Часть 3
8 июня 2026 г., 18:16
Первое, что осознал северянин, открыв глаза после того странного сна — а был ли это вообще сон? — он лежал в чьих-то крепких объятиях, уткнувшись носом в чужую грудную клетку. Кими вдохнул знакомый запах — моря, табака, чего-то тёплого и родного — и почувствовал, как внутри отпускает напряжение, сковавшее тело.
Олли. Тот самый мужчина, из-за которого мысли путались, сплетаясь в тугой клубок, а сердце начинало биться быстрее без всякой причины.
Кими закусил губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Дыхание стало рваным — запах капитана оказался настолько сильным, что парень задыхался, словно его окунули в воду с головой. Разум дурманило, а по спине пробежали мурашки — Олли, даже во сне, продолжал машинально поглаживать его по спине. Грубая, мозолистая ладоня скользнула под объёмную блузу, вырисовывая узоры на чувствительной коже. Приятно. До щекотки под рёбрами, до желания засмеяться от переполнявшего наслаждения.
— Ты же проснулся, я вижу, — заспанным голосом прошептал Оливер куда-то в макушку кудрявой головы, и его дыхание тёплой волной прошлось по коже. Помолчал. — Я испугался за тебя.
У Кими в груди всё сжалось.
— Ума не приложу, что со мной было бы, если бы с тобой что-то случилось, — добавил капитан тихо, почти неслышно, будто признавался в чём-то, чего сам до конца не понимал.
Принц поднял взгляд на всё ещё полусонного мужчину и улыбнулся — мягко, тепло, с какой-то новой, незнакомой нежностью. Олли был красив даже таким: с тёмными кругами под глазами, небрежной щетиной, в разодранной рубашке, которая, кажется, не знала утюга с момента покупки. Красив по-своему — по-пиратски, по-дикому, по-настоящему.
Мужчина нахмурился, не понимая, почему принц так смотрит — глазами, полными света. Волосы Кими лезли ему в лицо, и Олли аккуратно поправил их, радуясь очередной возможности дотронуться до этого невероятного существа. Но заметив среди каштановых локонов странные белоснежные пряди, он замер.
— Что-то не так? — спросил Кими, наблюдая, как меняется лицо капитана.
— Твои волосы, — Олли закусил нижнюю губу, крутанув одну из прядей в пальцах. — После того, как ты потерял сознание, снова началось что-то странное. Они не просто кудрявые — в них словно кто-то снега подмешал.
В памяти Кими всплыл разговор с Робертом — тем чудаковатым Духом в изумрудном костюме и странном цилиндре. «Не стоит ещё больше заставлять переживать одного южного принца, который ждёт вашего пробуждения». Тогда он не придал этим словам значения — слишком ошеломлён был всем происходящим. Но сейчас…
— Это не важно, — сказал Кими, отгоняя посторонние мысли. Плевать, что там случилось с его внешностью. Его интересовало совсем другое. Человек, который лежал рядом. Человек, мысли о котором заполнили всё его существо. — Олли… Нет, не могу сказать.
— Что не можешь сказать? И как это — не важно? — голос капитана стал серьёзнее, хотя он продолжал гладить Кими по спине, успокаивая.
— Кое-кто сказал мне одну вещь, которая не даёт покоя, — Антонелли виновато улыбнулся, уклоняясь от прямого ответа. — Но сначала мне нужно кое в чём удостовериться самому.
Он провёл длинными пальцами по щетинистой щеке Оливера, чувствуя колючую теплоту под подушечками. Секунда раздумий — всё, что он делает, неправильно, опасно, безумно. Пират и принц. Враг и пленник. Но Кими спрятал эти мысли в дальний ящик, туда, где они не могли помешать, и, повинуясь внезапному порыву, оставил короткий, неуверенный поцелуй на губах капитана.
Робкий. Почти невесомый. Но с пылающим огнём в сердце, который разгорался всё ярче.
Олли замер — на мгновение, показавшееся вечностью. А потом притянул Кими к себе, углубляя поцелуй, и провёл ладонью по его спине, вырисовывая замысловатые узоры на нежной коже. Невыносимо приятно. Северянин в такие моменты казался совсем крошечным и беззащитным — но при этом самым сильным человеком, которого Оливер когда-либо встречал. Капитан понял вдруг, отчётливо и бесповоротно: он не отдаст Кими никому. Даже если весь мир встанет на пути. Даже если сам принц попросит его об этом.
Он — самое главное сокровище на этом корабле. Может быть, во всей его жизни.
— Ты же понимаешь, что теперь ты не отделаешься от меня? — прошептал Оливер, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза напротив.
— Понимаю, — Кими стеснительно уткнулся носом в широкую грудь капитана, пряча улыбку, которую не мог сдержать. И добавил тихо, почти неслышно: — И не хочу.
Олли обнял его крепче, уткнувшись подбородком в макушку. За окном шумело море, где-то на палубе перекрикивались пираты, а они лежали в тесной каюте, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как мир замирает — только для них двоих.
***
Королевский корабль вот уже который месяц рассекал неспокойные волны моря, разбрызгивая солёные брызги по сторонам. Они бились о борта с глухим, ритмичным шумом, а Марк стоял у штурвала и вглядывался в даль — туда, где небо смыкалось с водой в бесконечной линии горизонта. Его долг найти пропавшего принца не давал ему покоя ни днём, ни ночью. Провизия истощалась, вода подходила к концу, а моряки уже в который раз перешёптывались в трюме, собираясь тесными группами у тусклых масляных ламп. — Найти человека в море? Да это невозможно! Мы бессмысленно торчим здесь, — подал голос один из матросов, молодой парень с обветренным лицом и потухшим взглядом. Другие закивали, забормотали, подтверждая. — Юный наследник пропал пару месяцев назад, а мы всё ещё даже не знаем, как его отыскать. Словно сквозь землю провалился. — Если не найдём, Его Величество четвертует нас и глазом не поведёт, — один из корабельных нервно отпил из фляги остатки жгучего рома, обжигающего горло, и вытер губы рукавом. Марк всё это слышал. Понимал их отчаяние — каждый день в море без единой зацепки превращался в пытку. Но он лишь хмурился, сжимал штурвал побелевшими пальцами и бросал на подчинённых грозный взгляд, стоило кому-то завести разговор о бессмысленности плавания. Он не мог позволить себе сдаться. Не имел права. Он надеялся — отчаянно, вопреки всему, — что пираты не убили принца. Что где-то там, среди солёных ветров и чужих парусов, юный наследник Севера жив. Быть может, даже невредим. Марк не знал, что их драгоценный принц, ради которого снарядили лучший фрегат королевства, уже давно мысленно отрёкся от своего статуса. Что он спал на жёсткой койке в тесной каюте, питался пресной кашей из рук пирата по имени Юки, дрался деревянной саблей на рассвете с капитаном, который когда-то приказал его высечь, а теперь обнимал по ночам. Кими чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние семнадцать лет. Он понял это одним утром, когда вышел на палубу «Виктории» и вдохнул полной грудью — не боясь, что кто-то скажет «не стой там, отойди от борта, Ваше Высочество, это опасно». Он понял это, когда Алекс хлопнул его по плечу и утащил завтракать, не спрашивая разрешения. Когда Ландо протянул ему горсть орехов, украденных с камбуза, и сказал: «Держи, тебе надо есть больше, тощий ты королевский». Когда Шарль, смущаясь, предложил научить его завязывать узлы получше. Кими понимал: его место здесь. Не в золотой клетке, не среди лепнины и вечнозелёного сада, а здесь — среди этих грубых, смешливых, порой слишком опасных людей. Они за короткое время стали ему семьёй. Не по крови, нет. По духу. И пусть королевский флот обыскивал каждый порт, пусть награда за его поимку росла с каждым днём, пусть где-то там, в замке на Севере, мать плакала по ночам, а отец рвал и метал — Кими не хотел возвращаться. Впервые в жизни он был свободен. А когда на закате Олли подошёл к нему сзади, обнял за плечи и тихо спросил: «О чём задумался?», принц ответил, глядя на огненный шар, уходящий в воду: — О том, что я, кажется, нашёл свой дом. Олли ничего не сказал. Только прижал его крепче. Этого было достаточно.***
Облака сгущались, тяжелые, свинцовые, налитые влагой и зловещим предчувствием. На корабле шли переживания — как бы им пережить очередную волну подступающего шторма, как удержать «Викторию» на плаву, когда само море, казалось, ополчилось против них. Кими смотрел вдаль, туда, где черное небо смыкалось с черной водой, и думал о всём том, что наговорил ему Роберт. Этот странный Дух в изумрудном костюме обещал, что они скоро снова увидятся, а северянин лишь надеялся получить ответы на вопросы, которые ястребом кружили над его головой, не давая покоя ни днём, ни ночью. — Кими, — кто-то коснулся его плеча, отвлекая от размышлений. Этим кем-то оказался встревоженный Алекс. — Нужно уходить с палубы, шторм усиливается. Я не понимаю, что за чертовщина в последнее время происходит, но за эти годы в море мне ещё не удавалось заставать столь плохую погоду практически каждый день… — Я бы хотел ещё немного посидеть здесь, — Антонелли не смотрел на друга, только губы сжал в тонкую линию. Ветер трепал его волосы, в которых белых прядей становилось всё больше, и Алекс украдкой заметил это, но промолчал. — Тогда придётся доложить капитану, — Албон думал, что это возымеет действие. Что Кими испугается, отступит, послушается. Но северянин лишь приподнял уголки губ в печальной улыбке — той, что не предвещала ничего хорошего. — Я предупредил. — Хорошо, скажи ему, — ответил принц, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Алекс невольно поёжился. От Кими исходила пугающая, холодная уверенность — не та, что была раньше, наигранная, а настоящая, выкованная болью и осознанием. Но Албона таким не возьмёшь. Он сам был не пальцем деланный. Алекс ушёл, бросив на друга обеспокоенный взгляд, а Кими остался один. Ветер выл, паруса хлопали, где-то внизу матросы закрепляли снасти, но для него всё это звучало приглушённо, словно сквозь толщу воды. За такой короткий срок среди морских разбойников Кими изменился. Он больше не был инфантильным юношей, который мечтал сбежать из королевской опеки, чтобы увидеть мир. Он успел прочувствовать жестокость внешнего мира по полной — наглотаться солёной воды до тошноты, ощутить на своей шкуре, что значит быть беспомощным, и понять, что беспомощность эта — роскошь, которую он больше не может себе позволить. Его черты лица стали взрослее, острее. Казалось, стоило прикоснуться — и порежешься. А кровь на твоих руках уже не смоется никогда, потому что ты не знаешь, сколько людей ещё умрут за тебя. И они пойдут — будут плевать на своё «я», ломать преграды и жечь мосты, только бы защитить. Кими чувствовал: скоро эта, отчасти безмятежная, жизнь закончится. Оборвётся канат, и всё полетит в чёрный омут, утянет с головой. Северянин понял, что слишком рано повзрослел. В тот самый миг, когда узнал столько тайн, которые все так тщательно скрывали от него, прятали под тысячи замков и засовов. Это тяжело — осознавать, что жизни людей теперь лежат в его слегка огрубевших от солёной воды руках. Он запустил пятерню в волосы и снова печально усмехнулся. Какая ирония судьбы: сбежавший принц Севера оказался на корабле у пиратов, которым командует истинный принц Юга. Значит ли это, что нынешние правители — самозванцы? Если так, то почему судьба так жестоко распорядилась с семейством Берманов? Почему они лишились престола, а другие заняли их место? И главное — что с этим теперь делать? Кими достал очередной дневник — тот, что нашёл в тумбе своей каюты. Автор в коричневом кожаном переплёте часто оставлял интересные заметки, некоторые из них Антонелли старательно выписывал в свой блокнот, чиркая по бумаге пером. Тот, кто оставил эти несколько дневников, явно много что знал. Кое-что даже сходилось с тем, что говорил Роберт — тот странный Дух с пляшущими в глазах чертями. Отец Олли. Джек Берман. Он знал. Знал всё — и молчал. — Продует же, — раздался за спиной знакомый голос, и на плечи принца упала чужая, слегка потрёпанная куртка. Пропахшая табаком, порохом и морем. Пропахшая им. — Меня уже продуло, — тихо ответил Кими, кутаясь в предмет одежды посильнее. А потом ощутил, как его обнимают со спины — крепко, надёжно, так, что мир переставал казаться таким враждебным. Подбородок лёг на плечо, тёплое дыхание коснулось щеки, и северянин почувствовал, как жар, исходящий от тела Оливера, растекается по венам, прогоняя холод. — Это я понял. Почему в каюту не заходишь? Шторм сильный будет, — Оливер потёрся носом о шею Кими, и тот рвано выдохнул, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Я думаю, — северянин провёл пальцами по обложке дневника, — а эта погода так схожа с тем, что происходит сейчас у меня внутри. А ещё я нашёл кучу этих записей у себя в тумбе. Не знаешь, чьи они могут быть? Кими вспомнил, что когда-то его отец вёл такие же дневники. В детстве ему всё время хотелось узнать, что же в них, но с возрастом он забыл об их существовании. Теперь кто-то снова напомнил ему. Олли облизал губы — и вдруг, не говоря ни слова, подхватил возмущённого северянина на руки, словно пушинку, и понёс в каюту. Он расскажет. Но сначала нужно позаботиться, чтобы этот горемычный не подхватил простуду и, не дай бог, не умер от воспаления лёгких, потому что ему вздумалось философствовать на палубе под штормовым ветром. — Что это было? — Кими требовательно посмотрел капитану прямо в душу, когда тот опустил его на кровать. — Безопасность и отсутствие болезней — в первую очередь. А потом — ответы на все вопросы, — усмехнулся Олли. И Антонелли понял, что не может обижаться на этого мужчину, который в такие моменты вёл себя как ребёнок. Но улыбка капитана померкла так же быстро, как и появилась. Он тревожно погладил тыльную сторону чужой ладони, и Кими насторожился. — Что-то не так? — Это записи Джека Бермана. Моего отца, — голос Олли был тихим, почти беззвучным. — Ты уверен? — Кими поражённо смотрел на старшего, который выглядел крайне потерянно. Мужчина переводил взгляд с записной книжки на принца и обратно, и в его глазах плескалась такая боль, что у Кими защемило сердце. — На все сто. Я знал, что папа что-то писал, но со временем совсем забыл о его заметках, — Берман потёр лицо ладонями, запустил пятерню в свои кудри. — Где ты их нашёл? Кими понял: Оливеру сейчас жизненно важно увидеть эти записи. Он встал со скрипучей кровати и открыл один из ящиков тумбы. Дневники отца капитана лежали аккуратной стопкой — дело рук самого принца. Он хоть и жил теперь среди пиратов, чьи обычаи и нормы поведения заметно отличались от его собственных, привычки из «дома» всё ещё оставались. Они лишь немного притупились, но не исчезли окончательно. У себя в каюте Кими предпочитал поддерживать порядок — и того же требовал от корабельных, хотя те лишь отмахивались, но втайне начинали прибираться, боясь его праведного гнева. Юноша и правда стал для них своеобразной фигурой матери — той, кто мог и поддержать, и пригрозить, но любить его от того не переставали. Наоборот — пираты всё чаще обращались к Кими за советом, отдавали какие-то припасы, спрятанные на случай голода, чтобы он не умер с голоду. Такой маленький жест — но такой важный. Он достал стопку дневников и положил перед старшим на кровать. Несколько знатно потрёпанных, состаренных книг в коричневых переплётах так и манили, обещая ответы. Оливер аккуратно провёл подушечками пальцев по шершавой поверхности обложек, а потом закрыл лицо руками. Кими не должен видеть, как капитан плачет. Кими не должен видеть слабость. Но принц всё видел. Поэтому он отложил дневники в сторону, притянул Олли к себе и обнял — крепко, почти отчаянно. Гладил его по спине, массировал кожу головы, вплетая пальцы в спутанные каштановые пряди. Кими не знал, как успокаивать того, кому плохо — до момента, пока не сбежал из замка. Но тогда, на Юге, он видел, как мама какого-то мальчика делала так. Ребёнок расплакался, когда упал на каменную мостовую и разодрал колени в кровь. Кими тогда с интересом наблюдал за этой сценой со стороны, анализировал, грызя зелёное яблоко, которое ему дала добрая торговка. Запоминал каждое движение. Сейчас эти движения пригодились. Вот и сейчас Кими пытался успокоить Оливера, но в то же время осознавал: тому нужно выпустить все эмоции. Мужчина потерял отца рано, не успел как следует поскорбеть по умершему члену семьи — тогда его ждала команда, и заботы были другими. Только сейчас, когда нашёлся человек, которому он мог бы открыть свою душу и отдать сердце, Олли наконец позволил себе вот так сидеть и плакать в чужое плечо, зная, что никто его не осудит. Он думал, что его слёзы — признак слабости. Но Антонелли считал иначе: только сильный человек способен так долго вынашивать в груди такую боль. Кими понимал: каким бы эмоционально устойчивым ни казался человек, вся боль когда-нибудь да выльется наружу. И лучше пусть это случится сейчас, в безопасности, в чужих объятиях, чем однажды — на людях, под прицелом вражеских пушек. — Мне так жаль, Кики, — Оливер уткнулся лицом в плечо принца, и блуза Кими уже насквозь промокла от слёз. — Расплакался от одного взгляда на то, что осталось от отца. Слабак. — Нет, — твёрдо ответил принц, продолжая гладить его по кудрявой шевелюре, запуская пальцы в спутанные пряди. — Не слабак. Разве слабые люди могут так долго носить эту тяжесть в сердце? Он помолчал, вслушиваясь в рваное дыхание старшего, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из его тела. — Теперь у тебя есть я, — тихо сказал Кими. — Поэтому ты всегда можешь побыть просто человеком, а не капитаном. Если что-то тревожит — моё плечо всегда будет рядом. Договорились? — Договорились, — Олли выпрямился, шмыгнул носом и посмотрел на принца — глаза его покраснели, но в них уже не было той отчаянной тоски, что ещё минуту назад. — Но и ты пообещай мне то же самое. — Хорошо, Оливер Берман. Обещаю, — Кими усмехнулся уголком губ, а затем поцеловал старшего в щёку и добавил, не в силах сдержать лёгкую насмешку: — Привести бы вас в человеческий вид, капитан. Знаете, целовать вашу щетину очень щекотно. Олли рассмеялся — искренне, тепло, и этот смех разлился по каюте, прогоняя остатки горечи. А потом он поцеловал Кими в губы — нежно, почти благоговейно, словно тот был хрупким сокровищем, которое можно разбить одним неосторожным движением. Ему было слишком хорошо сейчас. И от этого становилось страшно. Страшно, что скоро это закончится. Но пока у него есть шанс, пока есть возможность быть счастливым — он выпьет эту чашу до дна, не оставляя ни капли. — Невероятный, — прошептал Олли в поцелуй, мягко заваливая юношу на спину. Кими вдохнул резко, и волосы его разметались по подушке — каштановые с белыми прядями, словно первый снег на осенней земле. Сам он будто светился изнутри, и этот свет завораживал, манил, не отпускал. Олли навис над ним, утягивая в омут с головой, и ему казалось, что он готов вечно пробовать на вкус эти манящие губы, слышать рваное дыхание и чувствовать, как холодные длинные пальцы водят по его животу, вырисовывая замысловатые узоры на разгорячённой коже. Голову сносило. Они утонули друг в друге — и в этот момент не существовало ни шторма за бортом, ни королевского флота, рыскающего по морям в поисках пропавшего принца, ни пророчеств, ни долгов, ни обещаний. Были только они. Двое. На краю света, в тесной каюте пиратского корабля, под скрип мачт и вой ветра. — Кики, — выдохнул Олли, отрываясь от его губ и утыкаясь лбом в лоб. — Что ты со мной делаешь? — То же, что и ты со мной, — прошептал принц в ответ, и в его глазах плясали чёртики — те самые, что когда-то он видел у Духа по имени Роберт. — Свожу с ума. Олли усмехнулся и снова поцеловал его, чувствуя, как где-то глубоко в груди зарождается что-то новое, хрупкое, невероятно тёплое. То, чему он не смел дать имя. То, что было страшнее любой бури. То, ради чего стоило жить. * Если бы Исаака Хаджара спросили, о чём он мечтает больше всего, то ещё какой-то месяц назад он ответил бы: «О благополучии своего Королевства». Сейчас же, ступив на Северные земли, наследный принц Востока в сотый раз поправлял манжеты своей блузы от волнения — ему предстоял официальный приём у Его Величества. И, казалось бы, нет в этом ничего пугающего, особенно для представителя династии правителей, которые часто ведут переговоры с разными королевствами, налаживая торговые связи. Вот только сейчас был особый случай. Кими Антонелли был ближе всего именно к нему — Исааку. — Ваше Превосходительство, не стоит так переживать. Вы ничего не сделали, — Оскар Пиастри сопровождал Хаджара, поэтому сейчас сидел по правую руку от принца в экипаже. Его очерченное лицо не выражало ни капли эмоций — только спокойствие, граничащее с отстранённостью. — Как легко вы об этом говорите, барон, — с нервным смешком отозвался Исаак, а после продолжил осматривать свою одежду. Ему было важно, чтобы всё было идеально, даже если на сердце скребли тысячи кошек. — Вы забываете, что потерянный наследник Севера — единственный наследник — был моим ближайшим другом и товарищем. Я знал о нём многое, а он — обо мне. — Его побег — не ваша вина, — всё ещё пытался убедить его Оскар, а после отодвинул занавес на окне, чтобы посмотреть, где они сейчас проезжают. За окном проплывали серые дома, обветренные стены, низкое небо, давившее на землю своей тяжестью. Север не встречал гостей радушием. — Приехали, Ваше Сиятельство, — сказал ямщик, останавливаясь рядом с дворцом, и открыл дверцу. Подле кареты уже стоял один из представителей королевской семьи Севера. У северян не принято быть радушными. Они — такие же холодные, как обжигающий ветер, здесь верят в Духов, здесь не Юг, где даже солнце манит к себе. Поэтому даже мужчина, встречавший восточную знать, стоял с идеально прямой осанкой и зализанными назад волосами, в тёмном фраке, выглаженном настолько, что не виднелось ни единой складки. Его лицо не выражало ни приветливости, ни враждебности — только ледяное, непроницаемое спокойствие. От такого вида Восточнику стало не по себе. — С приездом, принц Востока Исаак Хаджар и барон Оскар Пиастри. Да благословят вас Духи Севера. Его Величество ожидает вас, пройдёмте, — мужчина отвесил короткий поклон и направился к входным дверям, не оборачиваясь и не проверяя, идут ли гости следом. Высокие холодные стены давили, а сам замок источал помпезность, которая не согревала, а лишь подчёркивала пустоту. Исаак вот уже в который раз приезжал к королевской семье, но всякий раз ему было некомфортно здесь находиться. Он отчасти понимал, почему Кими тогда решил сбежать из дома. Проживи он в заточении этих стен столько лет — тоже хотел бы поскорее отсюда выбраться, даже если бы для этого пришлось прыгнуть в ледяное море. Исаак переглянулся с Оскаром и последовал за провожатым. Внутри дворца было тихо — слишком тихо для места, где должен был жить наследник. Ни смеха, ни шума шагов, ни перешёптываний слуг. Только гулкое эхо собственных шагов и тяжёлые, холодные стены, словно впитывающие любой звук. Хаджар подумал вдруг: как Кими выдержал здесь семнадцать лет? Как не сошёл с ума от этой ледяной тишины, от вечного одиночества среди роскоши, от взглядов слуг, которые смотрели сквозь него, как сквозь призрака? Они прошли анфиладу комнат, поднялись по широкой лестнице, и наконец провожатый остановился перед массивными дубовыми дверями, украшенными резьбой — северные руны, волки, хрустальная лилия в самом центре. Исаак задержал взгляд на этом символе дольше, чем следовало. Лилии. Из-за неё всё и началось. — Его Величество примет вас по одному, — сказал мужчина, бросив взгляд на барона. — Вы подождёте в приёмной. Оскар кивнул, не возражая. Исаак же сделал глубокий вдох, поправил воротник и шагнул в открывшуюся дверь. — Принц Востока Исаак Хаджар и барон Оскар Пиастри прибыли, — отчитался мужчина перед королём, а после покинул помещение, представлявшее собой обеденную залу. Король Севера кратко кивнул и указал на места за длинным столом, накрытым тяжёлой бархатной скатертью. Новоприбывшие старались держать маску спокойствия, поэтому молча последовали за приглашением. Правитель Севера за короткий срок, казалось, постарел на несколько лет. На его и без того уставшем лице проступили новые морщины, а взгляд стал тяжёлым, почти потухшим. — С прибытием. Надеюсь, ваше путешествие прошло без происшествий, — подал голос он. — Вам выделят покои, чтобы вы смогли отдохнуть. Восток много сделал для нас, поэтому мы всегда рады, когда вы приезжаете. Сейчас принесут еду и напитки. Наслаждайтесь. — Благодарим, Ваше Величество, — Исаак склонил голову. — Надеюсь, наше нахождение не затруднит вас. — Что вы, как я и сказал — мы рады таким дорогим гостям, — мужчина сложил руки в замок, положив их на стол. Жест был спокойным, расслабленным, но почему-то у Исаака по спине пробежал холодок. — Простите, если покажемся грубыми, но вы позвали нас ради определённой информации, не так ли? — Оскар грациозно улыбнулся, когда в помещение начали заносить различные яства — запечённое мясо, овощи, свежий хлеб, кубки с вином. Запахи смешались в приторный, тяжёлый аромат. Король приподнял уголки губ — но улыбка не коснулась глаз. Исааку снова стало не по себе. Он понимал где-то на подсознании: ничем хорошим этот приём не закончится. — Вы, как и все представители рода Пиастри, невероятно прямолинейны и проницательны, — мужчина прислонил губы к бокалу с вином, сделал небольшой глоток, не спеша. — Всё верно. Мой сын был достаточно близок к вам, принц Исаак. Поэтому мне хотелось бы узнать информацию, которую он мог вам рассказать. — Это так. Что вас интересует, Ваше Величество? — Исаак поправил очки-половинки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Накануне пропажи единственного наследника Севера вы посещали нас. Может, мой сын что-то рассказывал вам? А может… — Король выдержал паузу, и воздух в зале словно загустел. — Вы сами помогли ему ускользнуть из-под стражи? В этот момент Исаак Хаджар чуть не уронил бокал с вином на пол. Только чудом пальцы успели перехватить тонкую ножку, но несколько капель всё же плеснулось на белоснежную скатерть, оставляя тёмные, винные пятна. Принц Востока побледнел — так, что даже губы потеряли цвет.***
Олли вот уже который час сидел в каюте северянина, пока тот лежал на животе и болтал ногами в воздухе. Берман с интересом листал записи отца, подмечая детали, которые так долго волновали его. Бумага пожелтела со временем, пропахла миндалём, ванилью и морским солёным воздухом — тем самым, что пропитал насквозь всё их судно. — Что-то интересное нашёл? — спросил Кими, склонив голову набок и наблюдая за выражением лица капитана. — Отец писал о Духах Севера очень много, — Оливер указал на подробные записи с рисунками различных животных и существ. — А ещё тут есть записи о сиренах и прочих обитателях разных земель. — Знаю, что по нашим землям Дух солнечного света и плодородия разъезжает на таком существе, как Гуллинбурсти, — Кими смотрел сквозь длинные пальцы на лучи солнца, пробивавшиеся сквозь грязное окно, подмечая каждую пылинку в воздухе. — Очень быстро передвигающийся вепрь с золотой щетиной. У бывшего капитана есть записи о нём? — Есть, довольно занятное существо, — Берман перелистнул страницу. — У нас многие такие уже перестали водиться. Всё связано с тем, что наш народ утратил сильную связь с Духами Юга, тем самым ослабив их влияние на жизнь. По сказаниям, у нас водились грифоны, но я никогда их не видел, только слышал. Оливер задумчиво потёр подбородок, и Кими с увлечением наблюдал за таким детским, почти наивным интересом мужчины. Он подмечал каждое изменение эмоций на лице того — лёгкую морщинку между бровей, когда что-то было непонятно, едва заметную улыбку, когда отеческие записи вызывали тёплые воспоминания. А ещё Кими думал, что Берман и правда сошёл бы за представителя аристократии. Он выглядел как самый настоящий южанин — лучший из своих представителей. В нём было что-то благородное, несмотря на грязную рубаху и вечно растрёпанные волосы. — Олли, — резко отвлёк его от размышлений принц. — Да? — Берман поднял взгляд. — Ты, — Кими перевёл дыхание, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты же не просто капитан этого прекрасного морского судна, ведь так? — Не понимаю, о чём ты, — Олли чесал в затылке, обворожительно улыбаясь. Он и правда был как то яркое и тёплое южное солнце — такое, что согревает даже в самый холодный день. — Ты — южный принц? — спросил Кими в лоб, как пулю выпустил. Берман замер. Улыбка сползла с его лица, и он опустил взгляд на дневник, лежавший на коленях. — Я… я не знаю точно, Кики. В единственном письме отца он говорил об этом, но я не уверен до конца. Если это и так, то не понимаю, зачем моим предкам нужно было отказываться от престола, — Олли отложил дневник на тумбу, а сам переместился к Кими на кровать. Принц лёг на спину, оставляя для старшего место, но тот устроился чуть ниже — поджал под себя ноги, а голову положил на плоский живот юноши. Кими от удивления приподнял брови, но потом прикрыл глаза, наслаждаясь теплом человека, что сейчас был рядом. Тяжёлая, но такая родная тяжесть. — Когда я потерял сознание в последний раз, — почти шёпотом начал Антонелли, попутно перебирая и разделяя каждую кудряшку тёмных волос Оливера, — я попал в какое-то странное место и встретил Духа. Он рассказал историю возникновения хрустальной лилии, но я правда не понимаю до конца, как предотвратить все разрушения. Он обещал, что скоро я пойму всё, но если честно — я путаюсь ещё больше. Кими продолжал методично водить пальцами по волосам Олли, который готов был замурлыкать, как сытый кот, пригретый солнечным светом и теплом своего «хозяина». Это было странно — чувствовать себя таким нужным, таким домашним. Берман никогда не думал, что простая ласка способна вызывать столько тепла в груди. — А ещё этот Роберт сказал, что «нельзя заставлять ждать принца Юга», который так волнуется за меня, — добавил Кими, не прекращая поглаживаний. — Стой, — Олли резко приподнялся, меняя положение так, чтобы видеть лицо северянина. Глаза его расширились. — Как его зовут, говоришь? — Сказал, чтобы я звал его Робертом. Что-то не так? — Если я не ошибаюсь, в моём роду был один человек с таким именем, — Берман нахмурился. — Он случайно не такой чудаковатый, вечно ходит в дурацком зелёном костюме и цилиндре? По лицу принца он понял, что попал в точку. — Твою мать, — выдохнул Олли. — Отец говорил, что он исчез много лет назад, но каждый из семейства мог видеть его на картинах, фотоснимках или во снах. Иногда даже в реальной жизни, но это случалось очень редко. — А ты? Откуда ты знаешь, как он выглядит? — Кими совсем запутался. — Я был подростком, когда узнал о нём, — с тяжёлым вздохом сказал Оливер, и северянин почувствовал, как напряглись его плечи. — Родители уехали по делам, а я остался один. Неожиданно в наш дом кто-то постучал. Сначала я подумал, что вернулись отец и мать, но на пороге стоял он. «Подросток лет двенадцати болтал ногами, читая книгу, привезённую из странствий с отцом. Он жевал красное яблоко, сок которого стекал по губам. Неожиданно в дверь постучали, и паренёк отложил книгу в сторону и пошёл открывать, думая, что родители наконец-то вернулись. Каково же было его удивление, когда маленький Олли увидел совсем не маму с папой, а какого-то странного мужчину в большом чёрном цилиндре и изумрудного цвета костюме. Неизвестный опирался на трость и загадочно улыбался, глядя на парнишку. — Здравствуй, Оливер. — Здравствуйте. А вы кто? — Прошу меня простить, совсем забыл представиться, — мужчина усмехнулся, и в уголках его карих глаз проступили морщинки. — Меня зовут Роберт. Я один из ваших дальних родственников, если так можно сказать. «Что-то здесь не чисто», — подумалось Олли, когда он увидел, как сверкнули зелёным глаза неизвестного.» — Он пробыл у нас почти до самого прихода родителей, — продолжил Оливер, облизывая пересохшие губы. — Но когда они постучали в дверь, и я уже хотел познакомить его с отцом, Роберт… пропал. Растворился в воздухе, будто его и не было. — Он замолчал на мгновение. — Странно, что именно он явился перед тобой. Что он сказал тебе? — Историю, — тихо ответил Кими. — И то, что последствия её я должен предотвратить. — Он посмотрел на Олли снизу вверх, и в его глазах читалась такая отчаянная надежда, что у Бермана защемило сердце. — Ты же поможешь мне? Оливер не ответил сразу. Он смотрел на этого невероятного человека — бывшего принца, беглеца, почти ребёнка, на плечи которого свалилась ответственность за целый мир. Смотрел и понимал, что никуда от него не денется. Что пойдёт за ним хоть на край света. Что, если понадобится, умрёт, только бы этот мальчишка с глазами цвета северного льда улыбался. Он заправил тёмную прядь, лезшую Кими в глаза, за ухо и наклонился к самому его лицу. — Всегда, — прошептал он. — Я всегда буду рядом, Кики. Что бы ни случилось. Он хотел сказать что-то ещё, но заметил, как веки северянина тяжелеют, а взгляд становится мутным, расфокусированным. Дыхание Кими выровнялось, замедлилось — он проваливался в сон, прямо на глазах, словно какая-то неведомая сила выключала его сознание. — Кими? — Олли легонько потряс его за плечо. — Кими, ты меня слышишь? Но принц уже не отвечал. Его голова бессильно откинулась на подушку, а волосы — каштановые с белыми прядями — снова начали слабо светиться в полумраке каюты. Серебристые узоры проступили на его руках, на шее, уходя под ворот блузы. — Чёрт, — выдохнул Олли, чувствуя, как паника сжимает горло ледяными пальцами. — Только не снова. Только не опять. Он прижал Кими к себе, зарылся лицом в его волосы и замер, вслушиваясь в чужое дыхание — ровное, спокойное. Живое. — Я здесь, — прошептал он в темноту. — Я никуда не уйду. Слышишь? Только вернись. Но Кими не слышал. Он снова был там — в Хранилище Памяти, среди зеркал и теней, навстречу новым тайнам и новым вопросам. А Олли остался ждать — как ждал все эти дни, как будет ждать столько, сколько понадобится. Потому что обещал. Потому что не мог иначе.***
Юноша снова обречённо бродил по тем же коридорам, где чьи-то голоса шептали ему, подталкивали в спину, направляли. Он узнавал эти места — высокие своды, мерцающие стены, зеркала, отражавшие не его, а чужие лица, — и проклинал тот миг, когда этому странному Духу вздумалось связаться с ним именно сейчас, в самый разгар разговора с Оливером. Кими шагал увереннее, чем в прошлый раз — вопросов в голове стало ещё больше, и это придавало сил. Он видел цель — ту самую дверь с резной ручкой — и направился к ней, дёрнул за ручку. Внутри всё было по-прежнему. Дух спокойно попивал чай, и комната наполнилась ароматом трав и, кажется, земляники. Кими не знал, откуда ему известен запах этой ягоды — на Севере она не росла, он никогда не пробовал её, но почему-то чувствовал, что это именно она. — Простите, ваше сиятельство, что прервал беседу с моим милым родственником, — Роберт в шутливой манере приподнял свой цилиндр, взмахом руки отодвинул стоящий рядом стул и указал на него. Кими свёл брови к переносице, сложил руки на груди — всем видом показывая недовольство. Но через пару секунд раздумий всё же сел. Дух взял заварник и налил в фарфоровую чашку дымящийся напиток. — Вы всё же узнали что-то про меня. Похвально, — Роберт пододвинул чашку к принцу и улыбнулся — той самой загадочной, пугающей улыбкой. — Не думал, что Оливер вспомнит о моём появлении в его жизни. И как вам эта информация? Неожиданно? — Вы играете в какую-то игру, Роберт, — Кими провёл пятернёй по волосам — каштановым, с белыми прядями, которых становилось всё больше. — И мне это не нравится. Не надо строить из меня глупца. Что вам нужно? По полупустой комнате разнёсся громкий смех мужчины. У Кими по коже побежали мурашки — это был такой смех, что граничил с истерикой, пробирался под кожу, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Он заметил, что, когда Дух запрокинул голову назад, глаза его засветились ярким зелёным — таким же, как его костюм. — А с чего вы взяли, что я преследую корыстные цели? — мужчина по-кошачьи прищурился, сверкая изумрудами глаз. — Ищете во всём подвох? — Он наклонился ближе. — Не боитесь? Я ведь вас, как мушку, прихлопну — и пальцем не поведу. — Вам не выгодно, — Кими выдержал его взгляд, хотя внутри всё сжалось от холода. — В этой незатейливой игре я всё ещё важное звено. Не так ли? Он приподнял левую бровь, и Дух фыркнул, отворачиваясь. Каждый знал: с северными лучше не связываться. Северные опасны и хладнокровны — они выкованы из стали, пропитаны снегами и ледяными ветрами. Если бы их можно было описать одним словом, то это слово — «хищники». Северные могут долго следить за добычей, испытывать её, доводить до истощения. Так воспитаны. Так живут. И Кими, даже будучи самым юным из них, уже начинал это чувствовать в своей крови. — Как я мог забыть, что общаюсь с северянином, — мужчина хитро прищурился, поставил локти на столик и положил подбородок на сложенные ладони. Это напоминало шахматную партию — каждый ход просчитан, каждая фигура на своём месте. Неожиданно в дымке появилась ещё одна гостья. Женщина с серебряными волосами, заправленными за ухо. Статная, с точеной фигурой, облачённая в белое платье в пол, с лентой, расшитой замысловатыми узорами, на поясе. Она двигалась так, словно плыла — грациозно, плавно, не касаясь пола. — Полно, Финч, — она направилась к столику, и голос её звучал мягко, но твёрдо. — Все знают, что ты не так уж чист на руку. — А вот и защитница прибежала, — фыркнул мужчина. — Что тебя привело сюда, Амма? Или мне лучше называть тебя Авророй, как ты представляешься людям? Кими наблюдал за новоприбывшей, чувствуя, как внутри разрастается странное, необъяснимое чувство. Она манила к себе — словно в ней было что-то родное, что-то, что он знал, но не мог вспомнить. Словно она была такой же, как он. Амма грозно посмотрела на Финча, а затем сделала в воздухе печать — и слишком болтливый Дух замолчал на полуслове, только глаза его сверкнули злобой. — Что значит «не чист»? — спросил принц, когда шок немного отпустил. — Это значит, что только из-за него весь его род сейчас не на своём месте. На своём положенном месте, — женщина снова провела рукой в воздухе, материализуя небольшой пуфик, и села. — Как вы знаете, ваше сиятельство, родословная Берманов должна была находиться на южном престоле. Но не стала. Их вынудили обстоятельства, когда один из родственников решил связать себя с Мерзостями, вызвав волнения в южных землях. Она с мягкой улыбкой посмотрела на Кими, и в её глазах читалось что-то тёплое, почти материнское. — Не считаете ли вы, что нам стоит пригласить ещё одного человека на наши вынужденные посиделки? После этих слов через такую же дверь, через которую вошёл Кими, прошла уже знакомая фигура. Оливер замер на пороге, оглядываясь — в зеркальных стенах отражались его растерянное лицо, затем он увидел Кими и облегчённо выдохнул. Северянин приподнял брови в удивлении и посмотрел на женщину, которая, прикрыв глаза, слегка улыбалась. — Но почему он тоже здесь? — спросил он. — Пусть посмотрит в глаза тому, кто разрушил благополучие его семьи, — она кивнула в сторону Финча, который сидел обиженный, скрестив руки на груди. — Здравствуйте, Оливер. — Здравствуйте, — Олли подошёл к столику, всё ещё не понимая, что происходит. — Где я? Что вообще происходит? И кто вы? Женщина тяжело вздохнула, а затем её окутала лёгкая дымка. Когда она рассеялась, перед присутствующими стояла уже не статная незнакомка, а знакомая Олли Аврора Норрис. Она закатила глаза, поправила большой красный платок на голове, расправила складки на юбке платья — такой её часто видели обычные люди на рынках и пристанях. — Аврора? — Берман произнёс едва слышно. — Но… как? — Я — Амма, — женщина указала на себя, а затем на Духа, — а этот — Финч. Один из предков вашего рода, между прочим. Но для людей он выбрал дурацкое имя Роберт, по которому вы его и знаете. Для нас имена — это нечто сокровенное, оно имеет своё значение. — Она усмехнулась. — Забавно, что его настоящее имя переводится как «мошенник». Тебе очень подходит, Роберт. Мужчина в ответ сделал недовольное лицо и закинул ногу на ногу, но промолчал — печать всё ещё держала его язык. — А теперь послушайте одну сказку, дорогие гости, — Аврора — Амма — обвела взглядом присутствующих. — Сказку об очень жадном Духе, который решил, что ему мало его собственного могущества. Она провела руками в воздухе, и серебряная дымка окутала комнату — в ней можно было разглядеть крупицы утерянных звёзд, обрывки воспоминаний, чужие судьбы. Кими и Олли замерли, глядя на разворачивающееся перед ними видение, а голос Авроры звучал ровно и печально, как старая баллада, которую поют на поминках.***
Южане сновали по своим мощёным улочкам — привычная суета, яркое солнце, жаркое, почти осязаемое, липнущее к коже. Что может быть чудеснее? Так думал мужчина лет тридцати трёх, опираясь на трость с чёрным вороном. Его туфли начищены до зеркального блеска, костюм из чёрного бархата отглажен идеально — ни единой пылинки, ни единой складки. Люди кланялись ему, и причина была предельно ясна: он — один из наследников южного престола. Сейчас там сидел его старший брат. Мудрый. Великий. Любимый. Люди возводили его в культ, усыпали подношениями, стоило ему лишь раз решить чужую проблему. Финч видел это каждый день. И каждый день внутри него что-то сжималось, скручивалось в тугой, болезненный узел. Зависть. Она съедала изнутри, прогрызала душу и сердце, оставляя после себя только чёрные, гнилые дыры. Финч знал это. Знал, что зависть толкает на необдуманные поступки, что она несёт только разрушение. Знал, что такие люди гниют заживо, обрастают паутиной лжи и отчаяния, что их кровь окрашивается в чёрный — невидимый для чужих глаз, но такой очевидный для них самих. И всё равно не мог остановиться. Стоило ступить на эту дорогу — и пути назад уже не было. Только вперёд. По головам. Через чужие судьбы. К пропасти, на дне которой не было очищения. — Ваше сиятельство, — раздался голос где-то рядом, и Финч заметил хитрый прищур зелёных глаз. — Не уделите немного внимания? — Чего вам угодно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — У меня есть то, что вам так нужно. И в сверкании зелёных глаз Финч вдруг понял: эта неизвестная девушка с волосами цвета воронова крыла приведёт его к желаемому. Чего бы это ни стоило. Она петляла по узким улочкам, вела его, словно привязав невидимой нитью, пока не остановилась у неприметной двери небольшого дома. — Проходите, я вам не наврежу. — Уж будьте любезны, — Финч улыбнулся и шагнул следом. Жилище было заставлено склянками с мутными жидкостями, книгами в чёрных переплётах, на стуле дремал большой чёрный кот. Девушка сняла накидку, повесила на резную вешалку из тёмного дуба, затем уселась на стул и с вызовом закинула ноги на столик. Финча эта открытость очаровала — и одновременно насторожила. Он снял цилиндр, повесил рядом с её накидкой. — Так что же я могу получить, таинственная незнакомка? — спросил он заговорщицки, опираясь на трость. — Рэйвен Дарквуд, — она протянула ладонь, и он поцеловал её тыльную сторону, не отрывая взгляда от зелёных глаз. — Власть. Признание. Всё, чего душа пожелает. — Это невозможно, — выдохнул Финч. — Нет ничего невозможного, когда есть магия, ваше сиятельство, — Рэйвен рассмеялась, но смех оборвался так же резко, как и начался. Лицо её стало серьёзным, почти хищным. Она собрала длинные волосы в хвост, перевязав лентой, и в её ушах сверкнули рубиновые серьги — кровавые, пульсирующие. — Но всему есть цена. И вы должны это понимать. В тот день Финч Берман заключил сделку с Мерзостью Зависти. Ценой стала его душа. А душу отдать — значит забыть, кто ты есть на самом деле. Двадцать шестого декабря того же года Королевство потрясло событие, которое бесповоротно перевернуло жизнь южан. Финч повёл свою небольшую армию из сподвижников на Королевский замок. Сотни невинных погибших. Сотни разрушенных семей. Всё — из-за простой зависти. — Финч, я не ожидал от тебя такого, — Король смотрел на младшего брата, который стоял в паре метров с коварной улыбкой. Его шоколадные глаза утратили свой цвет — теперь они стали такими же зелёными, как у Рэйвен. — А мне надоело, братик, — Финч медленно двигался из стороны в сторону, размахивая руками, как безумец. — Всё лучшее всегда доставалось тебе! Престол, любовь, уважение — всё это было твоим! А я лишь ходил в стороне и смотрел. А мне тоже хочется, понимаешь? Пора уступить место. Он почти подлетел к Королю и направил на него меч, спрятанный в трости. Холодный металл коснулся кожи правителя — и Финч почувствовал, как по телу разливается пьянящее удовольствие. В его глазах плясали злые огоньки. Не было больше перед Королём любимого младшего брата, с которым в детстве они любили сбегать в укромное место, прячась от учителей. Не было тех осенних вечеров, проведённых у старого дуба с опадающими золотыми листьями. Осталась только пустота. Только чёрная, липкая ненависть. — Только попробуй, предатель, — голос Короля дрогнул, но не от страха — от боли. Именно тогда связь между братьями разорвалась навсегда. Король отпрыгнул, выхватывая меч из ножен. Звон металла и запах крови заполонили тронный зал. В тот миг правитель в тысячный раз мысленно поблагодарил своего помощника и ближайшего друга Фердинанда Верленда — того, кто когда-то настоял на регулярных тренировках с мечом. — Ты совершаешь ошибку, Финч! — Я совершаю судьбу! — закричал младший брат, и в его голосе слышалось всё: боль, обида, отчаяние, ярость. — Я так мечтал, чтобы ты наконец сдох! Он зашёл сзади, приставил клинок к горлу Короля. Престол будет моим, подумал он. И уже занёс руку для удара… Но всё застыло. Перед Финчем появилась женщина. Она смутно напоминала их мать — те же мягкие черты, тот же печальный взгляд. Сердце Финча пропустило удар. — Сын мой, как ты дошёл до этого? — она подошла к застывшему мужчине, заглянула в его злые, чужие глаза. — Мама? — голос его сорвался, превратившись в жалкий, детский шёпот. — Не так я тебя воспитывала, — она очертила в воздухе круг, и плотные белые нити сковали Финча, который тщетно пытался их разорвать. Меч выпал, со звоном ударившись о каменные плитки. А женщина растворилась в воздухе, оставив после себя только запах осенних листьев и запоздалое, разрывающее сердце «прости». В тот же день Король, потрясённый предательством брата, заключил его под стражу. А затем — отрёкся от престола. Передал его роду Верлендов, которые и по сей день восседают на южном престоле. Ради безопасности. Ради мира. Ради того, чтобы забыть. Финч сбежал. Годами скрывался от людей, превратившись в тень. Рэйвен сказала ему тогда: истинный южный наследник вернётся. И с тех пор Финч ждал. Ждал, планировал, ненавидел. Именно тогда он явился к двенадцатилетнему Оливеру. Именно тогда понял: назваться Духом — лучший способ втереться в доверие. Подобраться к принцу Севера. Приблизиться к мечте, ради которой он продал душу. Но внутри, где-то глубоко, под слоями лжи и чёрной зависти, всё ещё жил тот мальчик, который бегал по осенним листьям и смеялся вместе с братом. И иногда, по ночам, Финч слышал его голос. Тот плакал. И просил вернуться домой.***
Дымка развеялась, и голова закружилась — неприятно, тошнотворно, словно корабль попал в самый центр шторма. Кими и Олли стояли на коленях посреди залы, тяжело дыша, будто только что вынырнули из ледяной воды. Оба смотрели на мужчину, который сидел напротив и делал вид, будто рассказанная история — не про него. Финч Берман. Лжец. Предатель. Тот, кто не видел никаких рамок дозволенного, раз связался с Мерзостью. — Так значит, и меня он всё это время обманывал? — Кими перевёл ошеломлённый взгляд на Амму, но та отрицательно покачала головой. — Он рассказал правду, — голос её звучал устало, почти безжизненно. — Но ритуал, с которым этот обманщик хотел помочь, — обратен нужному. — Она обратила взгляд на трость, что сейчас стояла рядом с Робертом, и в её глазах сверкнула сталь. — Хватит источать свою ауру, Рэйвен. Это знатно раздражает. Женщина взмахнула рукой, и набалдашник в виде ворона на трости Роберта дёрнулся, закаркал, а затем превратился в девушку. Тёмные волнистые волосы, рубиновые серьги в ушах, сверкающие алым даже в полумраке. Она приподняла левую бровь, всем своим видом выражая недовольство. — Ты вечно мне мешаешь, Амма, — протянула Рэйвен медленно, почти мурлыча, поправляя платье. Амма тяжело вздохнула — она понимала, что ничем хорошим этот разговор не закончится. Щёлкнула пальцами, окутывая северянина и южанина в дымку. «Пора домой», — услышали они её голос, прежде чем мир вокруг снова пошёл кувырком. Закатные лучи пробивались сквозь маленькое окошко каюты, когда они вернулись. Оба рухнули на колени, обессиленные, будто их выжали досуха. Олли тяжело дышал — каждый вдох давался с трудом, в голове роились обрывки увиденного, перемешиваясь с собственной болью. Кими смотрел на него, чувствуя, как по венам растекается ледяная тоска. — Он предал нас, — прошептал Олли, и голос его дрожал. Он зарылся пятернёй в волосы, сжал их так сильно, что побелели костяшки. — Да если бы я знал об этом раньше… глотку бы ему перерезал! — Тихо-тихо, — принц обнял старшего, погладил по спине, а затем оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на оголённом участке шеи. — Ты не знал, Олли. Я не меньше твоего удивлён. Меня тоже обманули. Северянин не видел, как Берман плачет, но чувствовал каждой клеточкой. Тело Олли содрогалось от беззвучных рыданий, и Кими прижимал его крепче, боясь, что тот рассыплется на куски прямо у него в руках. Его рвало на части от произошедшего. Невыносимо было смотреть на предательство родственника, которого ты даже не знал. Ведь если бы не Финч, отец Оливера был бы жив. Если бы не он, Берману не пришлось бы скитаться по морям, рискуя жизнью каждый день, чтобы просто выжить. Всё могло быть по-другому. — Знаешь, — Кими нервно усмехнулся, чувствуя, как к горлу подступает комок, — но кто знает, встретились бы мы, если бы не Финч? — Он обнял Олли крепче, а затем, положив руки на плечи старшего, немного отстранился и посмотрел хитро в чужие глаза цвета кофе. — Может, тогда бы меня не избили розгами до шрамов и почти до смерти? — Мне жаль, — Олли провёл ладонью по щеке принца, большим пальцем очертил линию скулы. — Что на твоей прекрасной коже, которую мне хочется полностью усыпать поцелуями, сейчас находятся последствия нашего «приёма». Кими залился краской. Щёки вспыхнули, уши запылали алым, и он опустил взгляд, не в силах выдержать эту прожигающую нежность. — Мы справимся, — тихо сказал он. — Когда-нибудь всё будет хорошо. И Берман поверил ему. Поверил, глядя в тёмные глаза-бусинки, что с озорным огоньком блестели в красно-жёлтых лучах заката. Кими очаровательно улыбался, пытаясь хоть как-то отвлечь капитана от душевных терзаний. Он очень хотел бы знать, каково это — быть таким, как Олли, но его собственная судьба тоже не была усыпана розами. Оливеру бы хотелось знать, как можно быть светилом, подобным огненному шару, что светит в небе. У Антонелли это прекрасно получалось. И капитан никак не мог понять — как? Он — с Севера. А вы знаете, мой дорогой читатель, что северяне холодны, как льды, и колючи, как зимний ветер. Вот только не знаете вы, что они — прекрасные семьянины. Что внешне спокойные и отстранённые, внутри они умеют любить так, что ни одному южанину не сравниться. Любовь для них — болезнь, которая подобно пожару распространяется по телу, согревает сильнее любого огня в камине. Благодаря ей можно выжить на заснеженных землях, в кромешной темноте полярной ночи, когда кажется, что солнце никогда не вернётся. — Пойдём к семье? — прошептал Кими, обнимая Оливера и прикрывая глаза. — В смысле? — голос капитана дрогнул. — Корабельные. Они теперь моя семья, — северянин запустил пальцы в волосы Оливера, массируя кожу головы, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. — А ты — главное звено в моей семье. — Как скажешь, моя Полярная Звезда, — Олли встал с холодного деревянного пола, протягивая руку. — Идём к семье. Когда они открыли дверь на палубу, морской ветер ударил в лицо — солёный, свежий, пьянящий. Где-то смеялись пираты, собравшись в круг, кто-то играл на волынке, кто-то отбивал ритм на бочке. И в этом шуме, в этом хаосе, в этом безумии Олли вдруг понял: он не жалеет о том, что Финч поступил так. Потому что если бы не та давняя зависть, не было бы этих странных, смешных, отчаянных людей, объединённых горем утрат и разочарований в жизни. Не было бы Кими, который сейчас сжимал его ладонь в своей, тёплой и надёжной. Ландо стоял рядом с Шарлем, показывая очередную историю из своей жизни, размахивая руками и жестикулируя так, что тот только отмахивался, но слушал с улыбкой. Кажется, невозможно за такой короткий срок прожить столько, но внимательный читатель помнит, что судьба этого шумного молодого человека не так проста. За свои почти две сотни лет он успел повидать многое. Такова судьба детей Духов — они рождаются, растут, а затем на долгие годы «застревают» в одном возрасте, путешествуя сквозь времена и эпохи, как вечные странники, обречённые наблюдать, как умирают те, кого они любят. Алекс сидел возле бочки, опершись на неё, и наблюдал за представлением, улыбаясь и отпивая горячительное из фляги Ландо. Его жизнь тоже была нелёгкой. В двенадцать лет он остался единственным, кто выжил при пожаре в доме семейства Албонов. Тогда маленький Алекс с трудом выбрался из разваливающегося здания, кашляя дымом и царапая руки об обгоревшие доски. Родители и сестра не выбрались. С тех пор он скитался по улицам, подворовывая, чтобы не умереть с голоду, и греясь в холодные ночи у костров таких же бродяг, как он сам. Шарль Леклер вообще не понимал, как докатился до такой жизни. Отца он не знал, а о матери и вовсе не хотел говорить. Он был родом с Запада — места, где в былые времена добывали металлы и драгоценности, а потом оно превратилось в грязное, забытое всеми болото, которое даже назвать боялись, чтобы не пятнать доброе имя. Запад прозвали Аутсайдом. Мать Леклера воспитывала его в одиночку, зарабатывая на еду тем, что продавала своё тело. Шарль помнил, как в их дом часто заходили мужчины, даже не обращавшие внимания на маленького парнишку в углу. Он хотел забыть стоны из комнаты матери и то, как потом оттирал полы старой тряпкой. Это лишь малая часть людей, что сейчас звали себя семьёй, находясь на одном корабле. Им нечего было терять, поэтому, когда ещё Джек Берман протягивал руку помощи этим потерянным в большом мире людям, они хватались за неё, как за спасательный круг. Все они были благодарны судьбе за то, что привела их сюда. — Эти люди, — Олли опёрся локтями на край борта, глядя на кучку смеющихся пиратов, — все они чего-то были лишены в жизни. Но они не жалеют. Теперь у них есть то, что ты сегодня назвал семьёй. Они вырвались из той ямы, получили глоток свежего воздуха. — Быть пиратом опасно, — Кими прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам: смех, плеск волн, скрип мачт. — Они не боятся? — Но и ты не побоялся остаться здесь, ведь так? — Олли щёлкнул Кими по носу, и тот обиженно поджал губы. — Эй, воркующие голубки! Идите сюда! — Ландо замахал руками, и Олли закатил глаза под смех Кими. — Договорится же, — проворчал южанин, но не смог сдержать улыбку. Он положил руку на плечо Кими, а затем поцеловал в щёку — коротко, почти стеснительно. Пираты заулюлюкали, засвистели. — Молчите все! Знаю я, что вы хотите сказать. — Что вы, капитан, — Ландо драматично приложил руку ко лбу, изображая обморок. Принц утянул Олли за собой, когда услышал знакомую мелодию — ту, что когда-то играли на Севере в день его рождения. Он вспомнил, как люди зажигали фонари на торговой площади, как из окон замка открывался вид на танцующие тени, как музыка разливалась по улицам, согревая даже в самый лютый мороз. — Олли, идём танцевать! — глаза Кими горели азартом. — Это песня с Севера! Я знаю её! Берман удивился тому, сколько силы оказалось в этом, казалось бы, хрупком теле. Принц тянул его к пирату, игравшему на волынке, и Олли не сопротивлялся — только смотрел, как Кими снимает ботинки, бросает их в сторону и начинает танцевать босыми ногами по деревянной палубе, отбивая чечётку в такт мелодии. Пираты ритмично хлопали, кто-то подпевал, и это зрелище завораживало. Кими отдавал себя танцу целиком — без остатка, без страха быть непонятым или осмеянным. Он был прекрасен. Кими вытягивал пиратов в круг одного за другим, и они шли — улыбающиеся, пьяные, счастливые. А капитан отпил горячительное из фляги Джорджа, стоя в стороне и наблюдая. — Хорош? — спросил Рассел, глядя на молодого капитана с лёгкой усмешкой. — Иди к нему. — Я не танцую, Джордж, — отмахнулся Олли, но квартирмейстер лишь толкнул его в круг, где его сразу подхватили чьи-то руки. Танец оказался лучшим лекарством от переживаний. Когда ты отдаёшь себя музыке, когда ноги сами двигаются в ритме, когда пот стекает по лицу, а лёгкие горят от нехватки воздуха — все мысли уходят. Остаётся только здесь и сейчас. Берман постепенно расслаблялся, вкладывая в каждое движение эмоции, которые душили его последние дни. Краем глаза он видел, как каштановые с белым волосы мельтешат рядом, как Кими двигается плавно, грациозно — по-принцевски, даже босиком на грязной палубе. И Олли не скрывал: он хотел бы смотреть на это вечно. А под конец он наконец нашёл северянина в своих объятиях. Кими улыбался во все тридцать два зуба, тяжело дышал, и глаза его сияли — ярче любой звезды на небе. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Олли, прижимая его крепче. — Взаимно, — выдохнул Кими и рассмеялся — звонко, счастливо, так, что у капитана защемило сердце. И в этот момент, под звёздным небом, посреди бескрайнего моря, на старом пиратском корабле, они оба поняли: что бы ни случилось дальше, они справятся. Потому что теперь у них есть друг у друга. А это — самое главное.***
Джордж стоял в стороне от всеобщего веселья, прислонившись к мачте, и наблюдал за танцующими пиратами сквозь полуприкрытые веки. Свет луны плясал на его обветренном лице, выхватывая из темноты глубокие морщины — следы прожитых лет, потерянных боёв, так и не заживших ран. В руке его дымилась трубка с вонючим табаком — дурацкая зависимость, от которой он никак не мог избавиться. Сколько раз он пытался бросить? Десять? Двадцать? Каждый раз срывался, когда напряжение становилось невыносимым. А в последние дни напряжение зашкаливало. Море было слишком спокойным. Небо — слишком ясным. Ветер — слишком ласковым. Такое затишье никогда не длится долго. Оно всегда заканчивается штормом — тем, что срывает паруса, ломает мачты и уносит жизни. Джордж прожил в море достаточно долго, чтобы знать это. Он знал также, что шторм бывает не только на воде. Бывает шторм в душе — когда прошлое настигает тебя, когда боль, которую ты так долго прятал, вырывается наружу, ломая все барьеры. Рассел выпустил клуб дыма и проводил взглядом Кими, который кружился в танце с кем-то из молодых матросов, запрокинув голову и смеясь. Северянин казался беззаботным — но Джордж уже давно научился смотреть глубже. За этим смехом, за этой тягой к жизни, за трудолюбием, с которым парень брался за любую работу, скрывалось что-то ещё. Что-то, что он тщательно прятал. Что-то, от чего даже у бывалого квартирмейстера по спине бежали мурашки. Кими был не просто сбежавшим из дома богатеньким мальчиком. Нет. Он был чем-то большим. И это «большее» рано или поздно настигнет их всех. — Всё же что-то грядёт, — пробормотал Рассел, снова затягиваясь. Дым обжёг горло, но он не закашлялся — привык. Тысячи затяжек, тысячи выкуренных трубок, тысячи бессонных ночей на посту. — И мне это чувство не нравится. — Вы не глупы, Джордж. Голос раздался прямо за спиной, и квартирмейстер отреагировал быстрее, чем успел подумать. Маленький нож, всегда спрятанный в рукаве, мгновенно оказался у горла незваной гостьи. Лезвие блеснуло в свете полной луны — тонкое, острое, не раз спасавшее ему жизнь. Женщина даже не вздрогнула. — Вы всё равно не убьёте так Духа, уважаемый, — сказала она спокойно, почти лениво. — Уберите это и выдохните. Я с благими намерениями. Джордж не убрал нож, но и не нажал. Он вгляделся в лицо незнакомки — тёмные волосы, золотые серьги, сверкнувшие в свете костра, спокойные, чуть насмешливые глаза. Что-то в ней было знакомое. Что-то неуловимо родное. Он чувствовал это кожей — так чувствуют приближение бури старые моряки. — С благими намерениями вы мостите дорогу в ад, — прорычал он, но нож всё же убрал. — Говорят, даже самые главные Мерзости были Духами с благими намерениями, пока не возомнил себя венцом этого Мира. Женщина бесцеремонно выхватила трубку из его мозолистых пальцев и сделала пару неторопливых затяжек. Дым клубился вокруг её лица, придавая ему загадочное, почти потустороннее выражение. Она не кашляла — значит, курила не впервые. Джордж нахмурился, но промолчал. — Этот юноша спасёт мир, — сказала она, кивнув в сторону Кими. — Он-то? — Джордж хмыкнул, усаживаясь на бочку. Спина заныла — старые раны давали о себе знать. — Я в этом сомневаюсь. Слишком молод. Слишком наивен. Мир таких пережёвывает и выплёвывает, даже не заметив. — А если я скажу вам, что это сбежавший принц Севера, которого сейчас так усердно ищет королевский флот? — женщина усмехнулась, выпустив струйку дыма в ночное небо. Рассел замер. Внутри всё оборвалось — холодная, липкая волна страха прошла от затылка до копчика. Он смотрел на неё, надеясь увидеть намёк на шутку. Но во взгляде незнакомки не было ни капли веселья. Только сталь. Только холодная, древняя мудрость, от которой кровь стынет в жилах. — Я надеюсь, вы шутите, — выдавил он. Голос сел, превратившись в хрип. — Нисколько. Джордж выругался сквозь зубы. Так, что даже старые матросы удивлённо обернулись. Принц. На этом корабле — принц. И этот принц, которого они кормили, поили, которому доверяли, которого полюбили как родного — он был ходячей бомбой замедленного действия. Если королевский флот найдёт их… — Сколько знают? — спросил он, понижая голос. — Капитан. Вы. Алекс. Мой сын. И Шарль — случайно, но он не проболтается. — А Кими? — Он знает, кто он. И, кажется, уже сделал выбор. — Аврора! — послышался крик Ландо. Женщина помахала рукой сыну, который как раз вышел на палубу с кружкой в руке. Ландо заметил мать, и его лицо исказилось в гримасе. Он всплеснул руками, выронив ложку, и закричал так, что несколько пиратов обернулись, а кто-то даже поперхнулся элем: — Мам, ну серьёзно?! Ты решила прописаться на корабле? Его голос эхом разнёсся по палубе. Пираты зашептались, переглядываясь. Мать Ландо? Но Ландо выглядел на восемнадцать, а этой женщине на вид было не больше тридцати пяти. Как такое возможно? Вопросов было больше, чем ответов. «Не делай такого лица, Питер,» — голос Авроры зазвучал у Ландо в голове, мягкий, но непреклонный. Он проник сквозь шум, сквозь смех, сквозь звон кружек — только для него одного. «Ты знаешь, что грядёт опасность. Мне важно приглядывать за тобой и всей этой командой». «Конечно, Амма, как же это ты не вмешаешься в людские дела», — мысленно огрызнулся Ландо, отворачиваясь. Он знал, что она слышит. Знал, что она всегда слышит. Эта связь была благословением и проклятием одновременно. «Я не виновата, что ты со своими силами, которые даже больше, чем у меня, не можешь раскрыть весь их потенциал и защитить дитя». Ландо топнул ногой — так, что Шарль, разлёгшийся на палубе как сытый кот, подскочил от неожиданности и чуть не опрокинул миску с похлёбкой. Жидкость плеснулась через край, и Леклер выругался, оттирая штаны. — Ты чего? — Алекс удивлённо посмотрел на друга, отрываясь от своей тарелки. — Ничего, — буркнул Норрис и демонстративно уселся спиной к матери, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Он с силой откусил кусок хлеба, будто это было лицо врага. Алекс ничего не понял, но переспрашивать не стал. Он перевёл взгляд на женщину, которая теперь о чём-то беседовала с Джорджем, и в голове у него не укладывалось: эта красивая, молодая на вид незнакомка — мать Ландо? Но Ландо же… старше её? Или нет? В голове шумело, и Албон решил, что сегодня он уже достаточно думал. Лучше сосредоточиться на ужине. Каша была горячей, и это было главное. Зато Шарль, который всегда отличался любопытством, заметил женскую фигуру у мачты и вытянул руку, указывая на Аврору. Глаза его расширились, как у ребёнка, увидевшего фокусника. — Эй! Смотрите, там какая-то женщина беседует с нашим Джорджем! Пираты разом обернулись. Кто-то присвистнул, кто-то заулыбался, кто-то потянулся за подзорной трубой, будто не верил своим глазам. Женщины на корабле — редкость. А женщины, которые появляются из ниоткуда посреди моря — тем более. Ландо только глубже вжал голову в плечи, делая вид, что происходящее его не касается. Он уткнулся в свою миску и принялся яростно мешать похлёбку ложкой, хотя она давно уже остыла. — Свалилась же на мою голову, — прошептал он зло и запихнул в рот очередную ложку, даже не жуя. Олли тоже заметил Аврору — и удивился не меньше остальных, хотя и вида не подал. Он только что танцевал с Кими, чувствуя себя почти счастливым — впервые за долгие годы. А теперь напряжение вернулось, сжало грудь ледяными тисками, заставило сердце биться чаще. Женщина кивнула ему, и он, отпустив северянина, направился к ней. Шёл медленно, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. — У вас такой чудесный квартирмейстер, Оливер, — Аврора рассмеялась, принимая из рук Джорджа стакан с чаем. — Чуть не прирезал меня, но меня таким не свести в могилу. — Эта женщина напугала меня, вот и приставил рефлекторно нож к шее, — буркнул Рассел, но в его голосе не было злости — скорее усталая обречённость человека, который видел слишком много. — Её не убьёшь твоим клинком, — подал голос Ландо, не оборачиваясь. — Хотя я бы посмотрел на это представление. — Откуда знаешь? — удивился кто-то из матросов, молодой парень с рыжими веснушками на лице. Ландо встал, отряхнул штаны и подошёл к матери, указывая сначала на себя, потом на неё. В его глазах горело недовольство — настоящее, давнее, накопившееся за долгие годы. Оно клокотало внутри, как лава, готовая вырваться наружу. — А вы как думаете? — Я его мать, — Аврора усмехнулась и протянула руку, чтобы погладить сына по голове. Ландо отпрыгнул, словно ошпаренный, и чуть не упал, запутавшись в канате. Кто-то засмеялся, но Норрис только сверкнул глазами — в них читалось столько боли, что смех тут же затих. — Вау, Ландо, так у тебя такая крутая мама! — Шарль приложил ладонь ко рту от удивления. Его глаза сияли, как у ребёнка, которому только что подарили щенка. Ландо ничего не ответил. Развернулся на пятках, бросил короткое «приятного аппетита» и с силой хлопнул дверью каюты, так что доски жалобно скрипнули, а с потолка посыпалась пыль. Тишина на палубе стала почти осязаемой. Аврора виновато улыбнулась, глядя вслед сыну. В её глазах мелькнуло что-то — боль? сожаление? тоска по тем временам, когда он ещё был маленьким и смотрел на неё с обожанием? — У нас с ним не очень хорошие отношения, — пояснила она. — Простите, если я испортила вам вечер. — Всё нормально! — замахали руками пираты, хотя было видно, что не всё. — Присоединяйтесь к нам! — Не могу, — женщина покачала головой, и серьги её сверкнули в свете костра. — Мне нужно кое-что обсудить с вашим капитаном. Оливер, можно тебя? — Да, конечно, — Берман нервно поправил воротник рубашки, чувствуя, как внутри поднимается тревога — липкая, холодная, как утренний туман над морем. Кими остался стоять у борта, вцепившись в деревянные перила так, что побелели костяшки. Он наблюдал, как Олли отходит с Авророй в тень, подальше от костра, подальше от чужих ушей. Разговора он не слышал — только обрывки фраз, которые уносил ветер. Но видел жесты: как капитан то и дело обеспокоенно поглядывает в его сторону, как трёт шею ладонью, словно его душит невидимый воротник. Как напрягаются плечи. Как сжимаются кулаки. Сердце северянина сжалось от дурного предчувствия. Он чувствовал это каждой клеткой — там, глубоко внутри, там, где жила та самая сила, о которой говорили Духи. Она пульсировала, билась, как зверь в клетке, требуя выхода. — Что-то случилось? — Алекс подсел рядом, протягивая Кими стакан с горячим чаем. — Ты знаешь её? — Знаю, — Кими обхватил стакан ладонями, грея замёрзшие пальцы. Чай обжигал, но он не чувствовал боли — только холод внутри. — Но о чём она решила поговорить с капитаном — не знаю. Он замолчал, чувствуя, как внутри разрастается холод. Такой же холодный, как ветра его родного Севера. Какой-то частью сознания он понимал: скоро что-то произойдёт. Что-то, что изменит всё. Что-то, к чему он не был готов, даже если готовился всю жизнь. И этот холод был предвестником — как тишина перед бурей, как затишье перед штормом. — Мне страшно, Алекс, — признался он тихо, почти шёпотом. Голос его дрожал, и он не мог с этим ничего поделать. — Я думал, что, сбежав из замка, оставлю страх позади. Но он всегда был со мной. Просто прятался. Алекс не нашёлся, что ответить. Он только положил руку на плечо друга и сжал его — крепко, по-братски, так, чтобы тот чувствовал: он не один. Что бы ни случилось, он не оставит его одного. Даже если весь мир восстанет против них. — Я рядом, — сказал он просто. — И остальные тоже. Мы — семья. А семья не бросает своих. Кими кивнул, не поднимая глаз. В горле стоял комок, который он никак не мог проглотить. А где-то в тени, под скрип мачт и тихий плеск волн, Аврора Норрис говорила Оливеру Берману то, от чего его лицо становилось всё мрачнее, а кулаки сжимались всё сильнее.
