Сын

      Мэтру Молину, управляющему маркиза дю Плесси, так и не удалось выбросить из головы загадочную историю, рассказанную Анжелике лавочником с Гревской площади. Речь в ней шла о подмене осуждённого графа де Пейрака на труп неизвестного перед казнью.       В начале декабря 1662 года он, собравшись с духом, наконец отправился в аристократический квартал Марэ, решив расспросить лакеев, служивших в отеле еще при тулузском сеньоре. Чаще всего, именно они были в курсе событий, которые происходили в жизни их господ, становясь молчаливыми свидетелями и участниками.       Юный Людовик, проявив великодушие после подписания Пиренейского мирного договора с Испанией, простил мятежного принца Конде. Тот прославился победой в битве при Рокруа и получил от монарха щедрый дар: одно из красивейших владений в престижном квартале Марэ. Особняк, конфискованный у осуждённого графа де Пейрака, восхищал всех изысканностью современного архитектурного стиля.        В прежние годы мэтр встречался в Париже со своим деловым партнёром и хорошо помнил, сколько внимания уделял знатный сеньор строительству этого отеля из белого камня с высокими окнами и терракотовой черепичной крышей. Обладая утонченным вкусом, мессир Пейрак заказал изящную мебель у прославленных французских и итальянских мастеров, восхитительные ткани для драпировок, ковры с шелковистым ворсом, прекрасные гобелены. Великолепные мраморные скульптуры, доставленные из Италии, украсили тенистый парк вокруг отеля. Садовник и его помощники трудились, создавая великолепные цветники. С ранней весны роскошным разноцветным ковром распускались цветы вокруг отеля.              Молин вошёл в приоткрытую дверь сторожки привратника и направился по подъездной аллее к широким мраморным ступеням парадного входа особняка, рассматривая виднеющиеся издалека изящные линии кованых решёток балконов и перил. Они напомнили ему изгибы виноградных лоз — плавные, почти живые, будто застывшие в мгновении вечного роста. Аллею, по которой шёл мэтр, обступили старые липы с раскидистыми ветвями — их кора, испещрённая морщинами времени, хранила память о многих десятилетиях.       Фасад отеля, облицованный светлым мрамором, мягко мерцал в угасающем свете дня. Окна, обрамлённые лепниной с растительными мотивами, казалось, внимательно наблюдали за каждым, кто осмелится приблизиться отелю. Над парадным входом нависал балкон с кованым ограждением, его узоры, напоминающие переплетение лоз и листьев плюща, словно тянулись к небу.       На лужайке перед отелем Молин увидел старого садовника, подрезающего кусты. Прекратив работу, старик поднял голову и вопросительно посмотрел на посетителя. В его выцветших глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли узнавание, то ли страх. Старческие морщины исказила лёгкая улыбка, но в ней не было радости — лишь тень давней тревоги.       — Я помню вас, господин! — воскликнул он уверенно и направился к мэтру. — Вы часто бывали у моего прежнего хозяина, когда он останавливался в этом отеле, — добавил он уверенным тоном, но его пальцы непроизвольно сжали садовые ножницы.       Старый слуга, очевидно, обрадовался давнему знакомому, с которым можно было перекинуться несколькими фразами. Но в его взгляде осталась небольшая настороженность, вероятно, заставляя его взвешивать каждое слово.       — Ты в отеле один? — спросил управляющий, вглядываясь в потемневшее от старости лицо и пытаясь вспомнить слугу графа де Пейрака.       — Остался ещё привратник, — ответил старик. — Ему, как и мне, тоже довелось служить при старом хозяине.       Вздохнув, старый слуга обвёл долгим взглядом безлюдный сад и казавшийся зловещим из‑за страшной судьбы прежнего хозяина роскошный отель. Глухим старческим голосом он вполголоса добавил:       — А принца, нашего нового господина, я давно не видел. Прошёл слух, что ему не пришёлся по душе этот подарок нашего молодого короля. Бывая здесь, он каждый раз жаловался на тягостное чувство и таинственную силу, которые гонят его из этого дома. Кое‑что из мебели он приказал вывезти, но большая часть осталась. Его лакеи утверждали, что по ночам в пустых залах слышны шаги и шёпот, будто кто‑то перебирает бумаги в кабинете прежнего хозяина.       — Как тебя зовут? — спросил мэтр словоохотливого старика.       — Паскалу Арранжан к вашим услугам, господин.       — А что ты слышал о графе де Пейраке, Паскалу? — после короткого молчания спросил мэтр Молин, задержав цепкий взгляд на лице старого лакея. — После его казни ходили самые невероятные слухи, некоторые утверждали, что наш молодой король всё‑таки помиловал его.       — Слухи слухами… господин Молин… — произнёс старик, понизив голос, и внезапно замолчал. Его взгляд метнулся к тёмной арке в глубине сада, где тени казались гуще и плотнее. Опустив садовые ножницы на землю, он подошёл к скамейке под высокими вязами и уселся на неё. Заинтригованный неосторожной фразой садовника, Молин присел рядом с ним.       — Но недаром мой прежний господин слыл колдуном, — вполголоса произнёс старик. — После того, что я расскажу, вы решите, что старый слуга выжил из ума, — усмехнулся он. — Привратник так и не поверил мне. Он‑то точно уверен, что я совсем свихнулся на старости лет.       — Граф де Пейрак был моим другом, мне трудно поверить, что его нет среди живых, — осматривая всё вокруг, доверительно произнёс управляющий.       — Хотя у меня и нет желания вспоминать об этой ночи, — тяжело вздохнув, повернулся к мэтру Молину садовник. — Но раз вы были его другом, я должен рассказать вам эту странную историю, мой господин.       В старческих глазах загорелся лихорадочный блеск, а зрачки расширились. Старый слуга перешёл на шёпот:       — Мне довелось увидеть моего старого хозяина через два дня после костра на Гревской площади!       Мэтр с изумлением посмотрел на него. Садовник невесело усмехнулся.       — Вот и вы с недоверием смотрите на меня. Ну да, я и сам иногда сомневаюсь, когда вспоминаю ту ночь. Порою кажется, что всё это мне приснилось. Но нет! Это не сон! Той ночью мне как раз и не спалось! Уже под утро послышался непонятный шум в отдалении — будто кто‑то скребётся в дверь, но звук шёл не с улицы, а словно из‑под земли. Я прислушался. Садовник указал рукой на небольшую часовню из белого камня среди деревьев.       — Я зажёг фонарь и подошёл поближе. Сам господин граф стоял у часовни и опирался рукой на дверь. Уже светало, но вокруг него клубился туман, словно не желая отпускать своего пленника. Скорее всего, мне не удалось бесшумно приблизиться. Заметив меня, он оглянулся, замер на какое‑то время, его глаза сверкнули в полутьме — то ли от боли, то ли от чего‑то иного, неведомого. Он так ничего и не сказал мне…       После короткого молчания старик воскликнул глуховатым голосом:       — Вы бы видели его, мой господин! Кожа да кости, без обуви, в грязных лохмотьях. Он вошёл в часовню, раскачиваясь из стороны в сторону, опираясь на палку и волоча одну ногу, и словно провалился сквозь землю, в преисподнюю. Привратник уверяет, что в часовне есть тайная дверца, за которой находится подземный выход в лес. На следующий день я осмотрел божий храм. Но мне так и не удалось её обнаружить…        Сидя в карете, управляющий маркиза дю Плесси перебирал в памяти поразившую его таинственную историю, рассказанную садовником.       «Можно допустить, что король отменил казнь графа де Пейрака, — размышлял он. — Но как господину графу удалось проникнуть в опечатанный королевскими исполнителями отель? Где он скрывается? Удалось ли ему покинуть Францию? И почему после своего спасения так и не дал о себе знать?»       Покончив с неотложными делами в Париже, мэтр отправился в родную провинцию за несколько дней до Сочельника. Ранним утром карета, запряжённая четвёркой пегих лошадей, миновала предместья столицы. Добротный экипаж украшала тонкая резьба вдоль верхней части кузова, плотные шторки надёжно укрывали от любопытных глаз.       Откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, Молин вновь погрузился в воспоминания о днях, проведённых в Париже. В сознании снова и снова всплывали слова садовника — странные, невероятные. После долгих колебаний Молин так и не решился поделиться новыми сведениями о графе де Пейраке с Анжеликой.       Последним, кто видел осуждённого, был старый садовник. Возможно, всё это лишь плод старческого воображения — причудливый сон, принятый за явь?.

***

      Анжелика прислушалась к совету мэтра Молина и наняла ещё одну служанку и мальчика-слугу. У Барбы появилась помощница Тереза — дочь арендаторов маркиза дю Плесси. Помощь двух пар рук, особенно перед Рождеством, оказалась очень своевременной. Молчаливый и серьёзный подросток Давид из гугенотской деревни Волу приносил дрова, растапливал камины и охотно выполнял небольшие поручения Анжелики и Барбы. По просьбе Анжелики исполнительный малый приводил для неё лошадь из конюшни замка. Прогулки в Ньельском лесу и в окрестностях Плесси разнообразили уединенную жизнь Анжелики в начале зимы.       Отклонив приглашение отца, барона де Сансе, Рождество она решила встретить в своем доме, пригласив в своё скромное жилище мэтра Молина и мадам Молин. В сочельник, собираясь на праздничную мессу, Анжелика обошла дом, сверкающий чистотой. В комнатах веточки омелы и венки напоминали о приближении рождественских дней. В уютной небольшой гостиной Барба предложила собрать вертеп. Чудесные фигурки младенца Иисуса, девы Марии и Святого Иосифа принесла мадам Молин. Маленькие деревянные ясли и фигурки животных купил управляющий в Париже. Заранее приготовленные подарки для детей решили спрятать за вертепом. На кухне вовсю трудились Барба с Терезой, готовя восхитительные блюда для праздничного стола. Каплуны, цыплята, окорока, свежая рыба, овощи заполнили кладовку рядом с кухней.       — Барба, ты не думаешь, что мы явно перестарались, закупив столько провизии? — перебирая многочисленные припасы в кладовке, засомневалась Анжелика.       — Мадам Анжелика, вы, должно быть, забыли, что двенадцать блюд, и никак не меньше, готовят для рождественского стола! — громко и уверенно возразила Барба, ловко раскатывая большой праздничный пирог на столе. Соблазнительные запахи аниса и ароматных пряностей заполнили все комнаты.       Часовня в Плесси находилась у правого крыла замка. У дверей Анжелика остановилась и подняла глаза к узким окнам с витражными стёклами красного и синего цвета, в которые струился рассеянный свет голубого и розового оттенка, создавая в часовне полумрак даже днём. Бросилось в глаза торжественное рождественское убранство: над потемневшими от времени дубовыми скамьями висели пучки омелы и остролиста с алыми ягодами, поблёскивающими в свете свечей. Молодая женщина мельком взглянула на высокий ажурный плинтус из чёрного дерева, который закрывал нишу для членов семьи маркиза дю Плесси‑Бельер. У ниши, рядом с резным деревянным распятием, составили вертепную композицию: фигурки Младенца Христа в яслях, Девы Марии, Иосифа, пастухов и животных, окружённые миниатюрными холмиками из мха. Над алтарём, покрытым белоснежным покровом с вышивкой, возвышалась большая рождественская звезда из позолоченного дерева, от которой к сводам тянулись нити с миниатюрными бумажными ангелочками. Мягкий воск стекал по высоким восковым свечам в бронзовых подсвечниках, наполняя воздух тонким ароматом. Арендаторы, слуги и испольщики сеньора дю Плесси вполголоса переговаривались, ожидая начала праздничного богослужения. Их дыхание превращалось в лёгкие облачка пара — в часовне было прохладно, несмотря на тепло от множества свечей       Анжелика огляделась, и её выбор пал на свободную скамейку рядом с входной дверью в часовню. Стараясь не привлекать к себе внимания остальных прихожан, она уселась на дубовую скамью.       «Вот и прошёл ещё один год после смерти Жоффрея. И ещё одно Рождество я встречаю с маленькими сыновьями и с преданной Бабой. Что ждёт нас в наступающем новом году?» — пронеслось в мыслях Анжелики.       Взгляд невольно задержался на рождественской звезде над алтарём — такой яркой и лучистой, словно обещающей надежду. Как же не хватало Жоффрея — его голоса, улыбки, твёрдого плеча рядом… Сыновья… Они росли так быстро! Флоримон уже задавал вопросы о том, где отец. Она тихонько вздохнула, вслушиваясь в приглушённые голоса прихожан и треск свечей. Возможно, счастье теперь будет другим — не таким, каким она его когда‑то представляла. Не с шумным смехом Жоффрея за столом, а с первыми успехами сыновей, с их победами, с тихими радостями, которые она будут делить с ними. Может быть, со временем боль утихнет, оставив лишь светлую память, а в сердце найдётся место для новой надежды — осторожной, хрупкой, но всё же настоящей.       — Вам не следует находиться среди вилланов! — раздался приглушённый голос маркиза дю Плесси над самым ухом.       Анжелика вздрогнула от неожиданности. Филипп подошёл неслышно, а его голос прозвучал твёрдо и холодно, как и прежде, — без тени теплоты, без намёка на давнюю близость.       — Ваше место там, — добавил он, вытянув руку в сторону тёмной ниши.       Молодая женщина молча поднялась по ступенькам и уселась, не глядя на Филиппа, в глубине ниши. Он, не проронив больше ни слова, устроился рядом. Анжелика невольно отметила, как безупречно он держится: прямая спина, сложенные на коленях руки, взгляд устремлён вперёд — словно её вовсе нет рядом.       Во время мессы она иногда переводила взгляд на кузена. Казалось, что он совсем забыл о её присутствии: лицо бесстрастное, дыхание ровное, ни единого движения в её сторону. Но когда они выходили из ниши после окончания службы, Филипп неожиданно остановился перед ней, опираясь рукой на ажурный плинтус.       — Рождество вы встречаете дома с детьми? — спросил он, рассматривая её с головы до ног.       В его взгляде Анжелика не заметила обычной отрешённости. Вопрос застал её врасплох. «Почему он спрашивает? Что скрывается за этим внезапным интересом?» — пронеслось в мыслях. Она ощутила, как внутри всё сжалось от неясной тревоги.       — Да, разумеется… — ответила она растерянно. — Мэтр Молин и мадам Молин согласились присоединиться к нам.       — После Рождества я покину Плесси, — произнёс маркиз после небольшой паузы, по‑прежнему не глядя на неё. Его голос звучал ровно, почти бесстрастно, будто он сообщал о чём‑то обыденном.       — Чем вызван ваш отъезд? — спросила Анжелика, чувствуя, как замешательство охватывает её всё сильнее.       — Король призывает меня ко двору, — невозмутимо ответил Филипп.       Он ещё раз внимательно взглянул на неё — в этом взгляде, коротком, но пронзительном, ей почудилось что‑то неуловимое: то ли тень сожаления, то ли проблеск интереса, который он так тщательно скрывал.       — Вы согласитесь разделить со мной праздничный ужин в последний вечер перед моим отъездом?       Анжелика некоторое время молча разглядывала его. Несколько недель после вечера, который она провела в обществе Пегилена де Лозена и Филиппа, пролетели незаметно. Всё это время кузен даже не пытался увидеться с ней. В памяти осталась его ревнивая злость из‑за её невинного флирта с Лозеном. Она уже не сомневалась, что он решил больше не встречаться с ней.       «Любит ли он меня? Или это просто форма вежливости перед отъездом? Может, он всё ещё сердится? А вдруг… вдруг в нём проснулось что‑то большее, чем просто родственная привязанность?» — мысли путались, сердце билось чаще.       — Я приеду, Филипп! — наконец пообещала Анжелика, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ну что ж, прощальный ужин, так прощальный ужин…       Они встретятся, чтобы расстаться уже навсегда — или, быть может, чтобы открыть новую страницу? Эта мысль заставила её на мгновение задержать дыхание.       Маркиз дю Плесси молча поклонился — коротко, почти церемонно — и быстрым шагом направился к парадным дверям замка.              После отъезда Лозена Филипп не искал встреч с Анжеликой. Когда иногда он вспоминал злосчастный ужин, то каждый раз его охватывала досада. В тот вечер он с ревнивым вниманием наблюдал за куртуазными манерами Пегилена. Придворный надел свою излюбленную маску соблазнителя, привычную при королевском дворе, но неуместную — как считал Филипп — в Плесси. Злился он и на Анжелику, вспоминая её флирт с Лозеном. Каждая шутка гостя вызывала у нее безудержный смех. Наблюдая за ней, маркиз дю Плесси сравнивал её с легкомысленными парижскими жеманницами, которые вызывали у него неприязнь ещё в ранней юности. Со стороны казалось, что вдова графа де Пейрака совершенно очарована ловким придворным. «Чертов гасконец,» — досадовал он, наблюдая за Пегиленом. Ему так и не удалось подавить свою ревность.       Еще одно обстоятельство стало неприятным открытием для Филиппа. Просматривая ежегодный отчет управляющего Молина, он обнаружил, что Анжелика оплатила аренду небольшого дома, в котором жила с тремя детьми. Её стремление не быть ему обязанной вызвало у него невольную досаду.       В преддверии Рождества в Плесси появился герцог Рокелор. Придворный доставил послание короля. В своем письме Людовик выразил сожаление, что его друг, маркиз дю Плесси, не сможет присутствовать на рождественских праздниках в Версале. Герцог также передал на словах, что маркиза дю Плесси с нетерпением ждут в Париже после Рождества.       Не сомневаясь, что ему не стоит покидать Плесси, так и не поговорив с Анжеликой, Филипп решил пригласить её после рождественской мессы на прощальный ужин в замке. Если она согласится, он наконец сможет объясниться с ней.       Лёгкая пелена из невесомых снежинок, подгоняемых и поднимаемых стремительными порывами ветра, кружилась в причудливом танце, создавая сказочную рождественскую мистерию на широкой подъездной аллее парка. Деревья в парке в искристом белоснежном инее выглядели словно украшенные серебристой бахромой.       Наслаждаясь этим великолепием, Анжелика медленно подъехала к замку Плесси. Голубоватым инеем искрился белый изящный фасад замка, словно сверкающая ледяная глыба, возведённая волшебниками древности. Высокие узкие окна с переплётами из тёмного дуба вспыхивали алмазными бликами стёкол. Фонари у парадного входа, выполненные в виде кованых шаров с узорчатыми прорезями, освещали крыльцо и стены замка тёплым жёлтым свечением. Пламя свечей внутри них подрагивало, отбрасывая пляшущие тени на ступени. Из высокой трубы поднимался ровный столб дыма — в залах уже разожгли камины, их тепло манило, обещая уют и покой после морозной прогулки.       Филипп в голубом бархатном костюме, отороченном золотыми галунами, уже ждал у входа в замок.       — Вы приехали! — склоняясь, он приподнял руку Анжелики и слегка коснулся губами кончиков холодных пальцев.       Их глаза встретились.       — Должен признаться, что я не смел на это надеяться. Опасался, что в последний момент вы передумаете.       Анжелика заметила лёгкую улыбку и ласкающий взгляд Филиппа из-под полуопущенных век.       «Как же преображается его лицо, когда он улыбается!» — в очередной раз изумилась она.        — Это не бог весть какое пиршество, всего лишь прощальный ужин. Кто знает, когда мы увидимся вновь?       Они вошли в галерею. Филипп довел Анжелику до комнаты, которую приготовили для неё.       — Надеюсь, что вам будет удобно сегодня в покоях моей матери. Согласитесь, возвращаться в ваш дом после ужина в полной темноте неразумно. Отдохнете, а утром отправитесь к вашим детям.       В высокие окна замка заглядывала ранняя зимняя ночь. Огромная луна, словно отшлифованный золотой диск, застыла на небе, отбрасывая холодный свет на заснеженные башни и зубцы. Благодаря ослепительному сиянию свежевыпавшего снега, наступившая зима казалась следствием таинства — словно волшебник заморозил мир в миг первозданной красоты.       В небольшом зале с камином накрыли стол — всего на двоих. Пламя свечей в бронзовых канделябрах отражалось в гранях хрустальных бокалов и в золочёных приборах, а лёгкий треск поленьев в камине разбавлял тишину. В воздухе витал аромат воска, специй и уюта.       Филипп и Анжелика сидели друг напротив друга, встречаясь взглядами то над краем бокалов, то над тарелками. Произнесённые слова звучали тише обычного. Вечер казался сотканным из тишины, тепла и магии.       Лакей внес фаянсовый супник с супом, на поверхности которого образовалась золотистая корочка расплавленного сыра. Второй лакей поставил рядом небольшую корзинку с хрустящими хлебцами, еще теплыми, только из печи.       Жареный фазан с розмарином и тимьяном, украшенный дольками запечённого лимона, — источал соблазнительный аромат. К нему подали спаржу в голландском соусе и овощи, запечённые с чесноком и сливочным маслом.       На десерт принесли яблочный крамбл с корицей, тёплый, с хрустящей карамельной корочкой, и миндальное печенье, рассыпчатое и ароматное.       Во время ужина Анжелика и Филипп иногда впадали в задумчивость, испытывая странную неловкость перед друг другом. Анжелика уже не сомневалась, что Филипп пригласил её с определенной целью. Поднимая бокал с вином, она наблюдала за ним, стараясь делать это незаметно.       Да, им было о чём вспомнить и поговорить наедине. Анжелика помнила все редкие мгновения, когда выражение радости иногда появлялось во взгляде этого огрубевшего в битвах воина. Он всегда казался ей замкнутым, твердым и неприступным. Она невольно представила себе движения его тела, крепких мышц, его энергию и силу. Отделенная от него, словно стеклянной стеной, минутами молчания, уже с нетерпением ждала решительного объяснения между ними. Но Филипп вёл себя странно, отвечая на вопросы Анжелики невпопад, а иногда и замолкая надолго.       И все же, несмотря на ощутимое напряжение между ними, Анжелике было удивительно хорошо в этот зимний вечер рядом с ним. А заговорить первой о прошлом она не решилась. Воспоминания могли только усилить неловкость.       — Почему король призывает вас в Париж, Филипп? — нарушила она очередное наступившее неловкое молчание.       — Герцог Рокелор заехал в Плесси перед Рождеством, — подняв на неё глаза, еще во власти своих раздумий, рассеянно ответил он. — Он рассказал об интересных и значительных событиях. Император Леопольд в скором времени созывает Имперский парламент в Вене, перед которым обратится к монархам Европы с призывом оказать содействие в борьбе с турками. Османы, как я и предполагал, все-таки нарушили перемирие и двинулись на Вену. Наш король не откажет Габсбургам в борьбе с Блистательной Портой.       Филипп замолчал, заметив волнение Анжелики, которое она даже и не попыталась скрыть.       — Мое отсутствие в Плесси, возможно, окажется длительным, — его испытующий и пристальный взгляд остановился на замершей, неподвижной Анжелике. Он встал из-за стола и подошёл к ней. — И даже может оказаться так, что у меня не будет другого случая сказать вам это, сударыня.        Он протянул руку. Анжелика поднялась, всматриваясь в его лицо. Такие знакомые отрешенные глаза, тоненькая светлая полоска усов, едва заметная улыбка в изгибе родных губ! В невольном порыве она потянулась к нему.       «Филипп любит меня! — женский ум, проницательнее рассудка и мудрее жизненного опыта, подсказал ей это. — И я люблю его! Люблю его гордую осанку, люблю его загадочную молчаливость!»       — Мои чувства к вам остались прежними, Анжелика! — он взял её ладонь в свою руку. Длинные пальцы стиснули её пальчики и отпустили. — Мое сердце всегда принадлежало вам! Вы знаете это! Неужели, могли даже допустить, что несчастья, свалившиеся на вас, могли что-то изменить в моём отношении к вам? Я всё ещё жду!        — Филипп, но все ваши поступки противоречат вашим словам, — растерянно, чуть слышно произнесла Анжелика. Она отдёрнула руку и быстро отошла к окну.       Однако слова, произнесённые с такой искренностью, что у нее не осталось сомнений в их правдивости, вселили в неё сначала робкую, а затем все более крепнувшую надежду на возможное счастье в будущем. Эти слова вытесняли из сердца все страхи, тяжелые воспоминания. А совершенно новый взгляд и позабытые интонации в его голосе не оставили сомнений — страсть не угасла в его сердце.       Филипп предложил перейти в небольшую уютную гостиную, где прекрасные гобелены на стенах сохраняли тепло от жарко полыхающего камина. Двое слуг сервировали фруктами и сластями столик у камина, между двумя большими готическими креслами, на которых лежали мягкие подушки. Филипп распорядился принести вино.        — Вам нравится Пегилен? — спросил он неожиданно.       — Он мой друг и только! — Анжелика невольно рассмеялась. — И надеюсь, вы не подумали, что я принимала его знаки внимания, чтобы возбудить вашу ревность. Мы — старые знакомые. Он мой друг из прежней жизни и такой, какой есть, и с этим ничего не поделать.       Приблизившись вплотную к Филиппу и обхватив ладонями его лицо, Анжелика смущённо и ласково взглянула ему в глаза — в её взгляде читалась целая вселенная затаённых чувств: робкая надежда, трепетная нежность и едва уловимая мольба о доверии. Ресницы её дрогнули, а на щеках вспыхнул лёгкий румянец.       Филипп, притянув её за плечи, прижался губами к её волосам — бережно, почти благоговейно, словно касался чего‑то невероятно хрупкого и драгоценного. Его дыхание на мгновение замерло: в этот миг весь мир сузился до тепла её тела, до едва уловимого аромата, исходившего от её локонов. Необходимость объяснений отпала. Они, как два создания, которые долго брели в одиночестве сквозь туман сомнений и страхов, наконец нашли друг друга.       Филипп уверенно привлёк Анжелику к себе. Ему всегда нравилось ощущать под пальцами её атласную кожу. Осыпая друг друга поцелуями, они забыли обо всём. Губы соприкасались и сливались. И соприкасались их сердца. Руки скользили по спинам, плечам — запоминая, изучая, даря ласку. Кончики пальцев Анжелики осторожно очертили линию скул Филиппа, а он в ответ провёл ладонью вдоль её шеи, ощущая, как под кожей трепещет пульс — быстрый, такой же, как и его собственный. Им казалось, что они покинули землю, воспарили над ней, оставив в прошлом поединки, в которых соперниками были уязвлённое самолюбие Филиппа и страх Анжелики перед разочарованием. Вместо страха — доверие, вместо боли — исцеление, вместо одиночества — любовь на двоих.       Замок погрузился в тишину. Свет поднявшейся луны струился на ковёр на светлом мозаичном полу, касаясь своими бледными лучами гобеленов с рыжими и голубыми красками. В алькове на туалетном столике горел ночник, освещая изящные безделушки из серебра и слоновой кости. Снежно-белой пеной выглядели обшитые кружевами простыни и покрывало.       Стоя у окна и всматриваясь в темноту парка с искрящимися снежными шапками на деревьях, освещенных белым призрачным светом луны, Анжелика услышала шум открываемой двери.       — Я жду вас, — произнесла она тихо и нежно, ощущая, как кровь приливает к лицу.       — Мне недоставало вас… , я не мог не прийти… — проговорил вполголоса Филипп, шагнув к ней.       — А я всё думала о нас и ждала… , — ее обдало жаркой волной с головы до пят.       Стремительно повернувшись к нему, Анжелика отрешилась от всего горького прошлого в своей жизни. Забыла о пережитых несчастьях и приняла любовь Филиппа и любила его. Больше всего желала быть счастливой в этот вечер и в эту ночь. Филипп заметил, как в полумраке лихорадочно блестят ее глаза и пылают щеки. Легко коснувшись губами его губ, Анжелика поймала его взгляд и утонула в восхищении и нежности. Губы Филиппа, совсем уже нелегко, коснулись ее губ. Поцелуй становился всё настойчивей. Горячие губы опустились на её шею, а его руки притянули так сильно, что, казалось, нечем дышать.        Анжелика в эту минуту Филиппу казалась восхитительной — нежная, чувственная, мягкая и одновременно упругая, как спелый плод. Он ощутил, как трепещет ее тело, отзываясь на каждое его прикосновение.       В бесконечности ночи они согревали дыханием друг друга, приближаясь к нереальному, неземному состоянию.       Спустив сорочку плеча, он обнажил её грудь и, задохнувшись от возбуждения, уткнулся лицом в податливое тело. Он желал её!       Опьянённая и ошеломлённая ощущениями от ласковых прикосновений, Анжелика взяла за руку Филиппа и повела его к алькову, ещё осознавая, что если не сделать это, то всё произойдет прямо у окна. Ей хотелось слиться с ним. Желание мучительное, острое и неодолимое!       Они не заметили, как разделись, помогая друг другу. Мир выскользнул из сознания. В настоящем остались только они.       Филипп властным, неудержимым движением притянул Анжелику к себе, словно не в силах больше сопротивляться притяжению, что годами копилось в его душе. Анжелика невольно задвигала бёдрами, ощущая в себе его твёрдую, пульсирующую плоть — каждое движение отзывалось в ней волной жаркой. Она ловила шёпот — прерывистый, хриплый, полный желания, — и откликалась на каждое желание. Смелые и в то же время бесконечно нежные прикосновения рук к обнажённой коже сводили с их ума.       Губы Филиппа блуждали по шее, груди, животу — лёгкие, обжигающие касания, от которых дыхание молодой женщины сбивалось всё сильнее. Её нога скользнула вдоль его бедра, прижимаясь ближе, — жест исполненный безмолвной мольбы и абсолютной, безоглядной доверчивости. Горячие ладони Филиппа, скользящие по её телу, заставили разум Анжелики окончательно раствориться в океане ощущений: остались только он, его дыхание, его прикосновения.       Страсть охватывала их, как тёмный вихрь, — стремительный, всепоглощающий, бросающий вновь и вновь в объятия друг друга. Им казалось, что восхитительней быть не может, но каждый новый миг дарил ещё более глубокое, более пронзительное: то трепетный взгляд, то едва уловимый стон, то сплетение пальцев — и вот уже грань между «я» и «ты» стиралась, оставляя лишь единое целое.       Для них, отгороженных от всего мира темнеющей стеной Ньельского леса и толстыми стенами белого замка, время остановилось. Здесь, в этом укрытом от чужих глаз уголке, желание обнимать друг друга, дарить наслаждение, ощущать биение сердец стало чем‑то большим, чем просто страсть. Это было торжество любви — чистой, всепрощающей, дарующей надежду. Осознание того, что они любят и любимы, наполнило их души светом, который смог бы разогнать даже самую густую тьму.       Любовники заснули, тесно прижавшись друг к другу, не заметив, как ночь уступила свои права хмурому зимнему рассвету. Первые бледные лучи скользнули сквозь тяжёлые драпировки, озарив их лица — спокойные, умиротворённые, счастливые.