после покаяния у паперти Нотр-Дам. Я оказалась среди этих людей и стояла у двери вашей лавки. Как только повозка показалась на площади, толпа ринулась к ней. Я помню лишь громкие крики. Со всех сторон доносилось: «Вот он приспешник дьявола, колдун! Скоро ты окажешься в аду!»        Глаза Анжелики наполнились слезами, а губы крепко сжались от гнева. Нахлынувшие воспоминания всё же взволновали её. Глубоко вздохнув, она договорила:       — Меня грубо толкнули, я упала перед дверью вашей лавки. В тот момент свет померк для меня. Последнее, что я помню — это ваше лицо, мэтр Лукас. Когда очнулась, уже лекарь сидел рядом со мной. Это вы привели его и позаботились обо мне в тот страшный день. Сегодня я привезла деньги. В тот день вы заплатили лекарю из своего кармана.       Развязав ленты плаща, молодая женщина подошла к прилавку.       Хозяину лавки не пришлось напрягать память, чтобы признать в посетительнице — в строгом чёрном платье из тонкого сукна с белым кружевным воротником — молоденькую беременную парижанку, потерявшую сознание у входа в его лавку в день казни колдуна. В течение года он иногда вспоминал её красивое и нежное лицо тёплого оттенка, с тонкими чертами, и яркие глаза необычного цвета — что‑то среднее между бирюзой и изумрудом. Ещё в день казни его поразило выражение глубокого отчаяния на её лице, которое появилось, как только она пришла в себя. А вечером, стоя на пороге лавки, он с удивлением наблюдал за ней. Медленно, словно во сне, она направилась к месту казни и долго стояла перед пепелищем. В тот безветренный день в воздухе стоял удушливый запах гари и горелого мяса. Только на следующий день поднявшийся ветер развеял зловещий смрад. Метр Лукас вспомнил и худую фигуру монаха, который подошёл к ней.       Выйдя из‑за прилавка, он подошёл к Анжелике вплотную и, чуть помедлив, словно колеблясь, спросил:       — Мадам, а вы не родственница казнённого колдуна?       Мэтр посмотрел на неё долгим испытующим взглядом.       — Я была его женой, — упавшим голосом ответила молодая женщина. Её лицо покрылось восковой бледностью, а руки едва заметно задрожали.       Лавочник неспешно подошёл к двери, несколько секунд постоял неподвижно, а затем всё-таки опустил тяжёлую щеколду с глухим стуком. Вернувшись к прилавку, он вытащил из‑под него табурет и неловко махнул рукой:       — Присаживайтесь, милая!       Вздохнув, он устроился рядом, но сел не сразу: сначала помялся, переступил с ноги на ногу, потом осторожно опустился на край сиденья. Искоса поглядывая на даму, мэтр Лукас протёр тряпкой прилавок, передвигая оловянные кружки — то ставил их на место, то снова сдвигал. Его брови сдвинулись к переносице, а губы сжались в тонкую линию. Бросая на Анжелику короткие взгляды, он несколько раз открывал рот, словно собираясь что-то сказать. Наконец, глубоко вдохнув, мэтр Лукас выпрямился и произнёс чуть дрогнувшим голосом:        — Тогда я должен рассказать вам это, мадам! — решился он наконец.       Он поднял глиняный кувшин с вином — его руки чуть подрагивали, — с нарочитой неторопливостью наполнил два бокала янтарной жидкостью и пододвинул один бокал Анжелике.        — Выпейте этого вина. Оно придаст вам силы. Каждую неделю мне доставляют одну бочку этого славного нектара из Бордо… — добавил он. В его голосе прозвучала нотка привычной гордости. Он пододвинул один бокал Анжелике и заговорил приглушённым голосом:       — Как-то вечером, когда сумерки уже окутали площадь, ко мне заглянул почтенный господин Жильбер, — мэтр Лукас протянул руку в сторону единственного окна. — Его трактир находится напротив моей лавки. Так вот, выпив чарку доброго вина, он поведал то, что не давало ему покоя ни днём, ни ночью!       Губы мэтра Лукаса странно дрогнули, казалось, волнение вновь охватило его.       — И его можно понять, мадам! — он поднял наполненный бокал, янтарная жидкость на мгновение отразила дрожащий свет из единственного окна, и залпом осушил его. — Правда, он предупредил меня, чтобы я никому не проговорился. Но раз вы были женой несчастного — вы должны это знать! Сам Господь Бог не осудит меня за то, что я нарушу данное слово.       Господин Лукас замолчал. Анжелика, широко раскрыв глаза, замерла в ожидании, ощущая, как по спине пробежал холодок.       — Слушайте меня внимательно, мадам! Я хоть и был навеселе в тот день, но не пропустил ни одного слова из рассказанного. Каждое врезалось в память, будто выжженное раскалённым железом.       На какое‑то мгновение лавочник замялся, его взгляд скользнул к тёмному углу комнаты, словно там притаилась тень прошлого. Но затем он заговорил уже хладнокровно:       — Так вот, за день до намеченной казни к нему в лавку неожиданно нагрянули солидно одетые господа, которых он увидел впервые. По виду — из судейских, а может, и челядь одного из герцогов или принцев. Выложив сто луидоров, эти господа потребовали предоставить трактир на время казни в их распоряжение. Неплохие деньги для лавочника, должен заметить. В день намеченной казни рано утром господин Жильбер быстренько отправил семью к родственникам на другой берег Сены, а сам, спрятавшись в маленькой комнатушке, стал наблюдать за странными господами через замочную скважину. Очень уж моему приятелю хотелось узнать, за что перепало ему столько луидоров! Да вот ещё что — у него в погребе есть подземный ход до берега Сены. Эти господа и воспользовались им. Они вытащили из люка тело, завёрнутое в ткань и обвязанное верёвками. Развязав, надели на него рубаху смертника, на голову натянули мешок. А осуждённого, которого завели в трактир для того, чтобы он выпил крепкого вина и восстановил силы перед казнью — так делают обычно, следует же подбодрить беднягу перед смертью, — ловко затащили в люк. Он был настолько плох, что не мог передвигаться самостоятельно, и его, буквально, волокли, как безжизненную куклу.       Анжелика при последних словах лавочника горестно вздохнула, её глаза наполнились слезами. Она невольно сжала руки.       — Сударыня, не следует впадать в отчаяние! — поспешно добавил мэтр Лукас. — Жильбер уверен, что в тот день сожгли труп, а не преступника, простите меня, мадам, вашего мужа.        — Это очень странно, — чуть слышно проговорила молодая женщина и, поднявшись, направилась к окну. А когда она через некоторое время обернулась к господину Лукасу, он заметил на её бледных щеках влажные дорожки от слёз. Положив кошелёк на стол — тот глухо стукнулся о дерево, — она шагнула к двери, но перед ней остановилась и обернулась к мэтру.       — Я благодарю вас за всё, мэтр Лукас: за вашу заботу и доброту в тот день и за то, что всё-таки решились и рассказали мне сегодня эту странную историю, — её голос дрогнул, но в нём прозвучала искренняя признательность, смешанная с глубокой, затаённой болью       На площади Анжелика подняла глаза на мрачное здание ратуши — на его тяжёлые каменные своды. Обвела взглядом окна домов: за занавесками мелькали лица. В день казни ликующая и беснующаяся толпа заполнила каждый уголок площади: люди перекрикивались, толкались, чтобы лучше разглядеть «зрелище». Воздух был пропитан смесью запахов — дешёвого вина, пота, дыма от факелов. Страдания, смерть осуждённого стали для собравшихся всего лишь развлечением. Анжелике захотелось покинуть страшное место. К горлу подступил ком, а ладони стали влажными от холодного пота. Казалось, что её обступили со всех сторон бестелесные тени людей, когда‑то полных жизни, — тех, кто уже прошёл этот путь, и тех, кому ещё предстояло испытать смертные муки. Ветер доносил обрывки фраз: «Быстрее!», «Пусть уже начнётся!». Эти голоса сливались в единый гул, похожий на шёпот самой смерти. Анжелика невольно сжала руки, погружаясь в горькое осознание: человеческая жизнь хрупка и беззащитна, а мир порой чудовищно жесток — в нём боль отдельного человека может стать всего лишь поводом для чужой забавы.       Она поднялась в карету. Её спутник в черной сутане с поблёскивающим крестом на груди, повернув к ней тонкое матовое лицо, с тревогой спросил:        — Анжелика, что случилось? На тебе лица нет, ты дрожишь!       Она молча взглянула на брата, вероятно, сомневаясь: стоит ли ему рассказать невероятную историю, услышанную от лавочника. И всё же после небольшой паузы тихо заговорила:       — Раймон, ты, должно быть, не поверишь, но прошлое вернулось ко мне сегодня, — горестная улыбка появилась на её губах вместе с нахлынувшими слёзами. — Жоффрей жив! — лихорадочный румянец покрыл щеки.       Торопливо, вполголоса она поведала брату о таинственных и загадочных событиях, которые произошли в день казни мужа.       — Успокойся, сестра! — терпеливо выслушав ее, произнес Раймон де Сансе, откинувшись на сиденье.       Как иезуит и духовник самых знатных дворян королевства, Раймон был посвящён в тайны, о которых не догадывались даже те, кто был близок к королевской семье. В его памяти запечетлелись признания, способные потрясти основы королевства Франции, — но он хранил их, не нарушая тайну исповеди. Порой ему казалось, что он — единственный, кто видит подлинную картину мира: за роскошными фасадами дворцов скрывались страхи, страсти и преступления, а за благочестивыми лицами — ложь и расчёт.       Иезуит не сомневался, что казнь известного своей скандальной репутацией, одного из самых богатых дворян Франции не могла не дать повода для возникновения самых невероятных мифов. Люди жаждут легенд, когда действительность слишком жестока. Реакция людей на трагедию, которая погубила его зятя, лишь подтверждала его догадку. Одни проклинали знатного осуждённого, называя его исчадием ада, чьи преступления не имеют прощения. Другие, напротив, восхищались его дерзостью и независимостью — для них он был бунтарем, посмевшим бросить вызов королю и его судьям. И лишь немногие испытывали к нему искреннее сочувствие, видя в нём жертву политических интриг.       Перед лицом неизбежной смерти граф де Пейрак не унизился до мольбы о пощаде, не стал каяться и оправдываться. Его гордый взгляд и твёрдое «Я не признаю вашей власти надо мной» не могли не вызвать сопереживания у некоторых присутствующих на судилище — хотя приговор обвиняемому был известен заранее.        «В этом есть что‑то библейское, — размышлял Раймон. — Как у мучеников первых веков. Люди запомнили этот момент проявления достоинства. Скорее-всего, таинственное спасение Жоффрея — чистый вымысел пьяного трактирщика, — скептически подумал он. — Кто поверит, что в самый разгар казни кто‑то смог незаметно вызволить заключённого из‑под стражи? Да ещё под носом у королевской гвардии… Разглядеть всё происходящее в трактире в маленькое замочное отверстие — как такое возможно!»       Раймон усмехнулся, представив себе эту картину.       «Нет, богатые горожане поступили разумно — они просто заплатили за возможность наблюдать с комфортом за казнью богатого дворянина. Удобно расположившись в тёплой лавке, попивали вино, обменивались замечаниями. И всё это — не стоя в толпе оживлённой черни в зимний промозглый день, когда ветер пронизывает до костей, а грязь прилипает к сапогам. Люди одинаковы во все времена — они хотят зрелищ. А как именно эти зрелища устроены — их волнует куда меньше».       — Анжелика, не стоит так доверять словам лавочника, — невозмутимо произнес иезуит. Он нахмурился. — Если наш король отменил казнь графа де Пейрака, то почему не сделал это публично, продемонстрировав народу, что милосердие не чуждо молодому повелителю? Скажи на милость, зачем же создавать препятствия и делать из этого тайну? Не вижу в этом смысла. Хотя вполне допускаю, что я не знаю всех помыслов нашего юного короля. Он не так открыт, как хотелось бы его приближенным. Умение скрывать свои чувства является отличительной чертой нашего короля. Но должен сказать тебе, что имена графа и графини де Пейрак никогда не упоминаются при дворе. Придворные не осмеливаются произносить их. И поверь, это является если не повелением, то желанием короля. Молодой лев грозно тряхнул гривой и не желает, чтобы отныне еще кто-то, как граф де Пейрак, так дерзко и вызывающе демонстрировал свою независимость. Мне дословно передали его слова, сказанные им во время процесса: «Я устал смотреть на то, как мои подданные затмевают меня своим богатством. Я часто спрашиваю себя: не пора ли заставить этих гордецов вернуть награбленное своему сюзерену?»       — Казнь твоего мужа — предупреждение всем гордым независимым вассалам! — договорил Раймон с особенным ударением.       Анжелика слушала брата, сжав губы и пристально разглядывая его. Её слезы высохли.        — Мой муж приобрел богатство благодаря своему уму и знаниям, — с глухой ненавистью процедила она сквозь зубы. В её глазах полыхнуло пламя. — И он так умел наслаждаться всеми радостями жизни! — горестно воскликнула она. — А его обвинили в колдовстве, безбожии и других мерзких преступлениях и обрекли на мучительную смерть. Он не участвовал в заговорах, не помышлял устранить короля.       — Фуке арестован, ведётся следствие. Я знаю от осведомлённых людей, что есть какая-то зловещая тайна, из-за которой Фуке ненавидел твоего мужа. Именно суперинтендант способствовал аресту графа де Пейрака.       — Если это так, как ты утверждаешь, то я от всей души желаю ему познать все те ужасы, которые перенес мой благородный и ни в чём не повинный муж, — выкрикнула Анжелика. В ее глазах полыхнула ненависть. — Я проклинаю Фуке! — она задрожала.       Раймон де Сансе, притянув к себе Анжелику, успокаивающе погладил её по плечу. Однако она оттолкнула его и забилась в угол кареты. Тяжело вздохнув, брат укоризненно покачал головой.       По грязным и узким улицам Парижа, где зловонные сточные канавы тянулись вдоль булыжных мостовых, они добрались до площади Пьер‑о‑Лэ, которая напоминала небольшой перекрёсток: здесь сходились несколько кривых улочек. Торговцы уже сворачивали свои лотки: на земле ещё валялись капустные листья и рыбьи чешуйки, а в воздухе витал запах свежего хлеба и копчёной рыбы.       Карета свернула в конец тёмной и мрачной улицы — здесь дома стояли так близко друг к другу, что казалось, вот‑вот сомкнутся над головой. Редкие масляные фонари, развешенные на фасадах, с трудом разгоняли сумрак, отбрасывая дрожащие тени на стены. Грохоча колёсами по неровной мостовой, экипаж остановилась у небольшого двухэтажного дома из серого камня.       — Анжелика, есть ещё кое-что, что я должен тебе рассказать … — начал Раймон, но, словно усомнившись в своём намерении, он замолчал. Его пристальный взгляд остановился на сестре. Чуть понизив голос, он всё же договорил:       — Несколько месяцев назад маркиз дю Плесси-Бельер настойчиво расспрашивал при дворе о графине де Пейрак. Он хотел выяснить, где ты укрылась. Мне сообщили, что он расспрашивал и про меня … Но ты знаешь, в то время я находился в Риме. Я теряюсь в догадках, что нашему кузену могло понадобиться от нас.       Раймон нахмурился. Анжелика уловила беспокойство в его голосе.       — Я помню, с каким восхищением ты разглядывала его, когда он и старый маркиз дю Плесси заехали к нам в Монтелу много лет назад, — произнёс Раймон, внимательно наблюдая за реакцией сестры. — Даже в юном возрасте он был высокомерным и заносчивым.       Молодая женщина насторожилась, слушая брата. Каждое слово о Филиппе отдавалось эхом в её душе.       — Тебе не стоит беспокоиться, Раймон, —спокойно проговорила она. — Он не причинит мне зла… Но я не хочу видеть его. Он ищет графиню де Пейрак, а её больше нет. Нет больше той женщины, которую он желает найти.       Анжелика на мгновение закрыла глаза, словно отгоняя нахлынувшие мысли, затем добавила чуть слышно:        — Это такая непростая история… Прости, но я не готова сегодня к откровениям. Просто доверься мне!       — Маркиз появляется при дворе, когда его вызывает король или когда армия переходит на зимние квартиры. Этот красавец со скучающим и отстраненным видом не располагает к общению. Ходят слухи о его жестокости и беспощадности во время и после военных кампаний. Он предан королю. Даже когда его мать оказалась на стороне Фронды, кузен сражался за юного Людовика. Король называет его своим другом и благосклонно относится к нашему кузену.       — Раймон, сегодня я не хочу говорить о нём, — твердым и непреклонным голосом сказала Анжелика и неприязненно взглянула на брата. — Я очень благодарна тебе… — добавила уже более мягким тоном после небольшой паузы. — Ты единственный из нашей большой семьи не отвернулся от меня.       Вздохнув, она добавила:       — Меня ждут мои дети.       Раймон молча вздохнул. С горечью он осознал: трагические события, выпавшие на долю младшей сестры, оставили в её душе глубокие шрамы. В отличие от старшей сестры Ортанс, холодной и расчётливой, ловко манипулировавшей окружающими ради собственной выгоды, Анжелика всегда излучала искреннюю благожелательность. Её голос теперь звучал жёстче, а взгляд, всегда тёплый и открытый миру, стал колючим и отстранённым, а в движениях появилась настороженность.       Раздался колокольный звон, призывающий к молитве Богородице. Анжелика поспешно перекрестилась, её губы зашевелились в шёпоте молитвы в честь Девы Марии. Закончив молитву, она на мгновение закрыла глаза.       Прощаясь с братом, она задержала ладонь на его щеке — на мгновение дольше обычного. Оставив Раймона наедине с тяжёлыми мыслями, молодая женщина растворилась в густеющих сумерках улицы — лишь край плаща мелькнул на миг, подхваченный порывом ветра.

***

      Филиппу так и не удалось увидеться с Анжеликой в Париже. После возвращения в Париж из Сен‑Жан‑де‑Люза он получил назначение на должность бригадного генерала и был вынужден отправиться в расположение армии. Ко двору он вернулся лишь поздней осенью 1661 года.       Если бы маркиза дю Плесси‑Бельера спросили, за что он любит свою кузину на протяжении стольких лет, он не смог бы ответить. Но каждый раз, когда они встречались, он убеждался: дороже Анжелики у него нет никого на свете. Мысли о ней не покидали его. Вспоминая её нежное лицо с тонкими чертами, улыбку и взгляд, он понимал: даже если очень сильно захочет, не сможет забыть её. Неподдельная радость, которую он видел в её глазах во время их встреч, согревала его холодное сердце. Впечатления от этих свиданий были настолько яркими и живыми, что, казалось, никогда не изгладятся из памяти.       Он часто вспоминал ту неожиданную встречу в Плесси перед её замужеством. Её улыбку, её смех… Они бродили среди развалин старого замка Машекуль, говорили ни о чём и обо всём сразу. В тот день Филипп впервые позволил себе поверить, что между ними может быть что‑то большее, — и почти признался ей в своих чувствах.       А утром следующего дня мать рассказала ему о брачном контракте, заключённом между Анжеликой и графом де Пейраком. Эта новость ударила его, словно пощёчина. Он помнил, как стоял перед матерью в её комнате и чувствовал, как внутри всё сжимается от гнева и горечи. «Она будет принадлежать другому», — эта мысль не укладывалась в его голове. Он пытался убедить себя, что, может быть, это и к лучшему.       И всё же судьба подарила им ещё одну встречу — единственное тайное свидание в Париже. Он помнил её взгляд: открытый, доверчивый, полный той самой любви, о которой он мечтал годами. Помнил прикосновение её рук, слова любви, которые она шептала ему на ухо, тепло её дыхания.       Филипп знал одно: сколько бы лет ни прошло, какие бы женщины ни появлялись в его жизни, в глубине души он всегда будет любить только Анжелику.       Жестокость — неизменная спутница войны. Для Филиппа, который с шестнадцати лет участвовал в военных кампаниях, она стала обыденностью — такой же привычной, как звуки мушкетных выстрелов, грохот пушек и запах гари от сожжённых деревень. Юность, проведённая среди крови и железа, закалила его волю и очерствила сердце, вытравив из души сострадание: он больше не различал грань между необходимой суровостью и слепой беспощадностью.       Перед тем как покинуть армию, он без колебаний отдал приказ повесить трусливых дезертиров. Ни жалости, ни сомнений он при этом не почувствовал. С холодным и отстранённым видом наблюдал, как солдаты тащили приговорённых к виселице, установленной прямо посреди грязной площади захваченного городка.       Он не обращал внимания на жестокость, которую его солдаты проявляли в захваченных городах и крепостях, считая её закономерной во время военных действий. Вопли женщин, мольбы о пощаде, детский плач не трогали его. Филипп проезжал мимо, вслушиваясь лишь в отдалённый грохот канонады, который звал его к новым сражениям. Его душа, израненная и огрубевшая, не откликалась на чужую боль.       Его преданность суверену не вызывала сомнений у юного короля и придворных. Появляясь при дворе в элегантных нарядах и в роскошных париках, маркиз дю Плесси уверенной поступью расхаживал по дворцовым залам и королевским апартаментам. Никто не мог проникнуть в его мысли. Он был одинаково ловок и искусен на балу и на охоте. Со стороны казалось, что эти приятные занятия стали смыслом и содержанием его жизни. Он принимал существующий миропорядок и свое положение в нем — знатного сеньора, друга короля — как нечто, данное ему с рождения.       Дамы отдавали должное его элегантным нарядам, светскому лоску, красивой внешности. Их не останавливал даже холодный взгляд голубых глаз маркиза. Но случайные связи удовлетворяли лишь низменные желания Филиппа. Его одинокое сердце не пробуждалось для проявлений нежности, любовных томлений. В будуарах дам он не стремился к победам, как в военных сражениях. Это поле битвы не принесло ему славы, как война во Фландрии. У него была репутация невозмутимого, молчаливого и бесчувственного придворного, для которого не существует любви.       После его возвращения в Париж один из придворных в первый же день рассказал ему о казни графа де Пейрака. Маркиз дю Плесси не поверил, что супруг Анжелики занимался колдовством, магией, превращал металлы в золото. Выросший при дворе, где интриги приводили к опале или милости короля, он решил, что графа де Пейрака погубили могущественные враги, которых у этого независимого и у одного из богатых дворян королевства не могло не быть. Филипп давно не питал иллюзий по поводу сборища при королевском дворе, считая его клубком шипящих и жалящих друг друга змей. В результате интриг его мать после поражения Фронды удалилась в монастырь, а его отца свела в могилу тяжёлая болезнь.        «Анжелика! Где она укрылась после всех несчастий, свалившихся на её голову?» — беспокойство и страх за любимую женщину и сына прочно засели в голове Филиппа.       Встречаясь при дворе с придворными, он пытался выяснить судьбу графини де Пейрак. Но все, к кому он обращался, старались перевести разговор или, понизив голос, советовали ему не интересоваться дальнейшей судьбой вдовы казнённого дворянина. И только Пегилен де Лозен, отведя его в сторону от любопытных придворных, вполголоса и оглядываясь по сторонам, посоветовал ему обратиться к иезуиту Раймону де Сансе, брату графини де Пейрак.       Филиппу удалось выяснить, что Раймон покинул Париж еще до казни графа де Пейрака и находится в Риме. Пегилен также сообщил, что до казни мужа Анжелика жила уединенно за стенами Тампля в скромном домике вдовы Кордо, а через три дня после костра на Гревской площади неожиданно покинула его. У приехавшего в Париж своего управляющего Молина Филипп выяснил, что Анжелика не вернулась и в Монтелу в замок отца. Старый барон, её отец, не имел сведений о дочери. Оставалось терпеливо ждать возвращения иезуита.       Лишь в конце февраля маркиз дю Плесси узнал о возвращении Раймона де Сансе в Париж. Понимая, что не стоит рассчитывать на откровенность иезуита, — а посвящать брата Анжелики в подробности своих непростых отношений с его сестрой он посчитал неуместным, — Филипп принял самое простое решение: поручить Ла‑Виолетту — расторопному малому — проследить за поездками Раймона.       Через несколько дней Ла‑Виолетт вернулся поздно вечером и, почтительно склонив голову, заговорил:       — Позвольте мне начать с самого утра, господин маркиз?       Филипп кивнул.       — Так вот, около полудня иезуит покинул свой дом и сел в карету. Чтобы не вызвать подозрений, я сначала укрылся за углом, а затем последовал за ним.       — Не отвлекайся на подробности, — нахмурился Филипп. — Ближе к сути!       — Прошу прощения, господин маркиз, — Ла‑Виолетт развел руки в стороны. — Карета доставила иезуита на площадь Пьер‑о‑Лэ. Там он вошёл в неприметный дом в конце улицы. Я притаился у лавки зеленщика напротив, делая вид, что выбираю редис, но не спускал глаз с двери.       Филипп удивлённо приподнял брови и подался вперёд:       — И долго он там пробыл?       — Довольно долго. А когда вышел, то был уже не один: рядом с ним шла дама в тёмном плаще с капюшоном. Но я, благодарение Господу, глазастый — и узнал мадам Анжелику, дочь барона де Сансе!       Филипп резко встал и зашагал по комнате.       — Продолжай. Куда они направились?       — Сели в карету и отправились прямиком к Гревской площади. Там дама зашла в лавку колбасника Лукаса, а иезуит остался ждать в карете. Спустя некоторое время мадам Анжелика вышла из лавки и села в карету, которая вернулась на площадь Пьер‑о‑Лэ. Дама вошла в тот же серый и неприметный дом, а иезуит велел кучеру трогаться.       — Ты запомнил адрес? — спросил маркиз.       — Улица Тени, дом в конце улицы. Ставни на втором этаже закрыты, но мне удалось заметить тень за занавеской.       Замолчав, Ла‑Виолетт бросил вопросительный взгляд на сеньора. Тот, погружённый в свои мысли, словно не замечал присутствия слуги. Ла‑Виолетт бесшумно выскользнул за дверь, оставив маркиза дю Плесси один на один с размышлениями и зарождающимся планом.