Danse Macabre

      Исаак Хаджар никогда не чувствовал такого страха. Даже в детстве, когда он впервые выступал перед Советом Востока с докладом о торговых путях, даже тогда его сердце не колотилось так отчаянно. Но сейчас, под тяжелым, прожигающим взглядом короля Севера, ему казалось, что земля уходит из-под ног, а воздух в тронном зале становится густым, как смола, и вязким, как кровь.              Тёмные глаза правителя смотрели из-под густых, слегка поседевших бровей — и в них не было ни капли тепла. Только лёд. Только та холодная, вековая мудрость, от которой у восточного принца тряслись поджилки, а сердце отбивало бешеный ритм, готовый, казалось, вырваться из груди. Попробуй кто-нибудь из лекарей замерить ему пульс — поставил бы тахикардию и приказал немедленный покой. Но какой уж тут покой, когда на кону — жизнь друга, возможно, сама его жизнь.       Король Севера считает, что это он помог сбежать Кими из замка. Эта мысль впилась в сознание Исаака, как раскалённое лезвие, и не отпускала. Он прокручивал в голове каждую деталь их последней встречи с Кими: как тот лежал на кровати, болтая ногами, и говорил о море, о свободе, о том, что стены его собственной комнаты давно стали тюрьмой. Как глаза его горели тем странным, почти безумным огнём, который Исаак видел только у обречённых — или у тех, кто готов бежать на край света, не оглядываясь.       Он помнил, как Кими сжал его руку перед отъездом и прошептал: «Ты ничего не знаешь, Исаак. Так будет лучше для тебя». А он, глупец, не придал этому значения. Подумал — очередная подростковая тоска, которая пройдёт, как только Кими получит новую книгу или редкий сувенир из очередной поездки. Но нет. Кими исчез. И теперь король смотрит на него так, будто он — соучастник, заговорщик, предатель.       Но ведь это не было правдой… Или отчасти было? Ведь именно на его корабле Кими укрылся от посторонних, когда они плыли обратно. Именно Исаак привёз его на то самое судно, где Северянина и похитили пираты. Если бы не он — Кими сидел бы сейчас в своей комнате, смотрел на вечнозелёный сад и мечтал о несбыточном. Но был бы жив. Был бы в безопасности. Был бы дома.       Исаак пытался держать лицо до последнего. Он выпрямил спину, расправил плечи — как учили на уроках этикета, как делал всегда перед важными переговорами. Но когда он почувствовал, что от сильного волнения у него начали дрожать руки — сначала мелко, едва заметно, а потом так, что зазвенели столовые приборы о белые тарелки, — тогда на подмогу пришёл Оскар.       Барон Пиастри положил свою тяжёлую, уверенную ладонь на плечо принца — коротко, почти незаметно для посторонних, но Исаак ощутил это как якорь. Как единственную точку опоры в этом ледяном, враждебном мире. Оскар был его доверенным лицом, его советником, его — он боялся признаться даже себе — единственным другом, который знал все его тайны и оставался рядом, несмотря ни на что. Именно поэтому барон ездил во все экспедиции вместе с принцем. Именно поэтому он был здесь — в этой холодной, давящей зале, лицом к лицу с королём, который мог одним словом отправить их обоих в темницу.       — Извините за возможную наглость, Ваше Величество, — начал Оскар, неторопливо отрезая кусочек от говяжьего стейка. Сок тонкой струйкой выступил на розоватом срезе, и барон с особым, почти медитативным спокойствием отправил мясо в рот, давая себе время собраться с мыслями. — Но с чего Вы так решили? Мы не знаем, куда пропал принц Кими, а уж тем более не помогали ему сбежать из-под стражи. Это значило бы, что косвенно, но мы хотели бы устроить разногласия между королевствами. А Вам известно, в каком и без того плачевном состоянии сейчас находятся наши коммуникации.       Он говорил ровно, почти лениво, но Исаак, знавший его много лет, слышал в голосе барона ту самую стальную нотку, которая появлялась только в минуты настоящей опасности. Оскар не боялся — он просчитывал ходы, как в шахматной партии, где проигрыш означал не просто потерю фигуры, а нечто гораздо более страшное.       — Как главным торговцам, нам было бы не выгодно сеять вражду между землями, — добавил Исаак, поднося бокал с красным вином к губам. Жидкость обожгла горло, но он не почувствовал вкуса — только сухую, колючую горечь страха, который никак не удавалось заглушить. Он сделал ещё глоток, потом ещё, надеясь, что алкоголь придаст ему смелости. Но внутри по-прежнему всё дрожало — мелко, противно, по-детски.       Король Севера слегка ухмыльнулся — уголок его губ дрогнул, но глаза остались такими же холодными, как вечная мерзлота за окнами замка. Он едва заметно кивнул, словно соглашаясь со сказанным гостями, но Исаак почувствовал: это не доверие. Это передышка. Временная. Шахматная партия продолжалась, и противник пока просто взял паузу, чтобы перегруппироваться.       — Простите, не хотел Вас беспочвенно обвинять, — голос короля звучал ровно, без намёка на искреннее сожаление. — Если Вы так говорите, я поверю. А теперь наслаждайтесь яствами и отдохните в наших почивальнях. Как закончите, я попрошу Теодора проводить Вас.       Гости благодарно улыбнулись — вежливо, церемониально, как того требовал этикет. И только когда они перевели дыхание, Исаак понял, что не дышал всё это время. Воздух с шумом ворвался в лёгкие, обжигая, наполняя, возвращая к жизни. Ещё немного — и он бы потерял сознание прямо за столом. Ещё немного — и король увидел бы его слабость. А слабость здесь приравнивалась к признанию вины.       Не хватало им международного скандала, где принца Востока и его приближённого обвинили бы в побеге наследника из родного дома. Это означало бы крах — не только карьеры, но и жизни. Казнь? Скорее всего. Северяне не славились милосердием. Особенно когда дело касалось их драгоценного принца, их дитя хрустальной лилии, их последней надежды.       Когда с едой было покончено, король Севера обмакнул губы в салфетку — медленно, почти ритуально — и перевёл взгляд на восточников, которые завершали трапезу. В его глазах не было ни капли тепла. Только лёд. Только холодная, вековая мудрость, от которой у Исаака снова заколотилось сердце.       Король позвонил в звоночек, предусмотрительно стоявший на его столе. Звук был резким, пронзительным — он эхом разнёсся по обеденной зале, заставив Исаака вздрогнуть. Через несколько мгновений в дверях появился камердинер — высокий, сухой мужчина в строгом чёрном фраке, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего.       — Проводите гостей в отведённые им покои, — распорядился король. — И проследите, чтобы им ни в чём не отказывали.       Камердинер поклонился и жестом пригласил Исаака с Оскаром следовать за ним.       Они поднялись по широкой мраморной лестнице, прошли анфиладой комнат, украшенных тяжёлыми гобеленами и картинами, изображавшими сцены из древней истории Севера. Исаак шёл, не замечая ничего вокруг — только холод, пробиравший до костей, и тяжесть в груди, которая никак не отпускала.       Король выделил две комнаты для представителей Востока. Первая, знакомая Исааку до боли, была почти вся в зелёных тонах — глубоких, благородных, напоминавших о лесах его родного края. Стены украшала изящная лепнина: виноградные лозы, переплетающиеся ветви, маленькие птицы, застывшие в вечном полёте. Эту комнату принц знал очень хорошо — ведь именно её выделяли ему всякий раз, когда он оставался с семьёй у королевской семьи Севера. Здесь он читал книги, которые привозил с собой, здесь писал письма домой, здесь — по ночам, когда никто не видел, — говорил с Кими о будущем, о мечтах, о том, что никогда не сбудется.       Вторая комната, предназначенная для барона Пиастри, располагалась рядом. Она была выполнена в голубых тонах — холодных, отстранённых, как само северное небо. Мебель из светлого дерева отлично вписывалась в общий интерьер, создавая иллюзию уюта, которой на самом деле не было. Исаак знал: за этой красотой скрывается лишь пустота. Такая же пустота, как в глазах короля.       Стоило только тяжёлым дубовым дверям закрыться за спиной Исаака, как тот обессиленно рухнул на мягкие перины. Пружины жалобно скрипнули, принимая его вес, и принц на мгновение прикрыл глаза, позволяя телу расслабиться. Выглядел он помято — под глазами залегли тени, щёки ввалились, губы потрескались. Бабочку из завязок на шее блузки он почти сразу развязал, и от такого простого, почти интимного движения дышать стало чуточку легче. Словно вместе с этим узлом развязался и тот тугой комок страха, что душил его весь вечер.       Его чемодан с одеяниями, привезённый на случай ночлега, оказался как нельзя кстати. Исаак поднялся, на ватных ногах подошёл к туалетному столику, дрожащими пальцами расстегнул замки и выудил из глубины большую рубаху — мягкую, выцветшую от времени, пахнущую домом. Он переоделся быстро, почти судорожно, будто боялся, что кто-то войдёт и застанет его в этом уязвимом, почти детском состоянии. Рубаха доходила ему почти до колен, скрывая ноги, и в ней он чувствовал себя немного защищённым — как в панцире.       Принц обессиленно лёг на кровать, устремив взгляд на балдахин, пошитый из дорогих тканей. Золотые нити, вышитые звёзды, тяжёлый шёлк — всё это давило, напоминало о том, где он находится и кто он такой. Исаак думал о Кими. О том, как тот, наверное, тоже смотрел на свой балдахин по ночам, когда не мог уснуть. О том, как считал трещины на потолке, чтобы отогнать мысли о побеге. О том, как мечтал о свободе, которую Исаак подарил ему — осознанно или нет, но подарил.       Веки начали сами закрываться, тяжёлые, словно налитые свинцом. Исаак уже проваливался в дрёму, когда несколько стуков в дверь определённого ритма заставили его вздрогнуть и распахнуть глаза. Он узнал этот ритм — короткий, с паузой, два быстрых и один долгий. Так стучал только Оскар. Так они договаривались в опасных местах.       Хаджар встал с перин, недовольно поёжившись, когда босые ступни коснулись ледяной каменной плитки. Холод пробрал до костей, заставил мышцы напрячься, а дыхание перехватило. Он накинул поверх рубахи тёплый халат, висевший на спинке кровати, и на ватных ногах побрёл к двери.       Оскар стоял на пороге — в своём атласном халате тёмно-синего цвета, с идеально уложенными волосами, с таким видом, будто он, а не Исаак, был принцем Востока. Спокойный, собранный, непроницаемый. В руке он держал трубку — ещё не зажжённую, но уже готовую к употреблению.       Исаак впустил помощника без слов, только кивнул, и закрыл дверь на засов, щёлкнув металлической задвижкой. Теперь никто не войдёт. Теперь можно говорить.       Пиастри сел в кресло, закинул ногу на ногу, достал из кармана халата кисет с табаком и начал набивать трубку. Движения его были неторопливыми, почти медитативными — он явно давал принцу время собраться с мыслями.       — Вы не против, если я закурю в ваших покоях? — спросил он, уже зная ответ.       — Делайте, что хотите, — Исаак махнул рукой, поджал ноги к груди и сел на кровать, обхватив колени руками. В этой позе он казался подростком — испуганным, потерянным, совсем не похожим на наследника одного из величайших королевств. — Барон, мне совсем тут не нравится.       — Но вы же приезжали сюда ранее, — Оскар приподнял левую бровь, чиркнул спичкой и поднёс огонь к трубке. Табак зашипел, вспыхнул, и комнату наполнил густой, терпкий аромат вишни и дыма.       — Раньше я проводил время с принцем Кими, — тихо ответил Исаак, и голос его дрогнул. — Поэтому не ощущал так сильно, насколько Север холодный. И вы понимаете, что я не только о погодных условиях.       Он повернул голову к большому окну в покоях. За толстым стеклом клубилась тьма, и только редкие звёзды пронзали её своими холодными лучами. Где-то там, за горизонтом, было море. А где-то на море — Кими. Живой? Здоровый? Свободный? Исаак не знал. И это незнание разрывало его изнутри.       — Он здесь, на Севере, был как птица в клетке, — продолжил принц, не отрывая взгляда от окна. — А я — тот, кто иногда открывал дверцу, чтобы выпустить её полетать. Но теперь клетка пуста. И король ищет птицу, а я боюсь, что, когда он её найдёт, то сломает крылья. Навсегда.       Оскар молча курил, выпуская клубы дыма в потолок. Он знал, что сейчас не нужно говорить. Нужно просто быть рядом — тем самым якорем, который не даст Исааку утонуть в собственном отчаянии.       Сколько бы принц ни пытался казаться в глазах всех расчётливым, холодным юношей — тем, кто рождён для торговли и политики, — столько же он был на деле тревожным и замкнутым человеком. Исаак Хаджар научился прятать свои чувства за маской безразличия ещё в детстве, когда родители, посчитав, что наследнику пора постигать науку управления, переложили на его плечи тяжёлое бремя экономических и политических вопросов. Ему было всего четырнадцать, когда он впервые сидел за столом переговоров с южными купцами, сжимая под столом побелевшие пальцы и чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Шестнадцать — когда подписал свой первый торговый договор, стоящий сотни тысяч золотых. Восемнадцать — когда его слово на Совете Востока стало весить не меньше, чем слово короля.       Его тоже лишили юности. Не так, как Кими, которого семнадцать лет держали в стенах замка, заставляя смотреть на мир только через окно и через книги. Исааку дали больше свободы — но взамен забрали нечто другое. Он никогда не танцевал на балах до упаду. Никогда не признавался в любви под звёздным небом. Никогда не делал глупостей, о которых потом вспоминал бы с улыбкой. Всё его детство и отрочество прошли в тишине кабинетов, в шелесте бумаг, в запахе чернил и старой кожи переплётов.       Только общаясь с Кими, он отвлекался от суровой реальности. Северянин был его отдушиной — тем человеком, с которым можно было забыть о долгах, обязательствах и государственных печатях. С Кими он мог быть просто Исааком — усталым, иногда грустным, иногда смешливым, иногда слишком серьёзным не по годам. С Кими он мог говорить о море, о свободе, о том, что никогда не сбудется.       Сейчас Исаак даже не знал, жив ли Кими.       Эта мысль въелась в его сознание, как заноза, и не отпускала ни днём, ни ночью. Он прокручивал в голове возможные сценарии: пираты могли его убить, могли продать в рабство, могли выбросить за борт, как ненужный груз. А могли и оставить — если Кими сумел их убедить, что он ценнее живым, чем мёртвым. Исаак цеплялся за этот последний вариант, как утопающий за соломинку. Он молил каждую ночь — Духам Востока, Духам Севера, всем богам, которых знал и не знал, — чтобы Кими был жив. Чтобы он был в безопасности. Чтобы когда-нибудь они снова увиделись.       — Север — суров, — тихо сказал Оскар, нарушая затянувшееся молчание. Голос его звучал мягко, почти по-отечески. — Вы сами это осознаёте, ваше сиятельство. Если честно, я тоже скучаю по нашим краям.       Исаак лежал на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку на стене. Глаза его слипались, но сон не шёл — слишком много мыслей роилось в голове, слишком много страхов грызло изнутри. Он уже почти не слушал Оскара, погрузившись в собственную тревожную тишину.       Пиастри посмотрел на принца меланхолично — тот выглядел таким хрупким, таким потерянным в этой огромной, чужой комнате. Барон тяжело вздохнул, отложил трубку на столик и поднялся с кресла.       — Поспи, Исаак, — сказал он, переходя на неофициальный манер, отбрасывая титулы и церемонии. — Завтра, я обещаю, мы уедем отсюда.       Он подошёл к кровати, поправил сбившееся одеяло, помог принцу устроиться поудобнее. Руки его были тёплыми, уверенными — такими, какими старший брат поправляет младшего перед сном. Оскар накрыл Исаака пуховым одеялом, подоткнул края, чтобы не продувало, и легонько погладил по волосам — мягко, успокаивающе, как делал много раз раньше, когда принц просыпался в холодном поту после кошмаров.       Отчасти у них и правда были такие отношения. Не слуга и господин. Не советник и наследник. А старший и младший. Те, кто прошёл через огонь и воду и остались друг у друга единственной опорой в этом жестоком мире.       Исаак закрыл глаза, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Дыхание его выровнялось, стало глубже, спокойнее.       — Спасибо, Оскар, — прошептал он, уже проваливаясь в сон.       Барон улыбнулся уголком губ, взял со стола свою трубку и направился к двери. На пороге он обернулся — бросил последний взгляд на принца, который лежал, укутанный в одеяло, и казался сейчас совсем ребёнком. Таким беззащитным. Таким далёким от того образа расчётливого политика, который он примерял на людях.       — Сладких снов, Ваше Сиятельство, — тихо сказал Оскар и бесшумно притворил за собой дверь.       В коридоре было темно и холодно. Барон закурил трубку, выпустил струю дыма в потолок и пошёл в свою комнату — готовиться к завтрашнему дню.

***

      Барон Оскар Пиастри никогда не был простым человеком. Каждый хранит у себя скелет в шкафу — это простая истина, неважно, насколько хорошим и искренним ты пытаешься быть. Их семья не была исключением. Слишком долго они несли на своих плечах груз, о котором никто не догадывался. Слишком долго скрывали тайну, которая могла бы уничтожить их, если бы вышла наружу.              Легенда гласила: в древние времена один из предков семьи, знаменитый маг и алхимик, открыл и активировал волшебный артефакт, который дал семейству необыкновенные способности. Этот артефакт, известный как «Кристалл Ауреолус», обладал силой контролировать элементы и проникать в видения загробного мира. Предок Оскара, чьё имя давно стёрлось из летописей, оставил после себя не только богатство и власть, но и проклятие, которое передавалось из поколения в поколение, как родовое серебро или фамильный титул.       Но ведь ничто не остаётся без последствий, верно?       Частое использование артефакта стало настоящим проклятием для семейства Пиастри. Когда «Кристалл Ауреолуса» был активирован, предок Оскара действительно обрёл удивительные силы — он мог вызывать бурю одним движением руки, заставлять землю дрожать под ногами врагов и заглядывать за грань, где обитали души умерших. Однако кристалл оказался гораздо могущественнее, чем предполагалось. Его сила была подобна дикому зверю, которого невозможно приручить — только на время усыпить, заковать в цепи, но рано или поздно он просыпается и требует новую кровь.       В момент активации «Кристалл Ауреолуса» вызвал разрушительную энергию, которая не только наделила семью сверхъестественными способностями, но и привела к необратимым изменениям в их жизни. Эта сила вышла из-под контроля и затронула не только семью, но и окружающую среду — воздух стал тяжелее, земля — темнее, а в водах, омывавших их поместья, стали водиться странные существа, которых раньше никто не видел. Воздействие кристалла привлекло к семье искушения тьмы и беды, обрекая каждого населяющего дом Пиастри на вечный страх и борьбу с самим собой. Одни сходили с ума, другие исчезали в никуда, третьи кончали с собой, не в силах вынести голоса, которые шептали им по ночам.       Проклятие наложило тень на род, обрекая их на вечное страдание и наполненность жизни сложностями и испытаниями. Вся колдовская сила, принесённая кристаллом, стала частью их семейного наследия, и, несмотря на печальные последствия, они унаследовали таинственную магию и ответственность за её высшее использование. Никто из Пиастри не просил этого дара. Но и отказаться от него никто не мог. Кольцо само находило своего носителя, само впивалось в палец, само решало, когда пришло время передать его следующему.       Вот и сейчас Оскар крутил на пальце кольцо с камнем, вставленным в крапановую закрепку. Тот переливался в свечении лунного диска, которое проходило сквозь большие окна его спальни. Блестел, отливая от глубокого зелёного к ярко-бирюзовому оттенку — цветам, которых в природе не существует, цветам, которые видели только те, кто уже стоял на пороге между мирами. Если ему и было суждено когда-то понять и раскрыть всю мощь и тайну артефакта, то предчувствие подсказывало: случится это очень скоро. Что-то внутри прямо-таки скреблось, царапало душу изнутри, указывая на неизбежное.       Барон снял атласный халат с плеч, повесил его на спинку стула и тяжело вздохнул. Что-то было нечисто. Он никогда не тревожился, находясь в поместье Северного Королевства. Ему часто приходилось приезжать с юным наследником сюда, но не было в его груди того, что заставляло бы сердце биться так бешено, словно загнанного зверя в клетке. Обычно он чувствовал себя уверенно, спокойно, даже немного высокомерно — как и подобает представителю древнего рода, который видел слишком много, чтобы удивляться или бояться. Но не сейчас. Сейчас всё было иначе.       Он всегда держал эту маску спокойствия, уверенности в себе. Исаак, которого он постоянно сопровождал, никогда не был так обеспокоен — но сам Оскар понимал его состояние лучше, чем кто-либо. Стены этого замка настораживали, заставляли кожу покрываться мурашками, заставляли оглядываться через плечо в поисках того, чего не должно быть. Оскар упал на мягкие перины, устремив взгляд куда-то в потолок, где тени от свечей плясали свой бесконечный, гипнотический танец.       Ему казалось, что стены что-то шепчут ему. Зовут в неизвестность. Голоса — тихие, тягучие, словно мёд, — просачивались сквозь камень, сквозь штукатурку, сквозь время. Взгляд барона упал на правую руку, где находилась семейная реликвия. Кольцо светилось. Оно обжигало, пульсировало в такт сердцу, словно тоже хотело указать ему путь. Мужчина знал о проклятии. Знал и ждал, когда оно заберёт его с собой, как сделало с остальными его предками — с отцом, который исчез в одну из ночей, оставив после себя только кольцо на подушке; с дедом, который сошёл с ума и утопился в озере, выкрикивая имена давно умерших; с прадедом, который сжёг себя заживо в библиотеке, окружённый книгами по чёрной магии.       — Что вы все хотите мне сказать? — прошептал Оскар, потирая переносицу и зажмуривая глаза.       «Иди за нами».       Голоса наседали с разных сторон, шептали, перебивали друг друга, сливались в какофонию, от которой начинала болеть голова. Тревога накатывала всё сильнее, волна за волной, грозясь захлестнуть с головой. Ему было тошно. Он не хотел всего этого. Не хотел слышать, не хотел чувствовать, не хотел знать того, что вот-вот откроется.       «Давай закружимся в этом бесконечном вальсе».       «Ты же хочешь, правда?»       «Почему ты сопротивляешься, хранитель?»       Всё словно в тумане. Пелена рассеялась, только когда Оскар застал себя стоящим напротив камина в бальной зале Северных Правителей. Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, как оделся, как вышел из комнаты, как прошёл по коридорам, минуя стражу, которая должна была его остановить. Но почему именно сюда? Почему именно сейчас?       «Свеча», — прошептал кто-то за спиной.       «Потанцуем», — пропел другой голос, женский, сладкий, как сироп.       «Ты же хочешь?»       Но всё, чего хотелось Оскару — закричать. Закричать так сильно, чтобы голосовые связки порвались, чтобы стены содрогнулись, чтобы этот кошмар прекратился. Но они не работали. Словно камень сковал горло, не давая вырваться ни звуку. Это был неизбежный порочный круг, из которого не сбежать. Оскар чувствовал это каждой клеткой своего тела.       Он потянулся к еле заметному рычажку, скрытому за свечами. Пальцы дрожали, но слушались. Рывок — и зеркало, висевшее на холодной стене, щёлкнуло и открылось, являя тёмный проход. Тайный ход.       Оскар шагнул в черноту.       Это помещение было где-то в глубине, скрытое от посторонних глаз. Чем ближе барон приближался к нему, плутая по бесконечным коридорам, тем ярче светилось кольцо на его руке. Оно жгло так, что хотелось снять его с пальца, бросить в топку, но оно словно намертво приросло к медовой коже. Металл сросся, прилип, вцепился маленькими иголочками в плоть. Оскар попробовал стянуть его — бесполезно. Кольцо не двигалось, будто стало частью его тела, продолжением кости и крови.       Он шёл в дымке, не осознавая, что происходит. Где-то вдалеке слышались женские голоса, смешанные с их смехом и чем-то дурманящим. Оскар слышал, как они сливаются в какофонию вместе с музыкой — старинной, тягучей, от которой хотелось то ли плакать, то ли танцевать до упаду. И когда он достиг дверей, ведущих в какую-то неизвестную залу, то замер на пороге.       Она была наполнена людьми. Женщины в сверкающих платьях, с замысловатыми причёсками и масками, скрывающими их лица; дети, которые выкуривали табак из длинных трубок, пуская кольца дыма в потолок — это зрелище привело барона в настоящий шок; мужчины в костюмах из бархата, расшитых драгоценными камнями, слушали заигрывания барышень, поглаживая их обнажённые плечи. Стены были украшены символами запретного знания и магии — знаками, которые Оскар узнавал, которые изучал в тайных книгах своего отца, но никогда не видел вживую.       На столах стояли бокалы с чем-то тягучим и красным, почти чёрным. Женщины флиртовали с мужчинами, обмахиваясь веерами из страусиных перьев, облизывали соблазнительно губы после того, как отпивали эту неизвестную жидкость из хрусталя. Здесь люди танцевали мазурку в несколько раз быстрее обычного — кружились, смеялись, падали и поднимались, чтобы продолжить. Безумие. Настоящее безумие.       Оскар невольно заметил, что он уже не в своей спальной рубахе, а в таком же дорогом костюме из фиолетового бархата — с золотыми нашивками, с запонками из тёмного опала, с кружевными манжетами. Он смотрел на всё это полный удивления и ужаса, и когда уже развернулся, чтобы поскорее скрыться с непонятного торжества, какая-то девушка в красном атласном платье перехватила его и утянула в круговорот танцев.       — Приятно видеть вас, Оскар Пиастри, на нашем торжестве, — вкрадчивым голосом сказала незнакомка. Её чёрные локоны волнами спадали на обнажённые плечи, едва прикрывая открытую спину.       «Вульгарно», — подумал мужчина, стараясь держать лицо. Вульгарно, но завораживающе.       — Вижу, ваш дорогой артефакт всё же привёл вас сюда, — продолжала она, поглаживая плечо барона длинными пальцами с алыми ногтями. — Мы долго ждали, когда следующий хранитель кристалла появится на нашем маленьком празднике.       — Что это? — голос Оскара прозвучал глухо, почти безжизненно. — И откуда вы знаете про семейную реликвию?       Девушка громко рассмеялась — звонко, неестественно, и ускорила темп танца. Они кружились быстрее, быстрее, быстрее, пока мир вокруг не начал расплываться в одно красное пятно.       — Поверьте, — она наклонилась ближе, шепнула на ухо, обдавая горячим дыханием, а после слегка прикусила чужую мочку. Оскар вздрогнул, но не отстранился. — Если бы не мы, кто знает, что бы было. Вы всё узнаете, барон. А теперь насладитесь этим праздником.       Она взмахнула рукой — и музыка стихла. Все присутствующие обратили внимание на пару, замершую в центре залы. Сразу же подбежал мальчик лет двенадцати, один из прислуги на этом странном мероприятии. На его серебряном подносе стояли два фужера с той самой тёмно-красной жидкостью. Незнакомка взяла один себе, а второй протянула Оскару.       — Приветствую всех на главном празднестве этого века — с торжеством Мерзостей! — провозгласила она, и зала взорвалась аплодисментами. — Наслаждайтесь закусками, пейте и веселитесь! — она обвела взглядом зал, задерживаясь на каждом лице, словно искала кого-то. — А также прошу бережно отнестись к нашему специальному гостю — хранителю Ауреолуса. За вас, Оскар Пиастри.       Она улыбнулась — широко, обнажая безупречные белые зубы. Но почему-то от этой улыбки у мужчины всё внутри сжалось. Страх. Холодный, липкий, животный страх. Незнакомка поднесла фужер к губам и сделала глоток. Оскар, повинуясь какому-то неведомому импульсу, повторил за ней — предельно осторожно, только смачивая губы. Только сейчас до него дошло, что представляет из себя эта красная жидкость.       Кровь.       Настоящая кровь. Свежая. Тёплая. С медным привкусом, который он узнал бы из тысячи.       — Ох, я и забыла, что вы не пьёте такое, — девушка щёлкнула пальцами, и жидкость в фужере мгновенно сменилась на что-то золотистое, с бурлящими пузырьками, оседающими на стенках. — Шампанское. Наслаждайтесь праздником. А меня, увы, ждут остальные гости.       Она развернулась и растворилась в толпе, оставив Оскара одного в центре залы — с фужером в руке, с кольцом, пульсирующим зелёным светом, и с тысячей вопросов, на которые у него не было ответов. Только страх. Только предчувствие. Только голоса, которые снова зашептали:       «Добро пожаловать домой, хранитель».

***

      Кими не спалось. Волны, которые прежде убаюкивали его, словно мать над колыбелью, теперь казались тревожными, беспокойными. Море выглядело всё таким же — бескрайним, тёмным, живым, — но в воздухе больше не ощущалось привычного спокойствия. Что-то изменилось. Что-то неуловимое, как запах грозы за несколько часов до первого раската грома. Он чувствовал это каждой клеткой — приближающиеся неприятности, тяжёлые, неотвратимые, как прилив.       Юноша наспех натянул ботинки на босые ступни, сполз с кровати и бесшумно, словно тень, выскользнул из каюты. Ночь почти сошла, снимая свою бархатную пелену с неба. После беспокойного сна хотелось потянуться, размять затёкшие мышцы, вдохнуть полной грудью — и, может быть, тогда тревога отступит. Солнце пробивалось сквозь остатки тьмы, сменяя свою верную спутницу-сестрицу — Луну. Ветер ласково «расчёсывал» спутанные после сна волосы, и Кими подумал, что пора найти хотя бы какую-нибудь ленту, чтобы собрать их в хвост. Уж слишком сильно они отросли — каштановые пряди с белыми нитями падали на плечи, лезли в глаза, мешали смотреть на мир.       Перед выходом из каюты Антонелли прихватил свою записную книжку и карандаш. Теперь он сидел на деревянной бочке, пристроившись поудобнее, и делал наброски: водная гладь, что переливалась под первыми лучами солнца; пролетающие чайки, которые уже встали и отправились на промысел; силуэты дальних волн, напоминавших спины спящих чудовищ. Сегодня рулевым был Джордж. Он, по своему обыкновению, не выражал никаких эмоций — только выпускал из трубки и изо рта едкий табачный дым, который тут же развеивался ветром.       Принц взглянул на квартирмейстера заспанными глазами, а затем, с тяжёлым выдохом, спрыгнул с бочки. Записную книжку и карандаш он спрятал за пояс, одёрнул блузу и поднялся по деревянным ступеням на капитанский мостик. Старые доски скрипели под ногами, но этот скрип был знакомым, почти родным.       — Не спится, Ваше Высочество? — Джордж не отводил взгляда от горизонта, но в голосе его слышалась лёгкая усмешка.       — Джордж, прошу, не называй меня по титулу, — Кими тяжело вздохнул, опираясь на поручни. — Я оставил это. И да, сна ни в одном глазу. Меня одолели мысли, что случится что-то плохое. Пока не ясно что, но чувство — отвратительное.       — Тогда, — мужчина выдержал паузу, затянулся трубкой и выпустил клуб дыма в утреннее небо, — не хотите порулить? Мне помогает, когда слишком много мыслей в голове.       — Если капитан меня после не накажет, — Кими залился краской и тут же отвернулся, надеясь, что Джордж не заметил.       — Об этом уж точно не беспокойся, — Рассел усмехнулся — впервые за всё утро. — Вы для него особенный человек.       Квартирмейстер отошёл от штурвала, придерживая его одной рукой, а затем жестом пригласил Кими занять место. Он показал пальцем на точку на горизонте — туда, куда следовало ориентироваться. Северянин коротко кивнул, положил ладони на шершавое дерево и попытался сосредоточиться. Штурвал был тяжёлым, тёплым от ночного дежурства, и Кими вдруг почувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать.       — Что значит «особенный»? — спросил он, не оборачиваясь.       — То и значит, — квартирмейстер облокотился на борт, прищурился, глядя на чаек, круживших над мачтами. — Тебя же не только это тревожит. Расскажешь?       — Если честно, меня тревожит одна вещь, — Кими сделал паузу, собираясь с мыслями. — У меня был друг, которого я бросил без объяснений.       — Ты о принце Востока? — Рассел приподнял бровь. Он и так знал ответ — за годы на корабле он научился читать людей, как открытые книги.       — Да, — Антонелли тяжело вздохнул, представив лицо Исаака. Что бы тот сказал при встрече? Встретил бы с распростёртыми объятиями? Обругал бы, как самого простого воришку с базара? А может, даже не посмотрел бы в его сторону? — Мы знакомы уже долгое время. За день до моего побега он рассказывал, как они с бароном Пиастри собрались в плавание. Тогда мне и пришла идея пробраться на их корабль. Лучшего момента, чтобы сбежать, было не сыскать. А потом я попал на их судно, ваше нападение… и вот я здесь.       — Мы сейчас направляемся на Восток, — медленно проговорил Джордж, задумчиво потирая подбородок. — Хоть и осознаём, насколько это опасно — за тобой ведутся поиски. Но провизия на исходе, и Восток — ближайший порт, где можно пополнить запасы. — Он помолчал. — Может, получится связаться с принцем Востока? Хоть это и рискованно, но можно было бы попросить кого-нибудь из наших передать ему письмо от тебя.       Глаза Кими загорелись — огоньком надежды, который он почти забыл. Он не верил своим ушам. Неужели он сможет хоть как-то оповестить друга о том, что жив? Что всё хорошо? Что он не забыл его, не бросил, просто… просто так сложилось? Принц вцепился в рулевое колесо сильнее, костяшки побелели, а потом вдруг выдохнул — глубоко, свободно, впервые за много дней. На душе стало легко. Спокойно. Почти счастливо.       И он не заметил, как пара глаз наблюдала за ним из-за угла. Как на чужом лице появилась едва заметная улыбка, стоило увидеть, что Кими расслабился. Ради такого принца капитан готов был пойти на всё. А ещё Олли подумалось: слишком уж хорошо и правильно смотрятся руки северянина на штурвале. Словно этот штурвал всегда ждал именно его. Словно «Виктория» нашла того, кто станет её новым сердцем, когда старое устанет биться.       — Спасибо, Джордж, — тихо сказал Кими, и в голосе его слышалась такая искренняя благодарность, что квартирмейстеру стало почти неловко.       — Не за что, парень, — ответил он, отворачиваясь, чтобы скрыть набежавшую на глаза влагу. — Рули аккуратно. И не забывай, что ветер сейчас северо-восточный. Он может сыграть с тобой злую шутку, если расслабишься.       — Не расслаблюсь, — пообещал Кими, и улыбка его стала шире.       А где-то внизу, в своей каюте, Олли Берман уже стоял у карты, разложенной на столе, и водил пальцем по морским путям. Остановился на точке, обозначавшей Восточное Королевство. Думал. Просчитывал. И надеялся, что этот рискованный шаг не станет для них последним.

***

      Оскар не знал, сколько времени провёл на этом празднике Нечисти. Время здесь текло иначе — не так, как в привычном мире. Оно растягивалось, сжималось, петляло, как змея, заставляя человека терять всякое ощущение реальности. Костюм неприятно лип к телу — настолько жарко было в зале, что можно было только догадываться, какая температура царила в этом аду. Казалось, все огни мира перенеслись сюда: сотни свечей, тысячи масляных ламп, десятки хрустальных люстр, отражавшихся в зеркальных стенах. Это было сравнимо с тем, как если бы ты прошёл все круги Ада и оказался в самом его сердце — пылающем, неистовом, безумном.       А Мерзости окружали его повсюду. Они прятали свои лица под масками — белыми, чёрными, золотыми, с длинными носами и звериными мордами. Эти маски настолько надоели барону, что иногда ему казалось, что он сам становится одним из них — безликим, бездушным, растворяющимся в водовороте бледных лиц и пустых глаз. Запах в воздухе дурманил рассудок: смесь ладана, крови, гнилых цветов и чего-то сладкого, приторного, от чего начинала кружиться голова. А этот смех — высокий, истеричный, многоголосый — окружал его со всех сторон, проникал под кожу, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Он вызывал панику. Настоящую, животную панику, от которой хотелось забиться в угол и закрыть голову руками.       Дышать было тяжело. Сердце билось всё сильнее, готовое, казалось, вырваться из груди. Ещё немного — и он умрёт в этом месте. Упадёт посреди танцующей толпы, и никто даже не заметит. Его просто переступят. Или, что хуже, подхватят и заставят танцевать дальше — уже мёртвого, безвольного, послушного.       Пиастри судорожно искал хотя бы какой-то источник свежего воздуха. Взгляд метался по залу, цепляясь за лица, за стены, за люстры, пока не наткнулся на проход на балкон — узкий, едва заметный, скрытый за тяжёлой портьерой из тёмного бархата. Раньше он его не замечал. Или его не было? Оскар уже ничего не понимал. Трясущимися руками он поставил фужер на ближайший столик, чуть не опрокинув его, и направился к выходу — в черноту этой, казавшейся бесконечной, ночи.       Прохладный воздух ударил в лицо, остудил разгорячённую кожу, заставил вздрогнуть и сделать глубокий вдох. Лёгкие наполнились свежестью, и дыхание начало восстанавливаться — медленно, прерывисто, но всё же. Оскар опёрся на каменные перила балкона и посмотрел вдаль, пытаясь понять, где он находится.       Он не видел этих мест раньше. Ни в одном из королевств, которые он посещал, не было таких построек — высоких, шпилевидных, с острыми крышами, уходящими прямо в небо. Они пугали своей неестественностью, своей неправильностью. Казалось, они были построены не людьми — и не для людей. Нигде он не видел таких больших деревьев, чьи кроны переплетались между собой, создавая живой туннель, уходящий в бесконечность. А ещё никогда Оскар не мог узреть, чтобы на иссиня-чёрном небе виднелись две луны.       Одна из них была привычной — та, которую он знал с детства. Она ласково манила к себе серебристым свечением, дарила иллюзию спокойствия, напоминала о доме. Вторая же — её сестра-близнец — была налита красным, цвета вина в бокалах или крови, выпущенной из вены. Она отталкивала, пугала, заставляла отводить взгляд. Словно вскрывала все тайны, которые ты так старательно прятал, а потом злорадно смеялась над твоей наготой.       — Нравится? — раздался голос рядом — настолько неожиданно, что Оскар вздрогнул и чуть не отшатнулся от перил.       Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти. Его чёрные локоны длинных волос спускались по спине, почти касаясь поясницы. На лице едва виднелись морщины — только тонкие линии в уголках глаз и губ, выдававшие возраст. Он был одет в красный бархатный костюм, расшитый золотыми нитями и чёрными жемчужинами. Одной рукой неизвестный опирался на трость, в набалдашник которой был вставлен драгоценный камень цвета граната — он пульсировал, словно живое сердце. Его длинные пальцы с серебряными кольцами крепко сжимали трость, на бледном, почти прозрачном лице виднелась едва заметная улыбка.       Но самым необычным в его внешности были глаза. Они сверкнули красным — и вместо привычных зрачков Оскар увидел вертикальные щели, подобные тем, что бывают у семейства кошачьих. Хищные. Опасные. Стоило посмотреть в них, как становилось понятно: их обладатель опасен, как никто другой. И этот взгляд пронзал насквозь, обнажая все твои страхи, все твои слабости, все твои самые потаённые желания.       — Это необычно, — учтиво ответил Оскар, стараясь не смотреть на незнакомца. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Не каждый день попадаешь в такие места. Не могли бы вы рассказать, где я?       — Вы там, где не существует добра, — мужчина улыбнулся уголком губ, и улыбка эта была холодной, как лёд. — Где процветает беспорядок, похоть и порок, где каждый желающий может получить то, что запрещено. Добро пожаловать в Адские Залы Мрачной Луны. А я, если так можно выразиться, правитель этих мест. Но вы можете обращаться ко мне по имени. Меня зовут Зардонис. И я — Мерзость Кровавой Луны.       От этого имени у Оскара внутри всё оборвалось. Мерзость. Не Дух, не человек — Мерзость. И теперь он стоял перед бароном во плоти — прекрасный, пугающий, неестественный. Оскару было страшно. До трясущихся рук, до бешеного сердцебиения, до ощущения, что его заключили в самой холодной комнате замка без возможности согреться. В этих рубиновых глазах читалось что-то такое, от чего кровь стыла в жилах — словно в них были заточены тысячи людских душ, и барон ничуть не удивился бы, если бы всё так и было.       — Вам страшно, — Зардонис усмехнулся, опираясь на трость. Голос его звучал мягко, почти ласково — и это было самым страшным. — Могу понять. Не каждый день встретишь такое.       — Я хочу обратно, — заявил барон, разворачиваясь к Мерзости лицом. Голос его дрожал, но он заставил себя звучать твёрдо. — К наследному принцу Востока.       — Уже покидаете нас? — Зардонис приподнял брови — в этом жесте было что-то почти человеческое, почти живое. — Хорошо. Отправляйтесь обратно, так уж и быть. Но помните, — он сделал паузу, и глаза его сверкнули ярче, — это не последняя наша встреча.       Он хлопнул в ладоши — раз, другой, третий. Звук разнёсся эхом по балкону, ударился о стены замка, и мир вокруг Оскара пошёл рябью. Сознание снова помутилось, голова закружилась, и он провалился в черноту — густую, липкую, бесконечную.       Он очнулся в замке семейства Антонелли — точнее, перед явно помотанным Исааком. Принц сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку пустыми, покрасневшими глазами. Заметив Оскара, который материализовался прямо из воздуха, он сначала замер, не веря своему счастью, а потом бросился в объятия — с рыданиями, с криками, с дрожью.       Пиастри ощутил, как его бархатный пиджак становится влажным — принц плакал навзрыд, не стесняясь, не пытаясь скрыть слёз. Он вцепился в Оскара мёртвой хваткой, словно боялся, что тот снова исчезнет. Барон обнял его в ответ — неуклюже, растерянно, не понимая причины такой сильной реакции. Он же пропал всего на пару часов, ну, может, на полдня…       И только сейчас он заметил, что комната залита солнечным светом — ярким, жёлтым, совсем не похожим на тусклое освещение прошлой ночи. За окном пели птицы, и где-то вдалеке слышались голоса слуг. Сколько же времени прошло?       — Сколько меня не было? — шокированно спросил он, когда Исаак немного успокоился.       — Пять дней, Оскар, — принц продолжал утыкаться в чужое плечо, не в силах поднять голову. Голос его был хриплым, срывающимся. — Пять дней. Я думал, ты умер. Думал, тебя убили. Обыскал весь замок, поднял на уши стражу… они решили, что я сошёл с ума. Говорили, что никакого барона Пиастри не было в их покоях, что ты уехал ещё вчера… но я знал, что это неправда. Я чувствовал, что ты здесь. Где-то рядом. Но не мог найти.       Такого не могло произойти. Нет. Пиастри не хотел в это верить. Он отсутствовал всего пару часов — пил чай, танцевал с демонами, разговаривал с Мерзостью на балконе. Но никак не пять дней. Он не мог оставить Исаака в этом пугающем месте на такой срок. Не мог заставить его страдать, волноваться, сходить с ума от неизвестности.       Оскар невольно бросил взгляд на своё кольцо — и замер.       Кристалл изменился. Он больше не был зелёным, переливающимся бирюзой. Теперь он окрасился в багровый — тот самый цвет, которым была налита вторая луна в том странном мире. Цвет крови. Цвет вина. Цвет чего-то тёмного, древнего, нечеловеческого. И кристалл пульсировал — медленно, ритмично, словно живое сердце, словно считал секунды до чего-то неизбежного.       Хаджар тоже обратил взгляд на кольцо. Он знал, что это фамильная реликвия семейства Пиастри, но никогда не видел, чтобы кристалл менял свой цвет. Исаак в удивлении приподнял брови — и в объятиях почувствовал, как Оскара трясёт. Мелко, прерывисто, как в лихорадке. Барон сжимал его так сильно, что становилось больно, но Исаак не жаловался. Он сам боялся разжать руки.       Это было абсурдно. Сюрреалистично. Это не могло быть правдой.       — Что с тобой произошло? — прошептал Исаак, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Оскару. — Где ты был? И почему твоё кольцо… почему оно теперь красное?       Оскар молчал. Он смотрел на свои руки — на дрожащие пальцы, на пульсирующий кристалл, на тонкую полоску света, пробивавшуюся сквозь шторы. И не знал, что ответить. Как объяснить то, чего сам не понимал? Как рассказать о празднике Мерзостей, о двух лунах, о Зардонисе с его кошачьими глазами?

***

      Снова этот сон. Снова он в Аутсайде. Снова бредёт по этим проклятым лесам, где каждое дерево помнит его крики, а каждая тропинка пропитана его страхом. Шарль чувствует, как кто-то касается его — руки-тени скользят по телу, ледяные, липкие, неестественные. Они хватают за лодыжки и запястья, обвивают «канатом» вокруг шеи, сжимают, душат, не дают сделать и вдоха. Хочется кричать — от бессилия, от отчаяния, от мысли, что ему больше никогда не выбраться из этого лабиринта. Из-за густого, молочного тумана не видно ничего дальше вытянутой руки. Только силуэты. Только тени. Только они.       Он уверен: эти тени виноваты в том, что случилось с некогда процветавшими Западными Землями. Что их длинными, узловатыми руками-граблями были загублены тысячи жизней. Они всегда разговаривали с ним — скрипучими, многоголосыми шепотами, которые въедались в мозг, сводили с ума. Юноша слышал их каждую секунду своей никчёмной жизни. Сколько бы он ни бежал, пытаясь скрыться от этих голосов — они всегда находили. Приматывали к ближайшему стволу дерева, затыкали рот, «вырывали» язык. Лишь бы он никогда никому не рассказал о них. Лишь бы их не выгнали.       Правда лишь в том, что они въелись. Вросли куда-то под корку, смешались с кровью и прочими жидкостями в организме. Стали частью его — такой же неотъемлемой, как руки или ноги. Он пытался изгнать их из себя. Кричал и мучил, истязал своё тело, надеясь, что боль затмит их голоса. Казалось, это только заводило их, раззадоривало. Каждый измученный возглас, каждое новое увечье — лишь повод подпитать их, сделать сильнее.       — Убирайтесь, — шепчет он, но не слышит собственного голоса. Словно голосовые связки перерезали. — Оставьте меня. Я не смогу так больше. Хватит… хватит мучить меня.       Он обессиленно падает на холодную, сырую землю. Обхватывает прижатые к груди ноги, сворачивается в позу эмбриона — так делал в детстве, когда прятался от отца. Сейчас ему кажется, что вот-вот прибегут те самые мальчишки-задиры из очередной дворовой банды. Они закидают камнями, испинают, а он будет лежать и беззвучно плакать, пока тени продолжат шептать ему на ухо. Они будут говорить, чтобы он встал, чтобы ударил, забил камнями, а то и хуже — убил. Только никто не знал: пока его самого унижали, он пытался выбить из головы эти голоса. Уж лучше бы его тогда добили.       «Мы нужны тебе», — шелестят тени.       «Мы никогда не уйдём».       «Мы же друзья».       «Да, Шарль?»       — Нет, — кричит Леклер, и голос его разрывает тишину, эхом отражаясь от деревьев. — И никогда ими не были! Вы всегда всё портили! Я знаю, что Запада не стало из-за вас! Вы поглотили всё, не оставили ничего светлого. Даже меня вы испортили…       «Ты сам на это пошёл».       «Ты всегда делал так, чтобы мы были с тобой».       После этих слов Шарль чувствует, что земли больше не ощущает под ногами. Он тонет. Вода обволакивает его со всех сторон — холодная, тёмная, бездонная. Длинные волосы плавно «развиваются» в толще воды, как водоросли, тянущиеся к поверхности, к свету, которого нет. Леклер выпускает воздух из лёгких — последние пузырьки поднимаются вверх, лопаются, исчезают. Он надеется, что хотя бы так покончит со своими страданиями. Только даже когда дышать уже нечем — сознание не теряется. Тени-голоса продолжают мучить его, проникая прямо в мозг, минуя уши.       «Доверься нам».       «Открой свои глаза».       И он открывает их. Только теперь его правый глаз сменил привычную зеленую радужку на алую — цвета запёкшейся крови. Теперь он отчётливо видит своих мучителей — их лица без лиц, их тела без форм, их глаза без дна. Теперь он вспоминает, почему с самого детства носил бинты, обмотанные вокруг головы, скрывавшие один из глаз. Теперь осознаёт, почему никогда не снимает эту повязку.       Лишь бы не видеть их.       — Шарль, — слышится чей-то голос сквозь толщу воды. Он звучит далеко, приглушённо, но такой родной, такой тёплый. А после этот кто-то тянет ему руку — сквозь тьму, сквозь страх, сквозь вековое одиночество. Леклер тянется к ней, хватается, как за последний лучик надежды. — Идём. Тебе пора проснуться.       Его тянут наверх — резко, стремительно, вырывая из лап теней. Шарль делает резкий вдох, словно и правда вынырнул из-под толщи воды после долгого погружения. Лёгкие горят, сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Он в каюте. Среди остальных. В безопасности.       Повязку на глазу он всё равно натягивает по привычке — прячет свою особенность, свою тайну, свой стыд. Рядом стоит обеспокоенный Алекс, который сжимает его ладонь в своей. Похоже, это он помог Шарлю пробудиться от бесконечного кошмара. Снаружи всё ещё ночь — Шарль понимает это по холодному, серебристому свету луны, пробивающемуся сквозь затянутое паутиной окошко.       — Я тебя разбудил? — голос Леклера хриплый, словно он и правда кричал. — Почему ты не спишь, Алекс?       — Ты плакал во сне, — тихо говорит Алекс, и Шарль чувствует мокрые дорожки на щеках. — Я решил, что надо разбудить тебя. Сейчас всё нормально?       — Да, — Шарль зарывается рукой в отросшие волосы, откидывает их с лица. — Сейчас всё хорошо.       — Меня это радует, — Алекс видимо расслабляется — плечи его опускаются, дыхание становится ровнее. — Знаешь, меня давно мучает один вопрос…       — Какой?       — Ты же видишь правым глазом, — Алекс смотрит на него в упор, и в его взгляде нет осуждения — только любопытство. — Но почему тогда прячешь его?       Шарль замирает. Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как якорь. Он не знает, стоит ли рассказывать правду. Может, Алекс поймёт? А может, посчитает безумцем — и тогда Леклер останется совсем один, даже здесь, среди тех, кого начал считать семьёй.       — Так я не вижу их, — наконец отвечает он — смазано, словно проводит кистью по холсту, боясь испортить красками чистоту момента. — Моих мучителей. Моих теней.       Алекс молчит. Долго — так долго, что Шарль уже начинает жалеть о сказанном. А потом Албон просто кивает — без вопросов, без осуждения, без страха.       — Тогда носи, — говорит он просто. — И если захочешь когда-нибудь рассказать — я рядом.       Шарль выдыхает — долго, протяжно, как человек, который нёс тяжёлый груз и наконец поставил его на землю. Он не знает, почему Алекс вызывает в нём такое доверие. Может, потому что они оба — сломанные, потерянные, нашедшие друг друга на этом странном корабле, плывущем в никуда. Все они.       — Спасибо, — шепчет он.

***

      Кими держал штурвал в своих руках уже который час. Ладони привыкли к шершавому дереву, пальцы больше не дрожали от напряжения, но мысли в голове продолжали роиться — беспокойные, тревожные, не дававшие покоя. Сна не было ни в одном глазу, хотя солнце уже давно вышло из-за горизонта и залило палубу золотистым светом. Корабельные по одному начинали выходить из кают — кто-то потягивался, кто-то зевал, кто-то сразу направлялся к камбузу. Утро было крайне спокойным. Волны слегка бились о борта судна, успокаивали, навевали дремоту — но не для него.       — Никто не хочет искупаться? — подал голос один из матросов, молодой парень с веснушчатым лицом, и тут же столкнулся с несколькими вопросительными взглядами. — Что? Почему вы так смотрите на меня?       — Холодает, а ты искупаться решил, — Джордж, опершись о перила перед штурвалом, бросил на него насмешливый взгляд. — Вот и смотрят на тебя, как на умалишённого.       — Ну как знаете, — парень пожал плечами, ничуть не обидевшись. — Я предложил.       Кими улыбнулся этому короткому диалогу. В памяти всплыли рассказы придворных — тех, кто был родом из простолюдинов, случайно пробившихся на службу к Антонелли. Они говорили, что люди на Севере часто зимой купаются в прорубях, где бьют тёплые источники. Ему всегда было интересно: почему они не болеют от таких странных развлечений? Однажды он спросил об этом своего гувернёра. Мужчина улыбнулся — той самой настоящей, не натянутой улыбкой — и объяснил, что так люди укрепляют своё здоровье.       Скотт Уайт. Кими редко вспоминал о нём, но сейчас почему-то имя всплыло само собой. Скотт был с Юга, но на Севере оказался по большой любви. Сердце мужчины завоевала будущая супруга — северянка до мозга костей, холодная и неприступная, как и положено её народу. Стоило им встретиться взглядами, как южанин понял: он не готов отпустить эту женщину. Роман развивался стремительно — настолько, что он даже решился уехать в холодные края. Ведь негоже ссориться с северянами. Они не покинут свою родину. Никогда.       Вот только Кими стремился бежать. Он чувствовал: ему не место среди холода. Лето на Севере короткое — больше похожее на затяжную осень, — но даже в этих условиях его граждане умудрялись выживать и выращивать культуры для пропитания. А он задыхался. Задыхался среди этих каменных стен, среди этого вечного льда, среди этой вынужденной суровости. И только здесь, на корабле, среди солёных брызг и свободы, он мог дышать полной грудью.       — Кими.       Чья-то рука легла на плечо — и юноша вздрогнул, выныривая из мыслей. Но тут же расслабился, потому что следом чужие руки мягко обвили его талию. Они были в шрамах и едва заметных родинках, но Кими казалось, что он знает их все до единой. Ему хотелось верить, что он сможет нарисовать карту этого «звёздного неба», соединяя каждую точку в созвездия.       — Ты не спал? — голос Олли прозвучал тихо, почти ласково.       — Тебя только это волнует? — Кими повернул голову вправо, пытаясь разглядеть лицо капитана. Сердце забилось быстрее — от близости, от тепла, от того, что этот человек стоял так близко, что можно было считать каждую ресницу.       — А что меня ещё должно волновать?       — Например, то, что весь экипаж видит, как ты обжимаешься со мной, Оливер, — прошептал Кими, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Ему было безумно приятно, и тело горело от осознания того, насколько капитан близко. Кто бы мог подумать, что всего месяц назад он пугался даже смотреть на южанина.       — Мне казалось, уже все на корабле знают, что их капитан бесповоротно влюблён в одного юношу, — Олли положил подбородок на чужое плечо, губы его по-детски надулись, брови приподнялись. — Так почему ты не спал?       Кими сжал штурвал крепче. Рассказать Джорджу о своих тревогах оказалось проще — квартирмейстер был человеком прямым, без лишних эмоций, с ним не нужно было подбирать слова. Но капитану… капитану он не знал, как открыться. Слишком много значил этот человек. Слишком страшно было показать свою слабость.       — Если тебя что-то тревожит, говори мне, пожалуйста, Кики, — голос Олли перешёл почти на шёпот. — Ты самый важный для меня человек. Мне важно знать, что с тобой происходит.       — Откуда ты знаешь, что я не спал? — спросил Кими, оттягивая момент.       — Я выходил ночью из каюты — ты уже был за штурвалом. — Олли вздохнул. — А потом и сам не смог сомкнуть глаз. Всё сидел, читал записи отца. — Он помолчал. — Может, отдохнёшь? Я заменю.       Но не успел Кими ответить, как на капитанский мостик поднялся Джордж. Квартирмейстер посмотрел на них своим тяжёлым, насмешливым взглядом и рубанул:       — Нет, вы оба пойдёте и поспите. Понимаю — романтика, любовь. Но, Олли, ты — капитан. Ты должен вести нас за собой. А в итоге получается, что с таким сном ты не только себя угробишь, но и нас. — Он махнул рукой, словно сгонял назойливых птиц. — И Кими прихвати с собой. Кыш-кыш, кому сказал.       Квартирмейстер перехватил штурвал, и всем своим видом показал, чтобы парочка наконец ушла с его глаз долой. Кими хотел возразить — но не успел. Сильные руки подхватили его, отрывая от земли, и он только охнул от неожиданности. Северянин, открыв рот от удивления, посмотрел на Оливера — тот хитро улыбался, и в этой улыбке было столько тепла, что у Кими защемило сердце. Олли быстро сократил расстояние между их лицами, оставляя пару мимолётных поцелуев в уголке губ, на носу. Северянин залился краской от смущения — и спрятал лицо в чужом плече, чтобы никто не видел.       Олли открыл дверь в свою каюту и нежно, почти бережно, уложил Кими на свою кровать. Сам же закрылся на засов и без сил рухнул рядом с принцем. Кровать была маленькой — рассчитанной на одного, не на двоих, — но это ни капли не разочаровывало. Наоборот: так Кими оказывался ещё ближе. Берман притянул северянина к себе, обнял, чувствуя, как юноша утыкается носом ему в грудь, а ногами обхватывает его, словно коала. Олли улыбнулся — и сам зарылся лицом в чужие волосы, вдыхая знакомый запах моря и свободы.       Сон не шёл — мысли всё ещё бродили где-то на периферии, — но Кими провалился в дремоту почти мгновенно. Олли понял это по тому, как ровным стало его дыхание. Капитан водил рукой по чужой спине, давая себе возможность насладиться этими блаженными минутами спокойствия. Почему-то сейчас он осознавал: в этих объятиях, в теплоте взглядов, в этой тихой заботе скрыто больше интимного, чем во всём том, о чём даже стыдно говорить.       Оливер хотел бы раствориться в этих чувствах. Он не представлял больше свою жизнь без Кими. Любовь… сколько всего в этом слове, как быстро это чувство привязывает тебя к другому человеку. Будь у мужчины все драгоценности мира — он бы положил их к ногам лишь одного человека. Того, кто сейчас стал для него важнее всего на свете. Сам Кими был главным богатством — тем, с чем Олли никогда и ни с кем не хотел бы делиться.       — Спи спокойно, — прошептал он, проводя по чужим волосам.       И сам провалился в сон — глубокий, без сновидений, первый за долгое время. Рядом с тем, кто стал его тихой гаванью посреди бесконечного шторма.

***

      В этот раз ему не пришлось блуждать по бесконечным коридорам. Он не пробирался сквозь зеркальные лабиринты, не вслушивался в шепот голосов, тянувших его за собой. Кими оказался в уже знакомой зале сразу — словно кто-то перенёс его сюда, щёлкнув пальцами. Только сейчас комната выглядела иначе. Дружелюбнее. Теплее. Мерцающие свечи создавали уютный полумрак, воздух пах ванилью и имбирём, а где-то на периферии слышалась тихая, тягучая мелодия, похожая на колыбельную. На резном дубовом столике стояли несколько чашек с дымящимся чаем, а на блюдцах аккуратными стопками лежало имбирное печенье, посыпанное сахарной пудрой.       Но внимание Кими приковало не к еде.       Напротив него, спиной к дверям, сидел юноша. Его волосы были аккуратно уложены — каштановые пряди переливались тёмно-синим, словно ночное небо в лунном свете. Кто-то знакомый. Кто-то, кого он точно видел раньше, но не мог вспомнить где. Принцу стало до жути интересно увидеть лицо незнакомца, поэтому он бесшумно сел на стул рядом, привлекая к себе внимание.       И замер.       Ландо. Перед ним сидел Ландо — но не тот, которого Кими привык видеть каждый день на палубе «Виктории». Этот пират казался старше. Взрослее. Суровее. Его зелёные глаза, обычно искрящиеся озорством и насмешкой, сменились на холодные, пронзительные голубые, словно лёд, сковывающий северные озёра. Привычной улыбки не было на его лице — только сосредоточенность, граничащая с усталостью. Он выглядел так, будто нёс на своих плечах груз, который не скинуть и за сотни лет.       — Привет, Ландо, — принц невольно поёжился под чужим взглядом.       — Так вот почему я здесь, — полудух закатил глаза, словно только сейчас понял причину своего появления в Хранилище. Он нервно отпил горячий напиток из кружки, поморщился — видимо, обжёгся, — и добавил: — Ещё и в своём настоящем обличии.       — Настоящем обличии? — Кими приподнял бровь, разглядывая друга с новым, почти благоговейным интересом.       — Ага. Матушка постаралась, — Ландо усмехнулся — горько, безрадостно. — Я годами выстраивал барьеры и копил силу, чтобы замаскировать это недоразумение. — Он показал на своё лицо, на волосы, на глаза, которые когда-то были зелёными. — Только Амму это не устроило. Когда она попросила меня явиться в Хранилище, я прошёл через барьер, который она установила… и все мои старания пошли прахом.       — То есть…       — Да, это мой настоящий внешний вид, — Ландо перебил его, и в голосе его слышалась усталость. — И да, я намного старше, чем тебе может казаться. Я полудух. Живу дольше обычных людей.       — Тогда сколько тебе лет?       — Мне двести лет, Кими, — он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Можно сказать, я самый долгоживущий член экипажа.       Северянин не хотел в это верить. Двести лет — цифра казалась нереальной, почти мифической. Но сейчас, сидя напротив Ландо, он замечал то, чего не видел раньше: взгляд человека, который пережил слишком много. Потери, разочарования, войны, смерти. Двести лет одиночества среди людей, которые старели и уходили, оставляя его одного — снова и снова. Кими хотел задать ещё вопрос, но не успел.       Из дымки вышла Амма — плавно, словно плыла над полом, а не шла. Она поправила свои струящиеся одежды и с мягкой, почти материнской улыбкой приблизилась к сыну.       — Как приятно видеть моего Пити в его настоящем обличии, — она провела рукой по его волосам, и в этом жесте было столько нежности, что у Кими защемило сердце.       Ландо поднял на родительницу взгляд — такой, словно готов был совершить нечто ужасное. Нож в спину? Словесную пощёчину? Кими не знал, но напряжение в воздухе стало почти осязаемым.       — Ну чего ты дуешься? — Амма не убирала руки. — Тебе так идёт это обличие.       — Я никакой тебе не «Пити», — Ландо специально исказил голос, сделал его грубым, почти неузнаваемым. Второй рукой он убрал ладонь матери со своей головы, и движение это было резким, почти агрессивным. — А ещё я жил и продолжу жить в том облике, а не в этом. Никогда, слышишь, Амма? Я не стану тем, кого ты хочешь из меня сделать.       Кими смотрел на эту сцену, раскрыв рот. Он никогда не видел, чтобы кто-то так разговаривал со своей матерью. С такой злостью, с такой горечью, с такой болью. Если бы принц сказал нечто подобное королю и королеве, его бы высекли — а то и хуже. Ему бы запретили любые встречи с кем-либо. Одиночество — худшее наказание, которое только можно придумать для человека, рождённого среди людей.       — Как скажешь, — женщина заметно напряглась. Казалось, ей было обидно слышать такие слова от собственного сына. Она сложила руки в замок за спиной, подняла голову, пряча глаза.       — Зачем я тебе нужен? — спросил Ландо, помешивая сахар в чашке маленькой серебряной ложечкой. — Ты же не просто так нас тут собрала.       — Да, не просто так, — Амма перевела взгляд на Кими, и в её глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь. — Здравствуйте, наследный принц. Как ваше самочувствие? Больше нет слабостей?       — Здравствуйте, Амма, — Кими натянуто улыбнулся, стараясь разбавить напряжение в воздухе. — Спасибо за беспокойство. Моё здоровье в порядке.       — Это радует, — женщина присела на рядом стоящий стул, закинула одну ногу на другую. — Перейдём к делу. В прошлую нашу встречу нас прервала… встреча с одной из Мерзостей. Её зовут Рэйвен Дарквуд. Когда-то она была Духом, но пала и стала одной из самых могущественных в своих чертогах. — Амма помолчала, собираясь с мыслями. — Я чувствую, что моё временное изгнание её под землю будет недолгим. Она сможет прорваться сквозь барьер. Нужно действовать быстро. Поэтому я и позвала вас.       Ландо приподнял бровь, не понимая, что он здесь забыл.       — Ваша задача будет сложной, — женщина взмахнула рукой, и на столе появилась карта, где были отмечены все четыре королевства. — В каждом из них есть артефакты, которые нужно отыскать. — Она указала на каждую из земель. — Север, Юг, Запад и Восток. Ключ, писание, кубок и кристалл. Обычно хрустальная лилия цветёт каждые четыре года, но в следующем году она распустится на два года раньше положенного.       — Но почему? — Ландо слушал внимательно, не отрывая взгляда от карты. — Это как-то связано с Кими?       — Именно, — Дух кивнула. — Восемнадцатый день рождения дитя лилии. Полное взросление. Завершение цикла принятия силы. Можно сказать, что это роковой день. — Она обвела пальцем по карте. — До этого времени вам нужно собрать все четыре артефакта и четырёх представителей с каждой земли. Вы поймёте, кто вам понадобится. А в день цветения нужно вознести всё к лилии на священную гору Трюггви и произнести слова из писания.       — И что? — Кими подался вперёд. — Мы запечатаем проход?       Амма покачала головой.       — Они, наоборот, попытаются вырваться наружу. Придётся воспользоваться вашими силами, ваше сиятельство. — Она положила подбородок на ладонь, задумавшись. — Только их надо раскрыть.       Её взгляд упал на сына, который сидел и разглядывал карту, где были помечены все важные места. Как только она замолчала, Норрис-младший наконец обратил внимание на двух других присутствующих и поджал губы, встречаясь взглядом с родительницей.       — Поэтому я здесь?       — Да, — Амма медленно прикрыла глаза, и в её голосе проступила усталость — древняя, вселенская усталость существа, которое живёт слишком долго. — Я хотела попросить тебя раскрыть весь потенциал этого юноши. Тебе ли не знать, как это происходит…       — Это довольно опасно, — полудух потёр ладошки, заиграл большими пальцами рук, сжатых в замок. Он явно нервничал — и Кими впервые видел Ландо таким.       — Поэтому ты и проследишь за этим, — Амма сняла с шеи ожерелье и положила на стол перед сыном.       Ландо дрожащими руками взял его. Он смотрел на украшение так, словно видел перед собой не просто драгоценность, а нечто гораздо большее — частицу себя, которую когда-то потерял. Когда-то давно он точно так же держал это ожерелье. Это был один из самых мощнейших артефактов, когда-либо существовавших в мире. На вид простой: серебряная цепочка, кулон в форме жемчужной капли, обвитый маленькими веточками. Но внутри — целое море силы. По рассказам, один из Духов Севера пожертвовал своей жизнью, заключив всю свою мощь в этом камне, а сам исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только легенды. Все его знания и умения перешли в артефакт. И теперь он лежал на столе перед Питером Норрисом, ожидая своего часа.       — Ты знаешь, что делать с этим, Питер, — взгляд Аммы утратил привычную улыбку-насмешку. В нём читалось нечто большее — надежда, страх, любовь. Всё то, что она не могла выразить словами.       Ландо сжал ожерелье в кулаке, чувствуя, как камень пульсирует в такт сердцу. Он кивнул — один раз, коротко, почти незаметно. И Кими вдруг понял, что этот кивок значит больше, чем тысячи слов.       Амма хлопнула в ладоши — и зала, в которой они сидели, растворилась в воздухе, как утренний туман. Перед глазами снова оказалась привычная каюта, пахнущая деревом, морем и табаком. Оливер всё так же лежал рядом, уткнувшись носом в макушку Кими, и его горячее дыхание обдавало кожу теплом. Северянин мягко улыбнулся, взял чужую руку в свою, стараясь не разбудить капитана. Пальцы Олли были тёплыми, сильными, надёжными.       Оставалось только надеяться. Надеяться, что скоро всё закончится — этот бесконечный страх, эта гонка со временем, это бремя, которое легло на его плечи. Что он наконец выдохнет с облегчением, а рядом будет стоять Олли, сжимая его ладонь в своей. И что этот момент настанет не в чьём-то сне или видении, а в реальности — настоящей, осязаемой, живой.       Кими закрыл глаза и прижался к капитану крепче, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя холод неизвестности. Впереди был долгий путь. Но теперь у него был не только страх — была цель. И были те, кто шёл рядом. А это, возможно, самое главное.

***

      Оскар пропал.       Исаак понял это сразу же, едва распахнул дверь его спальни и увидел пустую, аккуратно застеленную кровать. Слуги уже успели прибраться — ни единой складки на покрывале, ни следа того, что здесь вообще кто-то ночевал. Принц обыскал все комнаты, заглянул в библиотеку, в малую гостиную, на кухню, даже в винные погреба — бесполезно. Он опросил слуг, но те, как один, отвечали, что не видели барона со вчерашнего вечера.       В этот момент Исаака начало трясти. Мелко, противно, неудержимо. Чтобы хоть как-то отвлечься от нарастающей паники, он незаметно начал ковырять кожицу вокруг больших пальцев — ужасная привычка, от которой он никак не мог избавиться. Кровь выступила на ссадинах, но он не замечал боли. Только страх. Только липкий, ледяной ужас, разливавшийся по венам.       Потерять Оскара — значило остаться одному наедине со своими страхами. Наедине с людьми, которых Исаак так боялся. Северяне казались ему чужими — холодными, непроницаемыми, опасными. Он не знал, когда появился этот страх, но с каждым разом, с каждым новым визитом в это ледяное королевство, он только возрастал. Кими был единственным островком спокойствия в этом месте, но сейчас Исаак даже не знал, где его друг.       Шли дни. Первый, второй, третий, четвёртый.       Барон всё ещё не вернулся, а Исаак переживал всё сильнее. Он практически не ел — лишь из вежливости отщипывал крошечные кусочки от яств, которые предоставляла королевская семья. Король разрешил им остаться, пока барон Пиастри не объявится, но с каждым днём надежда таяла, как прошлогодний снег. Принц делал лишь пару укусов за трапезой — большее количество еды вызывало тошноту, казалось, что все внутренние органы вывернутся наизнанку вместе с пищей. Он похудел, побледнел, под глазами залегли тёмные круги. Слуги перешёптывались за его спиной, но Исааку было всё равно.       На пятый день Оскар вернулся. Возник из дымки прямо посреди комнаты — словно материализовался из воздуха, из ниоткуда. Пиджак его был измят, волосы спутаны, лицо бледное, почти прозрачное. Исаак не поверил своим глазам. Заморгал, потёр веки — но видение не исчезало. А потом он бросился в объятия барона, не в силах больше сдерживать рвущиеся наружу эмоции.       Принц не должен плакать. Его учили, что слёзы — признак слабости, что наследник Востока обязан держать лицо при любых обстоятельствах. Но сейчас он чувствовал, как бархатная ткань на плече Оскара намокает от его слёз. Он сжимал её в руках, боясь отпустить, боясь, что барон снова исчезнет. Голос его сорвался на хрип, слова перемежались всхлипами.       — Сколько меня не было? — голос Оскара прозвучал глухо, словно издалека.       Исаак поднял на него заплаканные глаза.       — Пять дней, Оскар, — сказал он, утыкаясь в чужое плечо, вдыхая знакомый запах табака. — Пять дней. Я думал… я боялся…       Он не договорил. Не мог.       Принц почувствовал, как Оскар поднял руку, а затем издал удивлённый выдох. Исаак посмотрел на объект, вызвавший такую реакцию, — кольцо, фамильная реликвия семьи Пиастри. Он помнил: кристалл всегда был либо голубым, либо отливал бирюзой — холодной, прозрачной, как северное небо. Но не сейчас. Теперь он был багровым — цвета запёкшейся крови, цвета того самого вина, о котором рассказывал Оскар вечерами с особым упоением. Словно его омыли в тысяче рек крови, испачкали, запятнали. Словно тысячи преступлений отразились в этой крошечной капле камня.       Исаак почувствовал, как Пиастри незаметно дрожит в его объятиях. Крупная дрожь сотрясала тело барона, и принц испугался ещё сильнее.       — Что с тобой произошло? — прошептал он.       — Моё проклятие, — ноги Оскара подкосились, и Исаак едва успел подхватить его, усаживая на мягкие перины. Глаза советника бегали из стороны в сторону, дыхание стало прерывистым, поверхностным. — Скоро они придут за мной.       — Кто «они»?       — Те… люди, если их можно так называть, — Оскар сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу. — Те, кто выманил меня. Это порочный круг, наша семейная участь. — Он закрыл лицо ладонями, и голос его стал глухим, почти беззвучным. — Я был там, где не должен бывать ни один смертный, Ваше Сиятельство. Мне страшно, Исаак. Мне так страшно.       Хаджар не понимал этой бессвязной речи. Оскар повторял одно и то же, как умалишённый, и это пугало ещё больше. Принц помог ему снять пиджак, уложил на подушки, провёл по спутанным каштановым волосам, пытаясь успокоить. Затем сам опустился на обитый бархатом стул рядом с кроватью и тяжело вздохнул. Голова гудела, виски сдавливало, а перед глазами всё плыло.       Исаак поправил очки-половинки, помассировал переносицу, пытаясь снять напряжение. Как же он вымотался за эти дни. Как же устал бояться.       Он не заметил, как уснул — сидя на стуле, скрестив руки на груди и опустив подбородок. Хотя бы сегодня его сон будет спокойным. Хотя бы сегодня кошмары отступят.       Луна сменилась ярким, но таким холодным солнцем. Его красные лучи, поднимающиеся из-за горизонта, отражались в уже осевшем на карнизах инеев. На Севере даже в конце ноября было невыносимо холодно — камины, созданные для обогрева покоев, не спасали от промозглого холода, проникавшего сквозь толстые стены. Исаак поёжился во сне, почувствовав, как воздух стал ледяным. Он открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на больших напольных часах в углу комнаты. Маятник плавно и размеренно качался из стороны в сторону, стрелки издавали еле слышное «тик-так» — успокаивающее, почти гипнотическое.       Хаджар поправил очки, сползшие за ночь ниже обычного, и протёр глаза. Когда зрение немного прояснилось, он увидел, что стрелки приближаются к семи утра. Поленья в камине почти догорели — остались только красные угли, слабо мерцавшие в пепле. Принц потянулся к нарубленным дровам, лежащим в стальной дровнице, и кинул пару поленьев в почти затухший огонь. Пламя жадно «поглотило» добавку, зашипело, застреляло искрами.       Оскар всё так же лежал на постели, дыхание его было ровным, глубоким — только брови сведены к переносице, словно он злился или был чем-то недоволен. Исаак тяжело вздохнул. Какие сны снятся человеку, который только что вернулся чуть ли не с того света? Какие кошмары терзают его разум?       Принц нашёл среди своих вещей тёплую накидку — предусмотрительно взял её с собой, зная, как легко простудиться в этих краях. Мех согревал, но недостаточно. Он подвинул стул ближе к камину и взял со столика у окна книгу — ту, которую когда-то одолжил из библиотеки северян. Кими посоветовал ему прочесть этот незатейливый роман, сказал, что он слишком ему нравится, и даже отдал единственный экземпляр, чтобы друг прочитал.       Кими.       Исаак печально улыбнулся, чувствуя, как тоска сжимает сердце. Он провёл рукой по странице, пытаясь уловить малейшие неровности потемневшей бумаги, повёл пальцем по буквам, напечатанным чёрными чернилами. Вчитывался в каждую строчку, но смысл ускользал — мысли были далеко, там, где его друг, возможно, всё ещё жив.       Так прошёл около часа. Тишину нарушало лишь потрескивание дров и размеренные удары маятника. А потом послышалось шуршание постели — Оскар заворочался, приходя в себя.       — Ваше Сиятельство, сколько сейчас времени? — Барон приподнялся на локтях, и его каштановые волосы спутанными прядями упали на лицо. Щёки его слегка припухли после сна, под глазами залегли тени.       — Почти семь утра, — Исаак зевнул, прикрывая рот ладонью, и потянулся, разминая затёкшую спину. — Скоро придут служанки, чтобы разбудить меня и пригласить на завтрак. — Он поморщился. — В принципе, как и в прошлые несколько дней. Но, к сожалению, тогда мне не удавалось нормально поспать, поэтому эти милые девицы каждый раз удивлялись, видя меня бодрствующим.       — Ваше Сиятельство, — лицо Оскара стало озадаченным. Он прищурился, разглядывая принца. — Почему вы не высыпались?       — Ваша пропажа выбила меня из колеи, — Исаак пожал плечами, стараясь говорить легкомысленно. — Каждую ночь мне снились не самые приятные вещи, поэтому я начал писать небольшую историю, чтобы отвлечься. Не стоит беспокоиться! Зато я попробовал что-то новое.       Но выражение лица барона не изменилось — наоборот, стало ещё более напряжённым. Он задал следующий вопрос, и голос его звучал тихо, почти шёпотом:       — Тогда почему сегодня вы не выгнали меня в мои покои? Почему уложили на свои перины, а сами спали на стуле? Не стоит пренебрегать своим здоровьем, Ваше Сиятельство.       Исаак не знал, что ответить. Он сам не понимал, почему поступил так. Наверное, слишком устал. Наверное, испугался, что Оскар снова исчезнет, если оставить его одного. Наверное, просто хотел быть рядом — чтобы чувствовать чужое тепло, слышать чужое дыхание, знать, что он не один в этом ледяном, враждебном мире.       — Не переживайте, — уклончиво ответил он, поднимаясь со стула. — Лучше умойтесь и соберите свои вещи, советник. Я попрошу передать, чтобы к обеду матросы подготовили наш корабль.       Он с шумом захлопнул книгу, предварительно вложив в неё кленовый лист — по обычаю, он использовал такие листья в качестве закладок. Лист был хрупким, пожелтевшим, но Исаак хранил его как память о чём-то важном.       — Пора домой, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая тоска, что Оскар невольно опустил взгляд.       Домой. На Восток, где солнце теплее, а люди — добрее. Где нет этого холода, пронизывающего до костей, и этих стен, давящих на психику. Где, возможно, его ждёт весточка от Кими. Исаак цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку. Потому что иногда надежда — единственное, что остаётся.

***

      Корабль размеренно качался на волнах, и сегодня море было относительно спокойным — то редкое состояние, когда стихия словно брала передышку, позволяя команде перевести дух. Это нельзя было отрицать — такое затишье радовало, хотя где-то глубоко в душе Кими шевелилось смутное беспокойство. Вот уже который день, с последнего погружения в Хранилище, наследный принц Севера наблюдал за тем, какой отчуждённой фигурой расхаживал по палубе Ландо. На шее полудуха висело ожерелье — тот самый артефакт, переданный Авророй, — и казалось, что всё происходящее было ему откровенно не по душе. А может, так оно и было.       Кими, по обыкновению, помогал корабельным, снуя по палубе туда-сюда с иглой, верёвками или миской с похлёбкой, когда Норрис наконец подошёл к нему. В его взгляде читалась решимость — та самая, которую северянин научился распознавать без особого труда. Ландо молча кивнул в сторону трюма, и Кими, попрощавшись с одним из пиратов, которому помогал заштопывать порванную рубаху, последовал за ним.       Они шли окольными путями — через кладовую с припасами, мимо бочек с солониной и сухарями, — пока не оказались в небольшом, полузабытом трюме, где пахло пылью и старой древесиной. Ландо уселся на один из сундуков, жестом приглашая Кими сесть напротив. Из-под рубахи он достал ожерелье — камень мерцал в полумраке, отливая серебром и чем-то неуловимо древним.       — Всё, что я сейчас тебе скажу, должно остаться в этом трюме, — голос Ландо звучал с незнакомой, пугающей сталью. — Хорошо?       — Хорошо, — Кими сел на сундук напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Он прекрасно понимал важность происходящего.       — Это ожерелье — важнейший артефакт Духов Севера, — Ландо провёл пальцем по камню, обрамлённому серебром, и тот слабо замерцал в ответ. — В той или иной степени каждый, кто наделён духовным северным началом, проходит инициацию. Это нечто вроде перехода из одного состояния в другое. Духи рождаются бесформенными — оболочку они обретают только после этого обряда. И не каждый способен её получить.       — Их так много? — Кими нахмурился.       — Достаточно, чтобы нам потребовалось нечто, позволяющее проверить достойность перехода на новый уровень. Считай это испытанием, — Ландо закусил губу, и в глазах его промелькнуло что-то болезненное. — Я был исключением, потому что являюсь рождением Духа и простого смертного. Из-за человеческого начала я родился уже в оболочке, но такие связи достаточно опасны. В возрасте восемнадцати лет мне тоже пришлось пройти этот обряд. Только, в отличие от других, не на получение оболочки, а на раскрытие моих сил.       Кими заметил, как брови Ландо сошлись к переносице, как он закусил губу, вспоминая явно не самое приятное из того, что с ним случалось. Что же такого было в этой инициации? Что заставило двухсотлетнего полудуха сжимать кулаки так, что костяшки побелели?       — Но почему нужно использовать этот же способ и со мной?       — Ты родился в цветение Лилии. В тебе тоже есть частица Духов Севера, — Норрис указал на его волосы — каштановые с белыми прядями, которых становилось всё больше. — Помнишь все те случаи, когда при стрессе с тобой происходили странные вещи? Светящиеся волосы, купол, это… — он дотронулся до своей шеи, показывая на метку за ухом. — Всё это последствия неконтролируемого использования силы. Я связывался с матушкой, и она сказала, что обряд поможет тебе начать чувствовать духовное начало, контролировать его.       Ландо опёрся спиной о деревянную стену и прикрыл глаза. В полумраке трюма он казался старше — не на восемнадцать, не на двадцать, а на все свои двести лет. Уставшим. Потерянным. Но при этом странно спокойным.       — Моя задача — не позволить тебе застрять в Иллирии, — добавил он тихо.       — Там можно застрять? — Кими удивлённо вскинул брови. — Но как? И что это вообще такое?       — Иллирия — место, где смешивается реальность и вымысел, — Ландо открыл глаза, и в них застыла древняя, вселенская печаль. — Там вскрывают все страхи, тайные желания, перерывают всю душу, чтобы выявить слабости. Нужно иметь холодную голову на плечах и сохранять рассудок, чтобы не поддаться искушению. Духи тоже не самые святые существа, Кими.       Полудух тяжело вздохнул, а затем посмотрел прямо на северянина — своими настоящими, голубыми глазами, пронзительными и глубокими, как бездонное озеро. Кими почувствовал, как взгляд Ландо забирается в самое нутро, туда, где прятались самые потаённые страхи.       «Даже они умеют быть плохими», — раздался чужой голос в голове, и Кими вздрогнул. Губы полудуха не двигались, но слова звучали отчётливо, словно кто-то шептал ему прямо в ухо.       — Это наш канал связи, — вслух пояснил Ландо. — Если всё пройдёт хорошо, ты тоже сможешь такое делать. Духи создали его, чтобы общаться на расстоянии или в разных мирах, чтобы другие не слышали.       — Каждому, кто проходит инициацию, нужен проводник, — продолжил он, потирая переносицу. — В нашем случае им буду я. Эта хитрая женщина… как будто знала ещё с моего рождения, что все те знания, которые она вбивала в меня, пригодятся. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Но сначала мне нужно будет обучить тебя паре вещей. Завтра на закате приходи сюда.       В руках Ландо звякнуло ожерелье. Он спешно надел его на шею, спрятав под ткань рубахи, и камень на мгновение вспыхнул тусклым серебряным светом — ровно настолько, чтобы Кими заметил. И не знай северянин, что происходит, он бы посчитал полудуха сумасшедшим. Тот говорил кучу странных вещей, гипнотизировал низким, непривычным голосом — ведь обычно Ландо говорил на несколько тонов выше, с присущей только ему насмешливой лёгкостью. В его действиях и словах чувствовалась серьёзность, граничащая с чем-то пугающим. Словно перед Кими стоял совсем другой человек. Не тот Ландо, который веселился, танцевал, любил выпивку и громкие разговоры. А тот, кто всю свою долгую жизнь копил в себе боль и наконец нашёл того, кому мог доверить хотя бы часть из того, что терзало его столько лет.       «И не забывай, что никому нельзя доверять, Кими», — снова раздался голос в голове — тихий, но твёрдый, как сталь. «У тебя есть только ты. Не позволяй Мерзостям проникнуть в твою душу, захватить твои мысли и рассудок».       Эхо этих слов замерло в сознании, и Кими поёжился. Может быть, когда-нибудь он привыкнет к такому. Но не сегодня.       Он встал с сундука, зачем-то отряхнул штаны — может, просто по привычке, привезённой из замка, где каждая пылинка была на виду. Трюм наполнился шумом — где-то наверху смеялись пираты, Джордж командным голосом раздавал указания. Кими выбрался на палубу, вдохнул солёный воздух и вдруг вспомнил: Джордж говорил на днях, что они направляются на Восток. Сердце забилось быстрее. Может, хоть так у него получится рассказать Исааку, что с ним всё хорошо, что он жив.       Закусив губу, он направился в свою каюту. Достал из ящика лист бумаги — чистый, нетронутый, — чернильницу и перо. Обмакнул его в чёрную жидкость и замер.       Что ему написать? Что сказать? Как уместить все свои мысли на одном несчастном листке бумаги? Как объяснить другу, что он не умер, не пропал, не забыл о нём — просто оказался втянут в водоворот событий, о которых раньше и не слышал? Как рассказать о пиратах, ставших семьёй, о капитане, который украл его сердце, о пророчествах и артефактах, о Мерзостях, которые рвутся на свободу?       Перо дрогнуло в руке, оставляя на бумаге жирную кляксу.       Почему всё так сложно? Почему нельзя просто написать: «Исаак, я жив, не ищи меня, я вернусь, когда смогу»? Почему каждое слово казалось неправильным, фальшивым, пустым?       Кими отложил перо и уставился в окно, где закатное солнце окрашивало море в кроваво-красные тона. Где-то там, за горизонтом, был Восток. А на Востоке — Исаак. Единственный человек из прошлого, по которому он действительно скучал.       «Напишу завтра», — решил он. — «Завтра у меня будут правильные слова».       Но где-то глубоко внутри он знал, что завтра тоже не найдёт их. Потому что некоторые вещи невозможно объяснить словами. Их можно только прочувствовать. Или потерять навсегда.