Часть 5
18 июня 2026 г., 20:17
Красные угольки тлеют под ногами, обжигают огрубевшие стопы, плавят кожу своим невыносимым жаром, но ей, кажется, всё нипочём. Ступишь — тысяча болей пронзит тело, как раскалённые иглы, впившиеся в плоть. Но она идёт. Тёмные волосы спадают по обнажённым плечам, по голой спине, касаются тонкой талии. Кто-то скажет — нет у неё ни капли стыда. Но это не так. Просто иногда так хочется не обращать внимания ни на что, идти с гордо поднятой головой, выставляя душу на обозрение, пусть даже самую тёмную её часть. Красная луна сегодня ярче обычного — она медленно наливается кровью, питая силы. И этот багровый свет в тёмном небе так упоителен. Он коварно зовёт за собой, но темноволосая не ведётся на эти уловки. Девушка лишь улыбается — свои карминовые губы кривит в гримасе удовольствия. Изумруды пляшут в глазах, а волосы щекочут бледную, почти прозрачную кожу.
Она прыгает с уголька на уголёк, касаясь носками ступней горячей поверхности, и с разбега взлетает на ветку одного из обугленных деревьев. Движения её изящны, завораживающи — словно танец, словно ритуал, словно молитва тем, кто обитает в этой бездне.
— Почему я не удивлён, что ты забралась через окно, Рэйвен, — мужчина с трубкой во рту расслабленно сидит в обитом красным бархатом кресле, выпуская клубы едкого дыма. Дым вьётся к потолку, смешиваясь с запахом серы и горелой плоти.
— Мне слишком скучно здесь, — она своевольно усаживается на твёрдую поверхность лакированного стола из тёмного дерева, скрещивая ноги. — Вот бы поскорее в верхний мир.
— Всему своё время, — обладатель рубиновых глаз, кажется, совсем не возмущён поведением девушки, её нагим видом. Здесь другие порядки. Другие правила. Здесь стыд давно умер, задушенный в колыбели пороком и вседозволенностью. — Куда же делись твои постоянные развлечения с Финчем?
— Этот урод наскучил мне уже в первые пятьдесят лет, — Рэйвен проводит рукой по своим волосам, откидывая их за спину. — Не спорю, было приятно слышать его сладкие речи, полные восхищения. А как он был хорош в постели… — она томно прикрывает глаза, вспоминая. — Но с годами его присутствие стало так надоедать. — Девушка спрыгивает со стола и, виляя бёдрами, направляется к мужчине. Каждый её шаг — вызов, каждое движение — приглашение. — Но с тобой… — она проводит длинным, острым ногтем по линии его челюсти, оставляя едва заметную царапину. — С тобой всегда было лучше, чем просто «хорошо».
Рэйвен садится на чужие бёдра, длинными руками обвивает шею. В её глазах сверкает нескрываемая страсть, желание — то самое, древнее, что сжигает дотла и возрождает из пепла. Стыдиться здесь нечему. Здесь всё пропитано грешным, таким неправильным, таким желанным. Голая грудь вздымается от чужих поцелуев — пошлых, жадных, собственнических. С карминовых губ срываются стоны, когда он ведёт своей ладонью по бледной коже, оставляя за собой дорожку из мурашек и желания. Брюнетка ёрзает на чужих бёдрах, выпрашивая большего. Огни пляшут в рубиновых глазах мужчины. Он бесцеремонно кусает её за шею, вонзая в белоснежную кожу свои клыки, а после ведёт шершавым языком по ранкам, слизывая выступившую кровь.
Всё, выходящее за рамки морали, дозволено здесь. Адские залы — место, куда стремятся такие же извращённые, испорченные души, заплутавшие на своём пути. Их внутренний компас давно сбился, коренным образом сменив маршрут, став тёмным отражением того светлого пути, который им был предначертан. И эти люди не жалуются на то, что попадают сюда, что их тела занимают обуглившиеся «облака» тьмы, используя как оболочку. Ведь таких уже не спасти — сколько бы они ни пытались, порок сильнее морали. Стоит ему один раз осквернить твою душу, бросить зерно темноты, как оно бутонами разрастётся по всему телу, прорастёт сквозь кожу, сквозь кости, сквозь мысли.
— Когда мы станем полностью свободны, дорогой? — сквозь стоны шепчет темноволосая, извиваясь ужом на чужих бёдрах. Глаза её горят — в них и страсть, и нетерпение, и что-то ещё, тёмное, древнее, что невозможно описать словами.
— Дождись следующего цветения, Рэйвен, — мужчина слизывает алые капельки после очередного укуса, наслаждаясь медным привкусом на языке. — Сейчас мы должны накопить силы и подобраться ближе к ребёнку Лилии.
— А если он не захочет идти с нами? — она запрокидывает голову, открывая шею для новых укусов.
— Захочет, — голос его звучит уверенно, почти хищно. — У каждого есть тёмная сторона. Мы просто поможем ей проснуться.
В камине треснуло полено, и сноп искр взлетел к потолку, осыпаясь пеплом на их разгорячённые тела. Рэйвен рассмеялась — звонко, неестественно, и этот смех эхом разнёсся по залу, смешиваясь с треском огня и стонами тех, кто был за дверью. А где-то далеко, в верхнем мире, на пиратском корабле, рассекающем волны, спал парень с каштаново-белыми волосами и не знал, что охота уже началась. И что его имя — главный приз в этой игре.
***
Кими ещё не раз пожалеет о том, что уснул прямо за письменным столом, уронив голову на сложенные руки. Спина неприятно ныла — каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице, а солнце светило прямо в лицо своими яркими, почти ослепляющими лучами, заставляя щуриться и морщиться. Он недовольно поёжился от холода, который постепенно начинал усиливаться — тёплые деньки пошли на спад, уступая место подступающей зиме. Северянин потёр затёкшую спину, разгибаясь из неудобного положения, и направился к сундуку, стоящему возле кровати. Внутри нашлась пара тёплых вещей — шерстяной свитер, грубый на ощупь, но такой необходимый, и плотная зимняя накидка из чёрной ткани, пахнущая нафталином и морем. Он натянул их поверх привычной блузы, чувствуя, как тепло медленно возвращается в озябшее тело. Привычный шум заполнил палубу — кто-то грелся, попивая ром из тёмных стеклянных бутылок, прижимаясь к нагретым бокам бочек, кто-то дышал на замёрзшие ладони, растирая их в попытке согреться. Ветер сменился на холодный восточный — он забирался под одежду, блуждал по коже, вызывал мурашки, заставлял ёжиться и кутаться в воротник. Кими вышел на палубу, вдыхая солёный воздух, и почти сразу почувствовал, как холод щиплет щёки, как нос закладывает, а дыхание превращается в маленькие облачка пара. — Замёрз? — раздался сзади мягкий голос Оливера, от которого тепло разлилось по всему телу, согревая изнутри лучше любого костра. — Лучше не выходи на палубу, пока на улице морозы. — Это ещё почему? — Кими развернулся к капитану и почти коснулся его носа своим — Берман подошёл слишком близко, слишком интимно для посторонних глаз. Северянин почувствовал запах табака и моря, смешанный с чем-то тёплым, родным. — Я жил на Севере все свои семнадцать лет. Думаешь, не привык к холодам? — Просто не хочу, чтобы ты заболел, — прошептал Оливер, заправляя прядь отросших волос северянина за ухо, едва касаясь подушечками пальцев чужой кожи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Кими почувствовал, как сердце пропустило удар. Солёные брызги полетели на палубу — море снова начало бушевать. Волны вздымались всё выше, с грохотом обрушиваясь на борта, заливая доски солёной водой. Берман недовольно нахмурился, наблюдая за переменами, и закусил щёку изнутри. Кими аккуратно положил ладонь ему на плечо, поглаживая, чувствуя, как напряжение пульсирует под тканью рубашки. Олли беспокоился. Это было заметно по тому, как его взгляд метался от одной мачты к другой, как пальцы сжимались в кулаки, как дыхание становилось прерывистым. — Внимание всем! — гаркнул капитан, и перед командой предстал тот самый серьёзный, хладнокровный Оливер. Голос его разнёсся над палубой, перекрывая вой ветра и грохот волн. — Слушать мою команду! Спустить паруса! Экипаж заметался по судну, как потревоженные муравьи. Матросы карабкались по вантам, перекрикиваясь сквозь шторм, тянули канаты, закрепляли снасти. Кто-то сорвался, повис на руках, но товарищи подхватили его, не давая упасть. Им не нужны были последствия в виде крушения или — что ещё хуже — публичного изгнания с корабля, одной из самых позорных процедур среди пиратов. Может, с принцем Севера Оливер и был мил, ласков, но будучи капитаном не мог позволить остальным расслабляться ни на секунду. Дисциплина на «Виктории» держалась на страхе и уважении, и Берман умело балансировал между ними. — Восток, как обычно, — усмехнулся Джордж, прихрамывая из-за протеза. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах читалась тревога. — Приветлив. Мы вошли в их моря, но кто же знал, что нас настигнет такая погода. — Нам нужно как можно скорее выйти из бури, — Оливер прикрыл мучительно глаза, массируя переносицу. Голос его звучал устало, почти обречённо. — Уведи Кими в каюту и запри, чтобы он лишний раз не порывался вылезти наружу. Антонелли возмущённо издал фырчание, обиженно посмотрев на возлюбленного. В глазах его читалась горечь — он хотел помогать, хотел быть полезным, а его снова отправляли в сторону, как ребёнка. — Прости, моя звезда, но это ради твоей же безопасности, — Олли положил ладонь на чужое плечо, пытаясь успокоить. Кими сбросил её — резко, почти грубо — и сам ушёл в каюту, с силой хлопнув дверью. Древесина жалобно скрипнула, и где-то сверху посыпалась пыль. — Ох, Оливер-Оливер, — Джордж приподнял брови, качая головой. В голосе его слышалась насмешка, но не злая — скорее усталая. — Как ты не поймёшь, что твоя излишняя забота не для этого парнишки? Он хочет быть полезным команде. Рассел развернулся и заорал на экипаж, чтобы те быстрее шевелились и заносили всё в трюм. Не хватало, чтобы припасы и пушки захлестнуло волнами — или, того хуже, смыло за борт. Олли тяжело вздохнул, бросив взгляд на дверь в каюту северянина. В голове не укладывалось, что такой хрупкий и драгоценный член экипажа не нуждается в его излишней заботе. Возможно, это было нечестно по отношению к остальным — когда они работают без продыху, а Кими велят сидеть в каюте и не высовываться. Но с собой и теми нежными чувствами к северянину Олли ничего не мог поделать. Море бушевало всё сильнее. Волны захлёстывали палубу, срывая с мест бочки и канаты. Где-то внизу, в трюме, что-то с грохотом покатилось, и матросы закричали, пытаясь остановить груз. Кими смотрел на происходящее через маленькое окошко в своей каюте — грязное, заляпанное солью, сквозь которое мир казался мутным и искажённым. Он нервно прикусывал нижнюю губу, теребил манжеты на рубашке, чувствуя, как внутри закипает злость. Оливер сам принял его на корабль как члена экипажа. Сам сказал, что он теперь часть команды. Так почему же не позволяет привносить свой вклад? Почему прячет за спиной, как хрупкую вещь, которую боится разбить? Хотелось швырнуть что-то со стола, перевернуть всё вверх дном, но Кими сдержался. Только раздражённо хмыкнул, упал на жёсткую кровать и накрылся тонким одеялом с головой, прячась от всего мира. Кими разглядывал древесные узоры на стене. Водил по ним пальцами — медленно, задумчиво, словно рисовал какую-то незамысловатую печать. Линия — одна, вторая, третья. Древесина была тёплой под его пальцами, почти живой, и это ощущение успокаивало. Он прикрыл глаза и устало положил ладонь на то место, где только что водил пальцами. Кожа потеплела, и к руке прилила неизвестная ему энергия — пульсирующая, живая, почти разумная. Она кололась на кончиках пальцев, стекала по ладони, вливалась в древесину, заставляя её вибрировать. Что-то защекотало ладонь, и Кими убрал руку. Северянин удивлённо уставился на то, как на этом месте пророс совсем маленький белоснежный цветок. Его лепестки казались бархатными на вид, нежными, почти прозрачными на просвет. Хотелось провести по ним пальцами, почувствовать их хрупкость, их жизнь. Медовый запах был едва уловимым, но Кими он слишком нравился — успокаивал, расслаблял, навевал воспоминания о чём-то далёком и тёплом. — Не думал, что у тебя это выйдет без ожерелья, — раздался чужой голос за спиной. Принц резко развернулся и столкнулся взглядом со скучающим Ландо. Тот сидел на сундуке, закинув ногу на ногу, и рассматривал растение с ленивым любопытством. В его настоящих голубых глазах мерцало что-то — удивление? восхищение? страх? — Что ты имеешь в виду? — спросил Кими, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Взрастить алиссум — одно из испытаний во время инициации, — Норрис нахмурил брови, вставая с места. Он подошёл к цветку, наклонился, рассматривая его со всех сторон, даже понюхал. — Обычно до официального обряда никто не делал этого. Особенно в реальной жизни, а не в Иллирии. — Почему так важно взрастить этот цветок? — Кими покосился на белоснежный росток, который, казалось, светился изнутри. Ландо поджал губы. Его рука застыла над цветком — и Кими ощутил, как что-то негативное, тёмное, липкое исходит из ладони полудуха. Это чувство было похоже на запах гнили, на прикосновение смерти. Северянин наблюдал, пытаясь понять, что происходит, но разум отказывался принимать происходящее. — А теперь смотри, — пират вырвал волос со своей головы и положил на стол. Он направил силы — и Кими заметил, как волос сначала скукожился, сморщился, словно изюм на солнце, а после вспыхнул и сгорел дотла, оставив после себя только крошечную кучку пепла. — Я направил одно и то же заклинание, хотя и нельзя мне уметь пользоваться тёмной силой. Сначала она истощает всё живое и органическое — иссушает, вытягивает жизнь, — а после сжигает. Принц нахмурился, повернул голову к цветку, которому не сделалось ничего. Алиссум стоял нетронутым — свежим, живым, пахнущим мёдом. Как так? Почему сила Ландо не затронула его? — Алиссум служит оберегом от нечистой силы, — Ландо хлопнул в ладоши, словно рассеивая негативную энергию, повисшую в воздухе. — В Иллирии он помогает избегать влияния Мерзостей, которые пробираются туда. Если говорить простым языком — это нейтральная территория, куда может попасть любой Дух или Мерзость. А цветок — твой щит. Твоя защита. Он достал ожерелье из-под рубахи и, подобно маятнику, начал раскачивать его, а после закрутил по часовой стрелке. Кими наблюдал, затаив дыхание, как артефакт меняет цвет — серебро становится тёмным, почти чёрным, а жемчужная капля вытягивается, заостряется. Металл плавился, тянулся, становился крупнее, пока не превратился в рукоять. Клинок засветился — сначала тускло, потом всё ярче — и приобрёл зеркальное отражение, в котором Кими увидел собственное лицо, искажённое удивлением. — Вторая часть обряда инициации — меч, — Ландо опёрся на оружие, почти воткнув его лезвием в деревянный пол. Доски жалобно скрипнули. — Считай, твоё священное оружие, которое ты должен уметь призвать из ожерелья. Он хоть и выглядит хрупким, но поверь мне — тебе лучше не знать, что он может. Полудух запустил из руки сгусток чего-то тёмного — клубящегося, живого, злого — и почти молниеносным взмахом меча разрубил его. Тьма разлетелась на осколки, словно стеклянный шар, упавший на каменный пол, а после впиталась в клинок, который засветился ярче, почти ослепительно. По лезвию пробежали серебряные искры, и Кими почувствовал, как воздух в каюте стал тяжелее, плотнее, будто сама реальность содрогнулась от этого удара. — Он что… только что впитал в себя негативную материю? — голос Кими прозвучал хрипло, почти испуганно. — Да, — Ландо сдул прядь волос со лба. — Внутри он очищает её, а после передаёт владельцу. При этом усиливая в несколько раз. — Он повернул меч так, чтобы лезвие блеснуло в свете свечей. — Поэтому тебе нужно стать сильнее. Чтобы в последнем сражении на горе ты смог выдержать её влияние на своё тело. Он замолчал, и в тишине, повисшей в каюте, эти слова прозвучали как приговор. Чтобы тебя не разорвало на тысячи кусков. Кими смотрел на меч — на своё отражение в его зеркальной поверхности — и видел не себя, а кого-то чужого. Кого-то, кому предстояло пройти через испытания, о которых он даже не смел мечтать. Кого-то, кто мог не выдержать. Кого-то, кто мог исчезнуть, рассыпаться в прах, оставить после себя только воспоминания и этот маленький белый цветок, который продолжал цвести на стене, не обращая внимания на страх и смерть.***
Корабль размеренно качался на волнах, а ветер становился всё сильнее — он завывал в снастях, трепал паруса, заставлял мачты жалобно скрипеть. Оливер стоял у штурвала, вглядываясь в линию горизонта, где постепенно проступали очертания земли. Восток. Скоро они будут на его расчётливых, негостеприимных территориях, где каждая сделка могла стать последней, а каждый неверный шаг — роковым. Но мысли капитана были не о торговле и не об опасностях, подстерегавших их в портах. Кими не показывался на глаза вот уже который день. Берман лишь видел, как Ландо всё чаще захаживает в каюту принца — подолгу сидит там, о чём-то шепчется, а выходит хмурым и задумчивым. Олли осознавал: так надо. Понимал, что в руках Антонелли — будущее. Не только его собственное, не только команды «Виктории», но и всего этого мира, который, казалось, замер в ожидании. И в этих руках — тонких, с длинными пальцами — теплились те самые солнечные лучи надежды. Надежды на то, что скоро всё наладится. Что шторм утихнет. Что тьма отступит. Но сегодня Олли не мог больше ждать. — Кими? — сдался он, когда Норрис наконец покинул чужую каюту, бросив на капитана короткий, многозначительный взгляд. Берман постучал по деревянной двери — тихо, почти робко, — а после слегка приоткрыл её. — Можно? Никто не ответил. Тишина в каюте была густой, почти осязаемой, и Олли шагнул внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Взгляд его упал на кровать, где обычно можно было увидеть северянина — свернувшегося калачиком, погружённого в книги или дневники. Сейчас Кими лежал в позе эмбриона, обнимая себя за колени, обтянутые поношенными штанами. Его каштаново-белые волосы разметались по подушке, словно крылья уставшей птицы. Берман поджал губы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно. Он присел на корточки у кровати, стараясь не шуметь, и аккуратно поправил локоны, падавшие на лицо Кими. Пальцы его почти не касались чужой кожи — он боялся разбудить, боялся нарушить эту хрупкую, почти нереальную тишину. Но даже так, на расстоянии, он чувствовал опаляющий жар, исходивший от северянина. Тот горел — не физически, а как-то иначе. Изнутри. Олли сложил руки на твёрдую поверхность кровати и положил на них свою уставшую, тяжёлую голову. Он оказался достаточно близко, чтобы разглядеть едва заметные родинки на чужом лице — россыпь маленьких тёмных точек, похожих на созвездия. Чтобы увидеть каждый миллиметр внешности Кими: изгиб бровей, слегка сведённых к переносице; выпяченные губы, даже во сне сохранявшие капризное выражение; длинные ресницы, отбрасывавшие тени на щёки. Дыхание северянина было слишком спокойным — ровным, глубоким, обжигающим, когда Кими выдыхал. Антонелли был слишком прекрасен для этого мира. Олли знал это точно. — Что же ты со мной творишь, Наследный Принц? — прошептал он, и голос его дрогнул. — Почему я стал так слаб из-за одного тебя? — Этому нельзя дать объяснение, — ответил Кими хриплым, сонным голосом. — Я думал, ты спишь, — Олли смущённо улыбнулся — как подросток, застигнутый за чем-то постыдным. Он заправил чужие локоны за ухо, едва коснувшись грубой кожей пальцев нежной кожи. — Не настолько, чтобы не почувствовать твоё присутствие, — северянин разлепил глаза и посмотрел на капитана замыленным, ещё не проснувшимся взглядом. — Зачем пришёл? Олли облизал пересохшие губы. Он думал об этом все эти дни — о словах Джорджа, о том, что обидел Кими своим недоверием, своей излишней заботой. Он осознавал: с его стороны было неправильно оберегать Антонелли так, словно тот сделан из фарфора. Правда заключалась лишь в том, что в глазах Оливера принц иначе не воспринимался. Этот человек за короткий срок сделал его — Олли — живым. Настоящим. Он вытащил его из той серой, бесконечной пустоты, в которой Берман существовал годами. И если он потеряет свою путеводную звезду… если тьма поглотит этот свет… — Я хотел извиниться за то, что произошло пару дней назад, — первая фраза далась тяжело, но он пересилил себя. — Это может показаться эгоистичным по отношению к остальным, по отношению к тебе, но… я не хочу тебя потерять. Только не сейчас. — Олли, — Кими коснулся своими длинными пальцами кудрявых волос южанина, и от этого прикосновения по телу капитана пробежала дрожь. На лице северянина появилась слегка измученная улыбка — наполненная чем-то необъяснимым, что переворачивало всё внутри. — Я ценю это, но в то же время мне не хочется быть обузой. Пойми, я сам выбрал этот путь. Сам остался с вами. Позволь мне помогать вам. Моей семье. И южанин позволит. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела — сейчас, глядя в эти тёмные глаза, полные россыпей звёзд, в эту едва заметную, но такую тёплую улыбку. Он доверял Кими. Доверял безоговорочно, безрассудно, как не доверял никому и никогда. — Я скучал, полярная звезда, — Олли ластился к чужим рукам, когда ладонь Кими скользнула с его волос на щёку, обжигая шершавую кожу. — Я тоже, южное солнце, — усмехнулся Кими. Олли прикрыл глаза, вдыхая едва уловимый медовый аромат, которым северянин почему-то пропитался. Этот запах был дурманящим — сладким, тёплым, окутывающим коконом, за которым исчезал весь мир. Оливер готов был раствориться в нём. Исчезнуть. Стать частью этого сна, который казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. — Ты пахнешь мёдом, — всё же сказал он — скорее даже мурлыкнул. Кими тихо рассмеялся — звук был мягким, почти музыкальным — и забрался куда-то в грудную клетку капитана, зарываясь носом в его рубашку. — Это вот поэтому, — северянин коснулся стены, откуда произрастало несколько белых цветочков. Он осторожно сорвал один из них — хрупкий, почти невесомый — и показал мужчине. — Алиссум. Совсем недавно научился его «взращивать». Ландо сказал, он что-то вроде оберега от нечистых сил. Кими вложил цветок в чужую ладонь — и Олли почувствовал, как от лепестков исходит мягкое, успокаивающее тепло. — Носи его с собой, — попросил северянин. — И мне будет спокойнее. Хорошо? — Как скажешь, — Олли полез во внутренний карман своей кожаной жилетки, откуда достал небольшой серебряный медальон — старый, потёртый, с едва различимым узором на крышке. Он аккуратно вложил цветок внутрь, прижав лепестки к металлу, и захлопнул крышку. — Если тебе так угодно, я буду носить его с собой. Медальон щёлкнул, закрываясь, и Олли поднёс его к губам — короткий, почти невесомый поцелуй. Кими покраснел, но ничего не сказал. Только улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у капитана замирало сердце. — Спасибо, — прошептал Кими. — Не за что, — ответил Олли, убирая медальон обратно. — Теперь у меня всегда будет частичка тебя. Прямо у сердца. Они смотрели друг на друга — капитан и принц, пират и наследник, два человека, которых свела судьба в этом безумном, опасном мире. И в этом взгляде было всё: обещание, страх, надежда и та самая любовь, о которой слагают легенды. — Отдыхай, — наконец сказал Олли, поднимаясь. — Завтра будет трудный день. — Ты тоже, — ответил Кими, уже закрывая глаза. — Не переутомляйся. Олли кивнул и вышел из каюты, тихо притворив за собой дверь. На палубе его встретил холодный ветер и крики чаек. Джордж стоял у штурвала, молчаливый и сосредоточенный, и только коротко кивнул капитану. — Всё хорошо? — спросил он, не оборачиваясь. — Всё хорошо, — ответил Олли, и впервые за долгое время он не лгал.***
Исаак стоял на корме, вдыхая солёный воздух Восточных Земель, и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Он был дома. Не на холодном, враждебном Севере, где каждый взгляд казался приговором, а здесь — среди знакомых ветров, привычных запахов, родных волн. Море бушевало, но всё равно принимало их в свои объятия, омывало борта корабля, словно пыталось смыть всё, что было связано с той ледяной страной, которая вымотала его до невозможности. Принц чувствовал, как эта поездка перевернула всё внутри. Ему было до невозможности тревожно — так, что хотелось начать ковырять кожу вокруг пальцев до крови, расчёсывать руки до красных, воспалённых следов. Этот зуд забирался куда-то под кожу, не давал спокойно функционировать, заставлял мысли метаться в панике. — Нет, — он ощутил руку советника на своей ладони, когда уже был готов поддаться наваждению. — Ваше сиятельство, подумайте, прежде чем сделать. У нашего лекаря осталось слишком мало заживляющей мази, а до прибытия на сушу ещё около двух дней. — Что-то не так, Оскар, — взгляд Хаджара метался из стороны в сторону, не находя точки опоры. — Что-то произойдёт. Это… это сумасшествие. Воздух поступал в лёгкие словно в уменьшенном объёме — его душило, живот скручивало спазмами, пульс бился учащённо, готовый, казалось, вырваться из груди. Принц чувствовал, как ладони становятся влажными, и тёр их о штаны, но это было бессмысленно — пот выступал снова и снова. Взгляд не фокусировался даже на лице барона Пиастри, который стоял рядом, а голова шла кругом. Ему было страшно. Неимоверно, животно страшно. И вокруг словно появились глаза. Тени, что гадко улыбались, подстёгивали его, подталкивали к краю. Они давили на плечи, давили на грудь, душили цепкими, невидимыми руками, впивались в кожу когтями, оставляя невидимые, но такие болезненные следы. Принц терял силы противостоять им — ноги подкосились, и он рухнул на колени, закрыв лицо ладонями. Слёзы подступили к глазам, и он не мог им противостоять. Это была самая настоящая истерика — беззвучная, удушающая, уничтожающая. Что происходит? Почему они снова пристали к нему? Сплошное «почему», на которое не было ответов. — Ваше Сиятельство, — Оскар тормошил его за плечи, но Исаак словно находился под невидимой вуалью, отделявшей его от реальности. — Ваше Сиятельство, что происходит? Придите в себя! Пиастри старался делать вид, что не замечает их. Это был только его личный кошмар — и теперь он перекинулся на принца. Он видел, как эти руки тянутся к шее Исаака, как они обхватывают её, сжимают, душат. Юноша начинал задыхаться, хватался за сердце, пока Оскар не мог ничего сделать — только смотреть, только чувствовать собственное бессилие. Кольцо на его пальце неприятно жгло, словно тысячей игл впивалось в кожу, требуя внимания, требуя действия. Напитанное кровью и светом той самой луны, оно блестело в лучах восточного солнца — и тени вокруг лишь зло хихикали. Они дразнили, показывали свои длинные, раздвоенные языки, похожие на змеиные, извивались в каком-то дьявольском танце. — Оскар, — позвал принц, жадно пытаясь вдохнуть воздух, но лёгкие наполнялись лишь страхом. — Мне страшно. Я вижу их. Эти глаза… почему они следят за нами? Почему не дают мне вздохнуть? В этот момент к Исааку пришло осознание: то, что происходило с Оскаром несколько дней назад, было совсем не сном. Оно было реальным. И оно находилось намного ближе, чем казалось. Эта мысль пугала — до мороза под кожей, до желания забиться в угол и замереть. Страх залезал внутрь, выворачивал всё наружу, обнажая самые потаённые ужасы. Принц видел, как нечто чёрное, бесформенное начало приобретать черты человека. Постепенно «руки-палки», сотканные из страхов, обретали привычные пропорции. Там, где у теней должна была быть голова, прорисовывались очертания лица — со зловещей, неестественно широкой улыбкой. — Кто вы? — голос Исаака сорвался на хрип. В горле пересохло, язык стал ватным, а череп словно сдавливали с двух сторон. — Почему я вас вижу? Но этот некто молчал. И это пугало ещё больше. Рот растягивался в ещё более широкой улыбке — смахивающей на ту, что была у Чеширского кота, только лишённой всякой игривости, наполненной лишь холодной, древней злобой. — Уходите, — голос Оскара прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он пробился сквозь пелену в голове принца, как луч света сквозь грозовые тучи. — Вы — только мой кошмар. Мой личный кошмар и предназначение. Человек, если его можно было назвать таковым, наклонил голову под неестественным углом — казалось, он вот-вот свернёт себе шею, — а после растворился в дымке, оставив после себя лишь запах серы и горелой плоти. Грудную клетку Исаака больше не сдавливало, словно с неё сняли груду камней. Он сделал полноценный, глубокий вдох — первый за последние минуты, показавшиеся вечностью. Оскар осел на пол без сил, хватаясь за сердце, чувствуя, как оно колотится где-то в горле. Он посмотрел на кольцо — кристалл сверкал в лучах восточного солнца, переливаясь багровыми отсветами. Руки тряслись, лицо приобрело бледный, почти землистый оттенок. Кажется, всё становилось только хуже. — Земля на горизонте! — раздался крик одного из матросов, и эта весть, обычно такая радостная, сейчас прозвучала почти зловеще. — Отлично, — капитан корабля кивнул, вглядываясь в линию берега. — Через несколько часов будем в порту. Он посмотрел на принца, ожидая подтверждения, и Исаак, проглотив комок в горле, кивнул в ответ, стараясь не выдать дрожи. «Почему они не реагируют? — пронеслось в голове у Хаджара. — Они что, не видели тени?» Он перевёл взгляд на советника — тот всё ещё был напуган не меньше самого принца Востока. Бледный, с расширенными зрачками, с дрожащими руками. Оскар пытался успокоиться, но у него плохо получалось. «И почему они слушаются Оскара?» — эта мысль впилась в сознание, как заноза, и не отпускала. — Лин, — принц подозвал камеристку, которую взял с собой на время поездки в другие королевства. Девушка тут же подбежала, обеспокоенная. — Да, ваше сиятельство? — Лин было около семнадцати, она была одета в простое рабочее платье, платок на голове скрывал тёмные волосы, заплетённые в тугой пучок, но несколько непослушных прядей выбивались, слегка вьющимися кольцами обрамляя лицо. — Что-то случилось? Может, я сделала что-то не так? — С тобой всё в порядке, не переживай, — Исаак постарался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, почти болезненной. — Распорядись, чтобы в мою каюту никого не впускали. А по прибытии на сушу сходи к доктору Наби и скажи, что я зову его во дворец. Мне и барону Пиастри не здоровится — нужен осмотр. — Как скажете, ваше сиятельство, — девушка сделала реверанс, в глазах её мелькнула тревога, но она сдержалась от лишних вопросов. — Помимо вашего личного пространства, нужна ли какая-то помощь? — На этом всё, — Исаак едва заметно помотал головой из стороны в сторону. — Можешь быть свободна. Лин кивнула и убежала выполнять поручение, а принц остался стоять на корме, глядя, как приближается берег. Родной берег. Но почему-то сейчас он не чувствовал радости. Только холод. Только страх. И отвратительное, липкое предчувствие, что это только начало конца.***
Восточные земли только на первый взгляд казались приветливыми — зелёные холмы, ухоженные сады, аккуратные домики с черепичными крышами. На самом деле они не сильно отличались от сурового Севера. Здесь не было постоянных холодов, зато часто шли затяжные ливни, превращая улицы в бурлящие потоки, а небо — в сплошную серую пелену. Но люди научились справляться с этой непогодой: дренажные канавы, крытые переходы, зонты, которые складывались в трость. Для жителей Востока торговля была основным способом заработка, а для успешной торговли нужно было что-то производить. Поэтому здесь всегда жили талантливые мастера-изобретатели — те, кто создавал механизмы, опережавшие своё время, кто превращал сырьё в искусство, а искусство — в золото. — Причаливаем, ваше сиятельство, — произнёс капитан восточного судна, и в голосе его слышалось облегчение. — Отлично, — ответил Хаджар, бросив взгляд в сторону каюты, где на одной из корабельных кроватей лежал барон Пиастри. Бледный, с закрытыми глазами, с едва заметным движением груди — он дышал, но этот сон был похож на забытьё, на ту самую грань, за которой начинается тьма. — Надеюсь, по пути во дворец с нами не произойдёт никаких неприятностей. «Потерпи ещё немного», — пронеслось в голове Исаака тревожной мыслью. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и это была единственная боль, которую он мог контролировать. Экипаж уже давно ожидал у причала — запряжённые четвёркой лошадей кареты, вооружённая стража, слуги с зонтами на случай дождя. Всё было готово к тому, чтобы его сиятельство, советник и прислуга могли быстро пересесть с одного транспорта на другой. Исаак смотрел на часы на подвеске, достав их из внутреннего кармана терракотовой жилетки. Золотой корпус, тонкая гравировка, стрелки, отсчитывающие минуты. У них было примерно пятнадцать минут до прибытия во дворец. Возможно, в этих стенах ему станет легче. Хаджар искренне на это надеялся, потому что зуд в области запястий всё ещё не утихал, вызывая почти непреодолимое желание расчесать их до крови. Придворные лекари уже давно говорили, что их будущему правителю пора взять небольшую передышку в решении государственных дел за пределами Королевства. Однако Исаак отмахивался от этих слов, убеждая себя, что всё в порядке. Но в последнее время его тревожность обострилась с новой силой. Даже эфирные масла и травы, которые ему выдавали в больших количествах для заваривания чаёв или закладывания под язык, не приносили должного облегчения. Именно поэтому он обратился к медицине, связанной с духовными практиками. На Востоке вера в Духов не пользовалась особой популярностью. Люди здесь давно утратили свою надежду на всевышние силы, предпочитая им науку и технологии. Прогресс стал их новым божеством, а железные дороги и паровые машины — храмами. «Человек — венец мироздания, а не все эти паранормальные силы», — утверждали они. Но где-то на улочках всё ещё можно было встретить отшельников, которые хранили знания о Духах, передавая их из уст в уста, от учителя к ученику, в обход официальной науки. Когда ситуация с ментальным состоянием Хаджара ухудшилась в сотни раз, словно стремясь к нулю, он услышал, как кто-то из придворных слуг шепчется о враче, специализирующемся на лечении через Духов. — Это чушь, Сяомин, — говорила одна из слуг, натирая фарфоровую вазу до зеркального блеска. — Неужели ты веришь в эти байки? — Наша семья веками верит в Духов, — отвечала вторая служанка, Сяомин, подметая полы широкой метлой из сорго. — Моя матушка была на смертном одре, пока мы случайно не приняли в дом странника, связанного с Духами. Он вылечил матушку за один вечер. За один вечер, представляешь? — Извините, девушки, — произнёс принц, выходя из своего укрытия за колонной. — Я услышал ваш разговор. — Ваше сиятельство, простите Сяомин! — затараторила девушка с вазой, кланяясь так низко, что её лоб коснулся пола. — Она ещё молода и ничего не понимает. Мы свято верим в то, что торговля и технологии — будущее нашего Королевства! — Если честно, — Исаак поправил очки на переносице, — меня заинтересовала информация об этом лекаре. Не могли бы вы рассказать о нём подробнее? И вот, через пару дней, служанка привела во дворец доктора Наби. Это был мужчина лет сорока с аккуратной козлиной бородкой, тёмными живыми глазами и тонкими, выразительными руками музыканта или хирурга. На его голове была повязана чалма оливкового цвета, а подпоясанный кушаком халат скрывал стройную, подтянутую фигуру. Когда доктор переступил порог дворца и встретился взглядом с наследным принцем, он достал из-за пазухи благовония и поджёг их. Принц с любопытством посмотрел на мужчину, пока тот не произнёс: — Прошу прощения за грубость, но каково это — носить на своих плечах звереныша Мрака? Исаак поджал губы в тонкую линию, чувствуя, как в груди снова начало скрести — словно когтями, разрывая всё до крови, до костей, до самого нутра. — Я хотел бы обсудить это с вами наедине, — мужчина поднёс благовония почти к носу Исаака. Тот почувствовал резкий, терпкий запах сандала, который так и рвался в лёгкие, заполняя их собой, вытесняя страх, вытесняя панику. Боже, его сейчас вывернет наружу. — Пожалуйста, помогите, — это было всё, что он смог сказать. Дальше всё было как в тумане. Восточник почти не помнил, как шёл в свои покои, а за ним семенил доктор, которого так нахваливала служанка. Он приказал страже стоять у дверей, чтобы никто посторонний не вошёл — и на случай, если ему понадобится помощь. И только когда тяжёлые двери закрылись, доктор Наби приступил к очищению. Из явных просьб было сесть удобнее в кресло и не двигаться, если это возможно. Доктор снова достал свои благовония и поджёг их. Резкий запах распространился по всей комнате, окутывая с ног до головы, словно в своеобразный кокон. Воздух наполнился густым, терпким ароматом, состоящим из сложных нот сандалового дерева, розы, ладана и мускатного ореха. Дым, поднимающийся вверх, словно невидимые волны, обволакивал тело, проникая в самые глубины лёгких, в самую глубину сознания. А те самые когти ещё сильнее начали скрести внутри тела Исаака. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоить это жжение, а уши уловили стук склянок, которые Наби вытаскивал из своего туеска — кожаного мешка, расшитого древними символами. — Вы выращивали звереныша много лет, я уверен. Слишком сильна его аура, — начал мужчина, растирая в ступке какие-то травы. — Ещё немного, и он бы обрёл явные очертания. Его очаг ясен, как солнечный день. — Что вы имеете в виду? — Хаджар открыл веки, которые стали слишком тяжёлыми, словно к ним подвесили гири. — Он здесь, — доктор указал на область сердца, а затем на голову. — Люди достаточно простые существа, чтобы подхватить такую заразу. Кажется, простой народ называет это тревогой. На самом деле ей легко заразиться. Стоит один раз позволить себе иметь нечистый разум и сердце — и она поглощает. Он застучал склянками ещё громче, смешивая масла, переливая их из одного сосуда в другой. Принц внимательно наблюдал за его действиями, пытаясь запомнить каждое движение. — Это масла на травах, которые тайно привозят с Северных Земель, — доктор опустил палец в одну из склянок и поставил несколько точек на лице принца — на лбу, на висках, на переносице. — Они произрастают на горе Трюггви, так как там самая большая концентрация Духовных Сил. Всё в специфике веры. Чем больше вера в Духов, тем больше силы они отдают на защиту того или иного места. Восток, к сожалению, стремится к тому, что произошло с Западом — или, по-нынешнему, Аутсайдом. — Но Аутсайд пал, — голос принца дрогнул. Он знал эту историю — все знали эту историю. Земли, которые когда-то процветали, превратились в пустошь, населённую лишь отбросами общества и теми, кому некуда было идти. — Именно, — доктор порылся в своём туеске, выудив оттуда глиняную табличку с выцарапанными символами. — У вас найдётся то, на чём можно записать вам лечение? К сожалению, вам нужна не одна процедура. — Найдётся, — Исаак кивнул. — Но я попрошу вас остаться дворцовым лекарем на какое-то время. — Он позвонил в колокольчик, стоявший на кофейном столике рядом с креслом. — Советник Пиастри, проводите господина к Его Величеству и добейтесь того, чтобы доктор Наби остался при дворце лекарем, пока мой недуг не пройдёт. Оскар кивнул и попросил мужчину пройти за ним. Сейчас же, переступая порог своей комнаты, Исаак наконец ощутил, как груз ответственности и скрежетание в грудной клетке уходят. Не полностью — но хотя бы отступают, давая передохнуть. Он поджёг благовония, чтобы всё пропиталось этим запахом, и Хаджар смог уснуть спокойно. Скинув дорожную одежду, сменив её на домашние одеяния — мягкие шёлковые штаны и свободную рубаху до колен, — принц направился в гостевую комнату, где сейчас разместили Оскара. — Ваше сиятельство, — доктор Наби уже вовсю кружил около тела барона, который лежал на кровати без сознания, но всё равно поприветствовал принца коротким кивком. — Что с ним произошло? — Просто потерял сознание, — Исаак сглотнул ком, вставший поперёк горла, и посмотрел на советника. И, о боже, он снова увидел эту черноту, которая хищно улыбалась, нависая над Оскаром. Тени извивались, тянули к нему свои щупальца, но не касались — словно ждали чего-то. — Не лгите, я знаю, что вы их видите, — Наби указал чётко в нужную точку, а после добавил уже серьёзным, почти жёстким голосом: — Расскажите, что произошло. И Исаак поведал обо всём, что знал из того бредового рассказа Оскара. О том, как он побывал в странном месте, где танцевали с Мерзостями. О том, как он прогнал этих теней, когда на принца снова напала тревога и удушье. А ещё о том, что никто из корабельных даже не заметил ничего необычного — словно для них это был обычный день, обычное море, обычное путешествие. — Плохо дело, господин, — мужчина свёл брови к переносице, поджал губы. Хаджар заметил, как его ноздри раздуваются — верный признак волнения. — Он каким-то образом связан с Мерзостями. Они начинают съедать его жизненные силы изнутри. Я вижу, как в его груди начинает распускаться чернота. Она похожа на чёрный пион, — Наби провёл рукой от сердца в разные стороны, очерчивая невидимые лепестки. — А потом темнота разносится по венам. — Мерзости? — голос принца сорвался на шёпот. — Те самые, из сказаний? — Помните сказание о хрустальной лилии? — спросил доктор, и в глазах его мелькнуло что-то древнее, почти фатальное. — Если честно, то смутно… И тогда доктор начал повествование. Он рассказывал подлинную историю — ту, что ещё не была искажена умами обычных людей, ту, что хранилась в тайных свитках и передавалась лишь посвящённым. Он говорил о том, как Духи и люди заключили союз, как Мерзости прорвали печать, как зацвела хрустальная лилия — не как символ мира, а как предупреждение. Как последний крик о помощи перед тем, как тьма поглотит всё. Исаак слушал, затаив дыхание, чувствуя, как мир под его ногами снова начинает рушиться. Оскар лежал на кровати, бледный, почти прозрачный, и в груди его действительно распускался тот самый чёрный пион — медленно, неумолимо, красиво и страшно. — Что же мне делать? — прошептал принц, глядя на доктора. — Молиться, — ответил тот, и в голосе его не было насмешки. — Молиться всем Духам, каких вы знаете, чтобы они дали нам время.***
Кими крутил в руках запечатанный конверт из пожелтевшей, потрескавшейся бумаги. Было невыносимо тяжело изложить все свои мысли, всё, что происходило с ним за месяцы в море — каждую боль, каждую радость, каждую ночь, проведённую без сна в тревоге о будущем. Какой-то невидимый груз лежал на его плечах, и письмо стало попыткой сбросить хотя бы часть этой тяжести. Северянин не знал, какой будет реакция лучшего друга. Возможно, Исаак проклянёт его, возможно, отвернётся — и это будет правильно. За туманом, клубившимся над водой, слегка виднелся клочок земли — тёмный, манящий, пугающий. Шарль, сидя на своём посту в вороньем гнезде, протёр запотевшие глаза и крикнул: «Суша!» Голос его разнёсся над палубой, заставив всех застыть на мгновение. Им нужно было пробраться к берегу, но так, чтобы не попасться на глаза дозорных. Ведь если кто-то заметит пиратский корабль, если поднимет тревогу — им несдобровать. Восточные порты кишели шпионами, а торговые пути контролировались людьми, которые за информацию о «Виктории» могли получить целое состояние. Со слов Олли и Джорджа, остановка на Востоке была лишь вынужденной мерой — пополнить провизию, закупить порох, может быть, разжиться свежей водой. Всем было известно, что в каждом королевстве есть свои люди, готовые перепродать награбленное за долю серебра. Такая схема работала годами: пока одни разгружали «товар» в тёмных закоулках порта, другие ходили в бары, развлекались, тратили деньги, привлекая к себе внимание — и отвлекая его от того, что происходило в трюмах. — Ландо, зайди ко мне в каюту, — сказал Берман, когда корабль всё приближался к землям Востока. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Нужно кое-что с тобой обговорить. — Как скажете, капитан, — Норрис спрыгнул с бочки, на которой сидел, и направился следом, оставив после себя лишь лёгкий запах табака и морской соли. Олли сидел на своей кровати, сцепив руки в замок. В его лице читалась явная серьёзность — не та, которую он надевал перед командой, а другая, настоящая. Он не был готов в очередной раз жертвовать безопасностью своих людей, а в особенности — Кими. Ландо же весёлой, почти непринуждённой походкой прошёл внутрь комнаты и уселся на стул напротив, закинув ногу на ногу. — Особые поручения? — спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка. — В точку. Мне нужно, чтобы ты передал письмо Кими Принцу Востока, — капитан провёл пятернёй по отросшим волосам, откидывая их со лба. — Я знаю, что ты умеешь менять внешность. А вот это, — мужчина указал на облик Ландо, — лишь оболочка, под которой ты прячешь настоящий облик, чтобы не выделяться в толпе. — Максимальная «серость», — пират сделал кавычки в воздухе, усмехнувшись. — Как я понимаю. — Именно, — Олли тяжело вздохнул, чувствуя, как груз ответственности давит на плечи. — Мне не важно, каким способом ты всё провернёшь, но письмо должно быть в руках этого аристократа. Норрис на это салютовал двумя пальцами, хитро улыбнувшись так, что у Олли, если быть честным, по спине пробежали мурашки. Всё же от понимания того, кто сейчас сидит с ним в одной комнате, легче не становилось. А вот у Ландо в голове уже созревал план — дерзкий, опасный, но вполне выполнимый. — Швартуемся! — донёсся голос корабельных, и Кими, охваченный тревогой, задрожал, словно осиновый лист на ветру. — Переживаешь? — шепнул ему на ухо Олли, нежно обнимая за плечи. Тепло его рук разливалось по телу, но не могло прогнать ледяной страх. — Если честно, то да, — Кими достал из-за пазухи письмо — то самое, которое писал ночами, перечёркивая и переписывая заново, — и передал возлюбленному. — Передай его Ландо. Я знаю, что ты уже обо всём договорился. Оливер развернул юношу за плечи, и тот, закусив нижнюю губу, почувствовал, как тревога и страх нарастают, сжимая горло. Ему так хотелось верить, что всё пройдёт хорошо. Так хотелось, что это желание жгло изнутри. «Не забывай про кристалл», — раздался в голове голос Ландо. Полудух стоял, облокотившись на борт корабля, и смотрел куда-то вдаль. Он не оборачивался на северянина, но так было даже лучше — меньше подозрений. — Можно я пойду с Ландо? — попросил Кими, и голос его дрогнул. — Кими, — лицо Олли стало серьёзным, почти суровым. — Я попросил Ландо отдать письмо именно из-за тебя. Если тебя засекут, то сразу же схватят и вернут на Север. — Но мне нуж… Берман не дал договорить. Он заткнул принца поцелуем — жадным, отчаянным, полным невысказанных слов. Держал лицо Кими в своих ладонях, нежно проводя большими пальцами по скулам, словно пытался запомнить каждую черту, каждую родинку, каждое прикосновение. Мужчина пытался ухватиться за что угодно, лишь бы уберечь принца. Слишком высока была цена, чтобы потерять свою полярную звезду. Северянин чувствовал, как тает, растворяется в поцелуе, как страх отступает, уступая место чему-то тёплому и огромному. — Я не хочу тебя терять, — прошептал Олли, прерывая поцелуй. Лоб его коснулся лба Кими, и они стояли так, дыша одним воздухом. Принц тяжело вздохнул. Похоже, ему придётся действовать втайне, раз он не может получить официальное разрешение. Он посмотрел на полудуха, который всё так же неподвижно стоял у борта. Каштановые волосы Ландо отросли и теперь развевались на ветру, создавая загадочный, почти потусторонний образ. Теперь, когда правда о происхождении пирата была раскрыта, это казалось даже естественным. Если задуматься, Кими до сих пор не понимал одного: почему другие члены экипажа не задались вопросом, как в один из вечеров на судне появилась мать Ландо? Возможно, они уже привыкли к тому, что здесь происходит много необъяснимого. Или же были слишком пьяны, чтобы задуматься. А может, просто не хотели знать — потому что иногда незнание спасает жизнь. «Перестань так пристально смотреть, это вызовет подозрения», — снова зазвучал голос Норриса в голове принца. — «Через полчаса после прибытия я буду ждать тебя на суше. Надень что-то с капюшоном, чтобы нас не заметили». Полудух едва заметно подмигнул северянину, и тот согласно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Восток встретил их очередным ливнем. Дождь лил как из ведра, заливая палубу, барабаня по деревянным надстройкам, превращая мир за бортом в сплошную серую пелену. Экипаж недовольно бурчал, убирая боеприпасы в безопасное место — если порох намокнет, то до полного высыхания он будет совершенно непригоден. Зато это позволяло незаметно причалить к берегу. Ливни на Восточных Землях обычно были настолько сильными, что всё вокруг застилала белая пелена, скрывая корабли от глаз сторожевых вышек. Кими сидел в каюте, нервно стуча носком по деревянному полу, отсчитывая секунды. Через некоторое время он накинул на плечи тёмный плащ с глубоким капюшоном и, воспользовавшись всеобщей суматохой, проскользнул с корабля, словно тень. — Выпей это, — Ландо вручил ему склянку с фиолетовой жидкостью, которая переливалась в свете редких фонарей. — Это поможет тебе на время изменить внешность. К счастью, торговцы такими вещами ещё не совсем исчезли с лица земли. Кими откупорил склянку. Жидкость пахла ягодами, смешанными с мятой — необычно, приятно, даже успокаивающе. Вкус оказался терпким, чуть сладковатым, с горьковатым послевкусием. Полудух самодовольно улыбнулся, протягивая ему маленькое карманное зеркальце в потёртой серебряной оправе. Кими не узнал себя. Волосы изменились — теперь они были рыжими, с медным отливом, вились крупными кудрями, падая на плечи. На лице появились едва заметные веснушки — россыпь маленьких точек на переносице и щеках. Если не знать, что он с Севера, можно было подумать, что юноша прибыл с Юга. Его кожа стала не такой бледной, а более медовой, словно он провёл не один день под палящим солнцем, впитывая его тепло. — По моим расчётам, у нас есть около двух часов, прежде чем действие спадёт, — полудух спрятал зеркальце под подол своей накидки. — А теперь мне тоже нужно немного изменить свою внешность. Он щёлкнул пальцами — и Кими с удивлением заметил, как его мужские черты лица начали смягчаться, становясь более женственными. Волосы удлинились, упав на плечи тёмными волнами. Привычная рубаха и коричневые штаны превратились в простое, но изящное коричневое платье с золотистыми вставками на поясе и рукавах. — Серьёзно? Ты стал девушкой? — удивлённо спросил принц, разглядывая преображение. — Да, — голос Ландо стал мягче, выше, почти певучим. — Мне хотелось немного пошалить, хоть я и не люблю все эти вещи со сменой пола. Но так проще попасть во дворец — присоединиться к компании служанок. Никто не обращает внимания на прислугу. — А я? — Кими почувствовал, как внутри поднимается волна паники. — Я проведу тебя через тайный вход. Они наверняка есть у них, — Ландо поправил волосы, заколов их невидимкой. — Вперёд, друг! Кстати, зови меня теперь Камилла. — Он усмехнулся, сверкнув глазами. — Тебе тоже нужно имя. Будешь Нилом. Кими кивнул. Это звучало даже лучше, чем он ожидал. Норрис мастерски лавировал между толпой, приближаясь к замку. Люди расступались перед ним, не замечая, не обращая внимания — словно он был частью декораций, частью этого дождливого, серого дня. Что-то внутри Кими сжималось. Где-то здесь, совсем рядом, находился его лучший друг. Возможно, Исаак сидел за своим рабочим столом, перебирая бумаги из очередного плавания, или стоял у окна, глядя на дождь, или спал, уронив голову на сложенные руки. Сейчас главным было не попасть в лапы стражи и сделать всё быстро — до того момента, как Олли заметит пропажу Кими с корабля. — Это здесь? — Кими смотрел на огромный замок, и изнутри его трясло. По ощущениям, он был осиновым листом на ветру в осенний день — хрупким, беспомощным, готовым сорваться в любой момент. — Да, идём, — Ландо пробирался через дверь для слуг — узкую, неприметную, скрытую в тени. Они столкнулись с парой охранников, и Кими почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. — Стойте, — один из мужчин, здоровенный детина с квадратной челюстью, преградил путь. — Я вас обоих не помню. — Ну как же, — Ландо хлопнул глазами, пользуясь тем, что он сейчас в образе милой девушки. Голос его звучал невинно, почти по-детски. — Мы с моим братом недавно пришли на службу во дворец. Вы не помните? Что-то внутри Антонелли кричало, что пора делать ноги, что это бесполезный и глупый план, что их сейчас схватят и посадят в темницу. Но Норрис сделал знак за спиной — мол, всё в порядке, так и должно быть, — а затем щёлкнул пальцами этой же руки. Мужчины, как по указу, переменились в лицах: напряжённые, даже враждебные черты сменились расслабленными и дружелюбными. Ландо усмехнулся уголком губ. — Точно, Камилла и Нил, — тот громила, что преградил путь, отошёл в сторону. — Отлучались в город? — Да, моему брату не здоровится из-за нехватки солнечного света, вот мы и вышли на прогулку, — полудух всё так же невинно смотрел на стражу. Кими сказал бы, что тот даже флиртует. — Идём, Нил, нам надо возвращаться к обязанностям. И Норрис схватил северянина за запястье, уводя вглубь дворца — в коридоры, где пахло воском и старым деревом, где шаги гулко отдавались от стен, где каждый звук казался слишком громким. «Да, это был запрещённый приём, но тебе же надо попасть к принцу Хаджару», — голос Ландо в голове звучал привычно, но теперь так не вязался с его нынешним обликом, с этим женским платьем и мягкими чертами. — «Я эту бумажку не буду передавать, объяснишься сам». «Думаешь, всё пройдёт настолько гладко?» — Кими неожиданно для себя и для Ландо осознал, что голос в его голове больше похож на шёпот под водой — приглушённый, далёкий, едва различимый. «Связь, кажется, даёт сбой, — полудух не отпускал чужое запястье. — Это должно было произойти гораздо позднее. Твоё развитие способностей ускорилось». И вот она — заветная дверь. Кими не понимал, как Норрис узнал, что это именно то место, куда им нужно попасть, но почему-то безоговорочно верил в это. Полудух подтолкнул его к двери и тихо постучал — три коротких удара, пауза, ещё два. Кими хотел было возмутиться, но заметил, что полудух словно растворился в воздухе — только лёгкий ветерок прошелестел по коридору. Дверь тем временем распахнулась, и перед ним предстал Исаак — его очки сбились на переносицу, волосы были растрёпаны, а под глазами залегли тени. — Кто ты? Как ты проник во дворец? — нахмурился Хаджар, вглядываясь в лицо незнакомца. Голос его звучал резко, почти грубо. «Метка, покажи ему метку», — настойчиво зашептал голос Ландо в голове Кими. — Ответь уже! — кипятился Хаджар, и Кими, не говоря ни слова, оголил правое плечо. На бледной коже проступила метка семейства Антонелли — та самая, которую невозможно подделать, которая передавалась из поколения в поколение, от отца к сыну. Восточник округлил глаза, собираясь воскликнуть, но Кими выставил руку вперёд, требуя тишины. — Ты… — прошептал Исаак, и голос его дрогнул. — Но как? Что происходит? — Впусти поговорить, здесь лишние уши, — прошептал северянин, и Хаджар медленно кивнул, пропуская друга в комнату. Как только дверь за ними закрылась, Кими наконец-то смог обнять своего лучшего друга. Он ощутил родное тепло и знакомый запах — смесь чернил, старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого, что всегда ассоциировалось только с Исааком. Каждый человек, если задуматься, пахнет по-своему. Кто-то — морозом и чем-то мистическим, кто-то — домом и свежим хлебом, а кто-то — чем-то особенным, что не сравнить с другими запахами. Мы привязываемся к людям, ведя ниточки ассоциаций сквозь время и события. Исаак пах безопасностью. Впервые за этот день Антонелли мог расслабиться, чувствуя, как его лучший друг обнимает в ответ. Он плакал в чужое плечо — беззвучно, отчаянно, освобождаясь от всего, что копилось внутри месяцами. Столько времени прошло. Возможно, Исаак давно посчитал его мёртвым. — Я думал, что никогда тебя не увижу, — прошептал принц Востока. — Как видишь, — с усмешкой произнёс Кими, чувствуя, как слёзы всё равно текут по щекам. — Я жив и здоров. — Тебе нужно вернуться домой, — Хаджар бережно обнял друга, не отпуская. — Тебя все ищут, Кими. — Я нашёл свой дом, Исаак, — северянин отстранился, заглянув в глаза другу. В его взгляде читалась такая уверенность, какой Хаджар никогда раньше не видел. — Я не хочу возвращаться на Север. Они снова посадят меня в четырёх стенах. А с «Викторией» мне хорошо. Даже слишком хорошо. Кими опустился в кресло, и на его лице появилась улыбка — по-настоящему счастливая, беззаботная, такая, какой Исаак не видел у него никогда. — Но они же… пираты, — осторожно сказал Хаджар. — Они хорошие, — твёрдо ответил Кими. — Правда. Не веришь им — так поверь мне. Он достал из кармана письмо — то самое, которое писал для друга. Ландо, видимо, тайком сунул его в карман брюк, когда Кими не видел. Северянин протянул конверт Исааку. — Держи. Я думал, что его передадут тебе, пока я буду наблюдать со стороны, но всё обернулось иначе. Хаджар забрал конверт из рук Антонелли, повертел в пальцах, но вскрывать не стал. Отложил на столик. — Кстати, что с твоей внешностью? — спросил он, разглядывая рыжие кудри друга. — Пришлось немного изменить её, чтобы никто не заподозрил во мне самого… понимаешь, кого, — последние слова Кими договаривал шёпотом, опасаясь, что за дверью могут быть лишние уши. — На самом деле я выбрался в город не только, чтобы поговорить о моей пропаже. Он замолчал, собираясь с мыслями. А потом посмотрел на Исаака — прямо, открыто, почти умоляюще. — Если я попрошу о помощи, ты окажешь мне её?***
Ландо стоял за дверьми покоев принца, делая вид, что сосредоточенно натирает вазы — те самые, что стояли на резных тумбах по обе стороны от входа. Тряпка скользила по гладкой поверхности фарфора, но мысли полудуха были далеко. Краем уха он уловил шаги — тяжёлые, неровные, с лёгким шарканьем. Кто-то приближался к комнате Исаака, и Ландо напрягся. От этого человека исходила странная, тревожная аура — тяжёлая, липкая, словно внутри распространялось что-то недоброе, что-то, что не должно было находиться в этом мире. Каково же было его удивление, когда этим неизвестным оказался барон Пиастри — советник принца Востока. Оскар всё ещё тяжело передвигался после поражения чернотой, каждый шаг давался ему с трудом, но даже с исхудалым видом и побледневшим лицом он выглядел чарующе. Правду говорили: барон считался одним из красивейших мужчин Востока — изящные черты лица, благородная осанка, пронзительный взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь. — Извините, но к его сиятельству ещё нельзя, — остановила Оскара девушка, которую он, разумеется, не узнал. — Почему это? — барон приподнял бровь, обращая внимание на Норриса, который, к своему стыду (а может, и удовольствию), всё ещё был в женском обличии. — Его сиятельство отдыхает, поэтому попросил не впускать пока никого, — Ландо теребил локон своих длинных, тёмных волос, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. — Даже вас, советник Пиастри. Оскар задумчиво оттопырил нижнюю губу — этот жест был таким знакомым, таким человеческим, что Ландо на мгновение забыл, кто перед ним. Затем барон пожал плечами. То ли из-за всего произошедшего его внимание ослабло, то ли он просто не хотел спорить — но возражать не стал. Ландо облегчённо вздохнул, ополоснул тряпку в ведре с водой и приступил к натиранию следующей вазы, стараясь сохранять хотя бы видимость усердия. При этом следовало соблюдать осторожность и не отвлекаться от поддержания барьера — чтобы никто не смог услышать разговор Кими с Исааком. Только Оскар почему-то не уходил. Он опёрся на стену, скрестив руки на груди, и принялся наблюдать за полудухом — спокойно, внимательно, не мигая. — Я не видел вас во дворце ранее, — начал Оскар, и голос его звучал ровно, почти равнодушно, но в нём чувствовалось скрытое любопытство. — Я здесь новы… новенькая, — Норрис запнулся на полуслове, мысленно проклиная себя за эту оговорку. Вовремя вспомнил, что вообще-то он сейчас Камилла, а не Ландо, и уж тем более не Питер. — Меня взяли, пока вы и его сиятельство были в разъездах. — Тогда понятно, — Оскар удовлетворённо кивнул, но не уходил. Наоборот — в его взгляде зажглось что-то ещё. — Кто ваши родители? Необычная внешность для Востока, вы знали? — Мои родители мигрировали с Юга, — Ландо выдумывал историю на ходу, чувствуя, как внутри всё кипит от досады. Вот позорище! Мог бы подумать об этом заранее. Джордж, а уж тем более Олли, понадавали бы ему по шее за такую безответственность. — А я и мой брат — с ними. Они уже староваты для работы, вот я и пришла проситься во дворец… чтобы обеспечить семью. Мысленно Норрис сопоставил эту информацию со своей матерью и едва сдержал усмешку. Амма — стара? Да по меркам Духов она была ещё молодушкой. — Знаете, не гоже такой красивой девушке полы и вазы натирать, — Оскар приблизился — слишком близко, слишком внезапно — и наклонил голову набок, разглядывая Ландо. А тот запаниковал. По-настоящему, глубоко, до дрожи в коленях — словно он был девчонкой, которую заметил предмет её воздыхания. Ландо нервно сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Боже, его к такому не готовили. — Что вы имеете в виду? — полудух попытался понять, что происходит, пока барон Пиастри стоял слишком близко. Ландо даже подумал, что это расстояние было неприличным для едва знакомых людей. — Ваши руки заслуживают восхищения, а не того, чтобы их касалась вода для мытья полов, — Оскар забрал тряпку из руки Ландо и отложил её на столик, даже не взглянув. — Ну что вы, — смутился Норрис, пытаясь освободить свои пальцы из чужой хватки. — Мне и так хорошо. Работа здесь приносит мне удовольствие. Оскар приблизился ещё — почти прижал его к стене. Интуиция полудуха подсказывала: что-то не так. В глазах барона Пиастри горел пугающий огонёк — нездоровый, чужой, хищный. А ещё, по необъяснимым причинам, всё нутро Ландо стремилось к одному предмету. Кольцо. На одном из пальцев Оскара мерцал кристалл — багровый, пульсирующий, словно живой. Он смутно напоминал Норрису о чём-то потаённом, что скрывалось в глубинах чужой, заражённой души. Ландо с удивлением посмотрел на мужчину и задал лишь один вопрос — тот, который сейчас волновал его больше всего: — У вас поражение? — дыхание перехватило. Он уже сталкивался с подобным около столетия назад — тогда это едва не стоило ему жизни. Такие вещи распространялись быстро, подобно эпидемии, пожирая носителя изнутри. — Что вы такое говорите? — Оскар заметно нервничал. Ещё никто так нагло не разоблачал его — если не считать близких. — Простите за грубость, — Ландо сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Но у вас чернота по всему телу распространяется. — Он указал на кольцо. — От него исходит плохая аура. Позвольте мне кое-что сделать? Пиастри посмотрел на фамильную реликвию — ту самую, что передавалась из поколения в поколение, ту, что принесла его роду столько бед. И вспомнил: есть только один источник подобной ауры. Кристалл Ауреолуса. Тот самый, о котором говорили в том странном месте. Тот самый, что за последнюю неделю принёс ему больше бед, чем требовалось. — Я не заберу вашу драгоценность, не переживайте, — заверил Ландо. И лишь когда получил осторожный, почти неуверенный кивок, позволил силе проступить на кончиках пальцев. Она заколола — мягко, едва заметно, словно тысячи маленьких иголочек касались кожи. Сила проступала флёром, окутывая руки призрачным серебристым светом. Ландо позволил себе раскрыться — и почему-то подсознание шептало, что так нужно. — Это должно ненадолго облегчить ваши боли и видения. И если быть честным, Оскар действительно почувствовал облегчение. Тяжесть в груди, которая душила его последние дни, слегка ослабела. Дышать стало легче, мысли — яснее, а тени за спиной — не такими навязчивыми. — Как… — начал было он, но Норрис приложил указательный палец к его губам, заставляя замолчать. — Пусть это останется секретом, — прошептал полудух. — Молю вас. И словно, как назло, двери в покои принца Востока распахнулись. Какой стыд… Исаак и Кими застыли на пороге, с удивлением наблюдая, как пират и барон стоят в столь двусмысленной позе. С этими разговорами Норрис, к своей же беспечности, совсем забыл об истинной миссии. — Советник Пиастри? — голос Исаака прозвучал холодно, с ноткой недовольства. — Лан… Камилла? — исправился Кими, выходя из ступора. — Ты знаешь эту девушку? — Исаак повернулся к другу. Наследный принц Севера почесал затылок, лихорадочно соображая, что бы ответить. Закусил нижнюю губу — и в голове раздался голос Ландо, который смотрел на него исподлобья. «Только посмей раскрыть мою личность, — прорычал полудух мысленно. — Никто не знает, что я парень. А советнику так вообще лучше об этом остаться в неведении». — Так подождите, — Оскар повернул голову к Кими, который сейчас весь трясся внутри, словно осиновый лист. — Ваше Сиятельство, кто это? И где-то внутри Антонелли всё выворачивало наизнанку. Казалось, что все внутренности — от постоянной тревоги быть раскрытым — вот-вот выйдут из тела. Он теребил штанину — жест, который нагло выдавал его состояние. Исаак, заметив переживания друга, положил свою ладонь на чужую. Это немного, но успокоило. Тёплая рука друга ощущалась как самое родное, что было в жизни северянина. — Мне нужно обещание, что вы, советник, не будете ничего предпринимать плохого по отношению к нему, — твёрдо сказал Хаджар. Оскар смотрел Кими в глаза — долго, внимательно, пытаясь разглядеть в них что-то. То ли думал, что это притворщик, который в мгновение ока нападёт. То ли просто не верил своим глазам. А после — сдался. Его напряжение не исчезло, но плечи опустились, показывая, что в этот раз верх взяла воля Исаака. — Я могу, конечно, попробовать наложить барьер, чтобы вас никто не услышал и не увидел, — подал голос Ландо, крутя на указательном пальце локон тёмных волос. — Но тогда время нашего пребывания сократится где-то на четверть. Кими кивнул ему, хоть и осознавал всю важность слов полудуха. Всё же поддерживать ещё одну форму и использовать силы — тяжёлая участь. Норрис поднял руку вверх, что-то зашептал себе под нос, прикрывая веки. Тонкие пальцы его дрожали, но голос оставался ровным, почти гипнотическим. «У вас двадцать минут на разговор, — пронеслось, словно шелест опавших листьев, в головах присутствующих. — Больше я не выдержу». — Я постараюсь решить всё быстро, — сказал Кими Ландо, и тот кивнул — коротко, едва заметно. Двое же остальных — Исаак и Оскар — поражённо наблюдали за тем, как над их головами образовался своеобразный купол. Мерцающий, серебристый, почти невесомый, он окутал их мягким светом, отрезая от внешнего мира. Кими тяжело вздохнул, а затем адресовал свой взгляд барону Пиастри. С ним у северянина не было близких отношений, но волей судьбы — а точнее, из-за дружбы двух принцев — их встречи были частыми. Несмотря на всё, Кими питал уважение к советнику. С малых лет тот казался принцу Севера очень важным человеком — тем, кого можно и нужно бояться. — Что происходит? — голос Оскара дрогнул. — Сначала милейшая девушка каким-то образом забирает часть моей боли, потом колдует, а сейчас какой-то юнец стоит перед его сиятельством и говорит, как его давний друг. — Оскар, — начал Исаак, но Кими перебил его. — Я всё ещё хорошо фехтую, барон Пиастри, если вам так интересно, — Кими улыбнулся — так, как мог только он. Оскар узнал эту улыбку из тысяч. Он провёл слишком много времени рядом, пока двое принцев обсуждали свои интересы за чашечкой чая. — Этого не может быть, — барон приложил ладонь ко рту, и глаза его расширились. — Давно не виделись, Оскар. — Кими протянул ладонь для рукопожатия. — Андреа Кими Антонелли, наследный принц Северных земель. Оскар всё равно не верил своим глазам и ушам, поэтому Кими издал звук, похожий на «Ах, да! Как я мог забыть», и снова оголил левое плечо. — Вам известно, у кого это есть, — сказал он, указывая на родовую метку. — А теперь ввожу в курс дела, потому что время на исходе, а помощь мне нужна. И он снова рассказал о том, что происходило с ним за эти месяцы. О пиратах, ставших семьёй. О капитане, который украл его сердце. О пророчествах и артефактах. О Мерзостях, которые рвутся на свободу. А ещё — о таинственном кристалле, о котором говорил Ландо, о том, что собрать нужно четыре артефакта, иначе тьма поглотит всё. Во время своего повествования взгляд Кими сам собой упал на кольцо на руке советника. Что-то в нём было такое — неуловимое, пугающее, манящее. Оно словно звало к себе, а тысячи голосов шептали оттуда, из глубины багрового камня. «Освободи», — шелестели они. «Спаси». «Страдания». Оскар поморщился — такое чувство, что эти голоса преследовали его, въедались в сознание, не давали покоя. Кими удивлённо поднял взгляд на советника. Он привык к такого рода вещам, Духи часто оберегали его от подобных нападок. Сразу вспомнились те случаи, когда он впервые услышал зов — они вызывали панику, сдавливали грудь, заставляли сердце биться быстрее. В такие моменты неподготовленный человек хотел вырвать своё сердце, разбить голову обо что-то тяжёлое — лишь бы облегчить страдания. «Это он», — Кими рвано вдохнул воздух в лёгкие. — Ты носитель кристалла Ауреолуса. — Что? О чём вы? — Оскар машинально потёр перстень, словно пытался унять его пульсацию. — Как давно вы слышите Мерзостей, барон? — Кими не ответил на вопрос. — Знаю же, что слышите и видите. По себе знаю — не лучшее это занятие. И это причиняет боль, съедает все силы, так что каждый раз хочется просто отключиться и спать. Спать, спать. — Не так давно, — подал голос Исаак. — Мы только прибыли с Севера. Там Оскар пропал на какое-то время, а после рассказывал, что был где-то по ту сторону настоящего. Если честно… на обратном пути я тоже их видел. «Возможно, из-за близкого контакта с носителем произошла синергия», — донёсся голос Ландо в голове Кими. «Подслушивать нехорошо», — мысленно огрызнулся Кими. «А ты бы канал связи закрыл». «Знать бы ещё, как это делать», — Кими хмыкнул, обращая на себя внимание. — Прошу прощения, — сказал он вслух. — Кое-кто лезет ко мне в голову без разрешения. — Ничего я не лезу, — голос Ландо стал слышен всем присутствующим, хотя сам он всё ещё находился за пределами купола. Рот его не двигался, но голос звучал отчётливо, почти материально. — Сам не закрыл канал связи. Говоришь, он носитель первого артефакта? — Видимо, — Кими сглотнул. — Но мы не можем забрать барона Пиастри с собой на корабль. Ландо хмыкнул и указал на ожерелье, висевшее на его груди. Мол, возьми, тебе сейчас понадобится. Кими потянулся рукой к шее полудуха, расцепил замок, и украшение упало в раскрытую ладонь. Тёплое, пульсирующее, живое. А что дальше? «Сделай три оборота по часовой стрелке над перстнем, а потом два против». — Барон Пиастри, позвольте? — Антонелли указал на перстень. Оскар недоверчиво посмотрел на северянина — в его взгляде читались и страх, и надежда, и непонимание. — Не бойтесь, просто небольшой ритуал, чтобы я мог связаться с вами в случае необходимости. Мужчина тяжело вздохнул, предварительно взглянув на Исаака. Тот стоял, поджав губы, и в его глазах читалось напряжение. Под рукавами блузы снова всё чесалось — шрамы напоминали о том, как когда-то он расчёсывал руки до крови. Хаджар кивнул барону — коротко, почти незаметно, но уверенно. Он доверял другу. И только после этого Оскар сдался. Кими занёс ожерелье над перстнем и начал вращать — три круга по часовой стрелке, два против. Спирали магии впитывались в налитый алым кристаллом перстень. Тот начал менять цвет — медленно, неохотно, словно сопротивляясь. Алый смешивался с изумрудным, переливался, пульсировал, пока не замер. «Кими, нам пора уходить, — голос Норриса звучал совсем слабо, едва различимо. — Мои силы на исходе. Сожми ожерелье двумя ладонями и представь себе дверь. Он уведёт в безопасное место». Юноша посмотрел сначала на Ландо — тот уже едва стоял на ногах, опираясь на стену, бледный, как полотно. Затем перевёл взгляд на Исаака и Оскара. Те без слов поняли: время прощаться. — Ей совсем плохо, ступайте, — Исаак положил руку на плечо друга. — Пожалуйста, береги себя. Я не хочу потерять друга ещё раз. — Обещаю, — северянин слабо улыбнулся. — Надеюсь, твои тревоги прекратятся. И спасибо… за приём. Он сжал ожерелье в обеих ладонях, чувствуя, как камень пульсирует в такт сердцу. В голове он нарисовал дверной проём — высокий, светлый, ведущий к свободе. И он проецировался свечением на стене — мерцающим, призрачным, манящим. Ландо наконец снял защиту, и купол над ними исчез с тихим звоном, похожим на бой хрустальных колокольчиков. Полудух почти упал на пол, и Кими подхватил его под локоть, позволяя опереться. Их остановил Оскар. В последний момент он взял ладонь Ландо в свою — и оставил почти невесомый поцелуй на тыльной стороне. — Надеюсь, что Духи позволят мне увидеть вас ещё раз, — прошептал он. — О прекрасная дева. Ландо, который и без того был на грани, залился краской и слабо улыбнулся — уголком губ, едва заметно. А затем позволил северянину увести себя сквозь проём. Кими схватился за резную ручку призрачной двери, толкнул её на себя — и белое свечение ударило в глаза, ослепляя, заставляя сердце замереть. Он шагнул в неизвестность без страха. Мы ещё увидимся. Я обещаю. Ослабший Норрис упал на белый кафель, стоило только двери за ними закрыться. Ожерелье в руках Кими погасло, превратившись в обычное украшение — холодное, мёртвое, временно пустое. Северянин опустился на колени рядом с другом, чувствуя, как силы покидают его собственное тело. — Ты как? — прошептал он. — Жить буду, — прохрипел Ландо, не открывая глаз. — А вот советнику… советнику нужна помощь. И побыстрее. Пока чернота не сожрала его заживо.***
Женщина в светлых одеяниях, по обычаю, сидела за одним из столиков в зале с белым кафелем и увитыми плющом стенами. Тени от листьев плясали на полу, создавая причудливые узоры, а воздух был наполнен ароматами ягод и трав. Она делала глоток за глотком, наслаждаясь терпким вкусом ягодного чая, разглядывая, как пар поднимается над краем фарфоровой чашки. Казалось, ничто не должно потревожить её часы так называемой медитации — время здесь текло иначе, медленно, словно мёд в зимний день. Но стоило лёгкому ветерку заплутать в её длинных, серебристых волосах, как Амма обернулась на источник этого дуновения. Глаза её сузились — в них мелькнуло что-то древнее, всевидящее. Одна из стен начала прорисовывать очертания прохода — сначала смутные, едва заметные, а затем всё более чёткие, пульсирующие серебристым светом. Дух наклонила голову и поставила чашку на столик, пальцы её дрогнули. Что-то внутри начало неприятно зудеть, а её какое-никакое материнское предчувствие, словно колокола, забилось в грудной клетке, разнося тревогу по всем уголкам души. Дверь открылась. Сначала за порог ступил ребёнок хрустальной лилии — бледный, запыхавшийся, с горящими глазами, в которых плескался страх. А следом, почти волочась, переступил ослабевший сын. Амма подорвалась сразу же, понимая, что просто так они не появились бы перед Духом. Уж точно не её любимый сын, который избегал её всеми силами своей двухсотлетней души. Действия чар моментально спали, стоило двери только закрыться за двумя незваными гостями. Иллюзия развеялась, как утренний туман под лучами солнца, обнажая настоящий облик Ландо — измождённый, бледный, с глубокими тенями под глазами. Он рухнул на пол, моментально отключаясь — тело его обмякло, голова бессильно упала на грудь. Полудух потратил слишком много силы, перерасходовал свой резерв, и теперь расплачивался за это беспамятством. — Помогите, Амма, — голос Кими сорвался на хрип. Он опустился на колени рядом с другом, пытаясь приподнять его голову, но руки дрожали так сильно, что он едва справлялся. Амма уже была рядом — бесшумно, словно призрак. Она опустилась на колени перед сыном, провела ладонью над его телом, и серебристый свет заструился с её пальцев, окутывая Ландо мягким, пульсирующим сиянием. Лицо её было спокойным, но в уголках глаз затаилась тревога, которую она не могла — или не хотела — скрывать.
