Красные Витражи

Когда пир, казалось, уже подходил к концу, леди Гелидар, незаметно от других — что, впрочем, не укрылось от вездесущего взгляда лорда Эгрегира — подала знак вышколенным слугам, и они, поняв свою хозяйку без слов, поспешили выполнить её просьбу. Через несколько мгновений лорд понял, в чем она заключалась. Музыканты на хорах внезапно перестали играть, разговоры смолкли — и в огромном зале наступила почти полная тишина. Вперёд выступил высокий человек в темном плаще и бархатной маске на лице: в руках он держал лютню, его длинные подвижные пальцы едва слышно перебирали струны; в прорезях маски поблёскивали светло-голубые, почти прозрачные глаза — и длинные чёрные ресницы, равно как и виднеющиеся из-под шляпы с загнутыми кверху полями иссиня-чёрные, удивительно густые волосы до плеч, необычно контрастировали с ними. Каждому было ясно, что это бродячий менестрель — но было в нем нечто такое, что отличало его от остальных певцов, и это приковывало к нему все взгляды, возбуждая любопытство и заставляя строить всевозможные догадки. В отличие от своих музыкальных собратьев, которые намеренно выставляли напоказ свою пеструю одежду, всеми способами стараясь привлечь внимание требовательной публики, черноволосый менестрель, напротив, стоял перед всеми неподвижно, подобно статуе, гордо откинув голову и плотно запахнув полы своего поношенного плаща, который он носил с таким достоинством, точно это было самое роскошное сюрко во всем Тристиквэ-Рэгнум. Медленно обведя пиршественный зал и всех гостей своими прозрачными, как ледяная вода в горном источнике, глазами, менестрель остановил внимательный взгляд на царственной молодой женщине в роскошном платье красивого винного оттенка, которая сидела во главе праздничного стола, чуть небрежно откинувшись на высокую резную спинку кресла под балдахином. Лорд Эгрегир, весь вечер не спускавший ревнивых глаз со своей прекрасной соседки, заметил, как в её обычно непроницаемом лице что-то изменилось, когда на хорах появился этот странный певец с лютней. Молодой лорд, так же, как и остальные рыцари и оруженосцы, сопровождавшие его в тот злосчастный день, когда ранили лорда Дилектира, без труда узнал того самого бродячего менестреля, который посоветовал им отвезти тяжело раненного юношу за помощью в Рубрум Каструм на Контритумкор, и заодно сам попросил взять его с собой. Лорд Эгрегир тогда согласился, ибо менестрель утверждал, что хорошо знал дорогу, — а, учитывая тяжёлое состояние его брата, они не могли себе позволить блуждать по малознакомой местности, теряя драгоценные мгновения. Когда, казалось, уже умирающего лорда Дилектира удалось-таки выходить стараниями благословенного Магистра Ниавиденса, буквально вернув с того света, порывистый, но бесхитростный и благородный лорд Эгрегир всё искал случая отблагодарить менестреля за бесценный совет, осыпав его всевозможными дарами, — однако до сих пор ему никак не удавалось застать таинственного певца, точно он был неуловимым или же — что, впрочем, казалось неправдоподобным — намеренно избегал его. Между тем, люди лорда неоднократно рассказывали, что за ужином во дворце несколько раз менестрель уже исполнял перед ними свои песни — и, по их словам, такого восхитительного пения они не слышали за всю свою жизнь. Однако выходило так, что именно в эти дни лорд Эгрегир решал составить компанию своему брату, сменив почти постоянно находившегося при нём сира Этернусамирта, и, таким образом, вынужденно пропускал выступления менестреля. А в остальное время певца никогда нигде не было видно — и, занятый то Дилектиром, то охотой и дружескими турнирами на ристалище замка, то своими всё разгорающимися чувствами к леди Гелидар, молодой Синсерион постоянно забывал поинтересоваться насчёт менестреля. И вот загадочный артист, о чудесном пении которого уже говорил весь замок, стоит на хорах перед всеми, взирая на всё блестящее общество каким-то отстранённым и даже — или лорду Эгрегиру всего лишь почудилось — презрительным взглядом; высокий, хорошо сложенный, — даже его широкий, поношенный плащ не мог этого скрыть — с великолепными смоляными локонами, он казался сошедшим с какой-то старинной гравюры, украшающей запылившийся фолиант, в котором древний хронист повествует о славных днях могущества и процветания тогда ещё единого Великого Королевства Тристиквэ-Рэгнум. Встретившись взглядом с пленительными зелёными глазами леди Гелидар, что в отблесках свечей, подобно изумрудам, сверкали на её тонком бледном лице, менестрель откинул на плечи свои роскошные чёрные волосы и, продолжая пристально смотреть на леди в красном, для удобства поставил правую ногу на стоящий поблизости невысокий деревянный стул и, устроив на колене лютню, уверенной рукой взял первые аккорды. Его превосходная лютня из палисандра с пятью парами струн, овальная дека которой по центру была украшена красивой резной розеткой, очевидно была выполнена одним из прославленных мастеров прошлого. Первое же прикосновение к струнам длинных подвижных пальцев менестреля — слишком белых и холёных для простого бродячего артиста — отозвалось каким-то дивным звучанием, тут же заполнившим всё необъятное пространство залы. Раздалось красивое вступление к какой-то песне, которая никому из присутствующих, судя по всему, не была знакома. Благодаря нескольким парам струн, в мягких переборах слышалось что-то трепетное и романтичное; бархатное звучание чудесного инструмента завораживало слушателей, которым казалось, что таинственный тёмный менестрель околдовал их какой-то особой, древней магией. И было что-то невероятно интимное, и даже запретное в том, как черноволосый лютнист с прозрачными светло-голубыми глазами сжимал послушный ему инструмент — так искушённый любовник настойчиво и властно ласкает юную деву, что млеет в любовной истоме, постигая первые прелести любовной науки в жарких объятиях своего обольстителя, издавая сладострастные стоны в ответ на его умелые действия. После небольшого проигрыша, по-прежнему не отрывая загадочного взгляда от сохранявшего бесстрастное выражение лица леди Гелидар, менестрель начал петь. При первых же нотах у всех, кто сейчас, затаив дыхание, слушал этот божественный голос, сладко защемило в груди. Волшебные звуки редкого, бархатистого тембра певца оказывали на зачарованных гостей воистину магическое действие — не веря собственным ушам, лорды и леди, избалованные всевозможными артистами и певцами, переглядывались, не в силах сдержать изумлённые возгласы. Необычной силы голос менестреля, казалось, заполнил всё пространство, весь дворец — однако и тут ему было тесно, а потому он, подобно лавине, сорвавшейся с крутой вершины, мощным потоком устремился за пределы паласа и, вырвавшись из плена толстых древних стен из замшелого камня, воспарил к бесконечно высокому ночному куполу, отчего вмиг задрожали и синеглазые звезды, и бледнеющая сквозь набежавшие облака огромная круглая луна. Продолжая смотреть только на леди Гелидар, менестрель исполнял красивую мелодичную песню на языке Юга — певучий, немного томный, с долгими, протяжными гласными, этот прекрасный язык словно был создан для пения; благодаря редкому дару менестреля, в его безукоризненном исполнении он звучал невероятно живо и мгновенно рождал образы утопающего в пышной зелени и огромных душистых цветах беспечного Юга, что, кружась в вихре вечного праздника, жил своей легкомысленной, распутной жизнью, ежеминутно срывая страстные поцелуи и жаркие объятия притаившегося у подножия его мохнатых живописных гор тёплого, ласкового моря Калиденмар. И, конечно, у всех, кто хоть немного был знаком с культурой южных земель Тристиквэ-Рэгнум и их трёх «флагманов», — Луксурии, Инманситдеи и Вирент Гортума — эта чудесная мелодия вызывала ассоциации со сказочно красивым правителем Юга, Синеглазым Королём — самым прекрасным королём на свете. Чёрная бархатная маска скрывала большую часть лица менестреля, однако его чувственные полные губы оставались открытыми. Одна за другой, мелодии легко рождались на этих спелых губах, очевидно, познавших тысячи поцелуев, — мужских и женских — и неожиданно тёплый бархатистый тембр голоса приобретал серебристый оттенок, исполняя очередную нежную песню на этом ласкающем слух, изящном языке, что повествовал о прелестях первой любви и чувственных наслаждениях, которые дарят друг другу юные влюблённые. Безупречная дикция менестреля, его чарующий голос, звучащий то страстно и призывно, то мягко и глухо, точно нежная исповедь, — всё это оказывало на присутствующих какой-то невероятный эффект: они будто оказались в полной власти темноволосого волшебника с голубыми глазами, и, прикажи он им сделать что-либо по-своему желанию, разряженные дамы и господа немедленно бросятся исполнять волю этого странного человека в чёрной бархатной маске. Вот менестрель уже исполняет песню из фольклора Убэра Тэррэ — оба Синсериона, а вместе с ними их вассалы, рыцари и оруженосцы, встрепенулись, изумлённо воззрившись на певца, в устах которого каким-то невиданным образом вдруг ожили тончайшие нюансы их родного языка, которого здесь, в Каллунаполюдэсе, никто, кроме них, жителей Востока, не понимал. Откуда же этот кудесник узнал любимые и сеньорами, и простым народом, старинные песни, что каждый житель Убэра Тэррэ знает и любит с колыбели, впитывая их с молоком матери? Как вышло, что этот таинственный певец, скрывающий своё лицо за плотной маской, в совершенстве владеет их родным языком, рождённым в горах, среди цветущих долин, хвойных лесов, бурных ручьев и водопадов, и оттого имеющим особое, немного отрывистое, гортанное и, возможно, для посторонних — но уж никак не для местных жителей — несколько грубоватое звучание?! Присутствующие здесь гости из Убэра Тэррэ во все глаза смотрели на возвышающегося над всеми менестреля, чьё волшебное пение рождало в их головах милые сердцу образы родного дома, дорогих каждому горных ландшафтов; возрождая чудесные запахи и звуки, которых они были лишены за те несколько недель, что вынуждены были провести в этой далёкой, такой непохожей на их родной горный край земле — благоухающей вереском, запахами холодного моря и дождя, укутанной туманами и обдуваемой северными ветрами. Невольно их глаза, светящиеся тоской по дому, увлажнились, а по нежным щекам тронутого этим прекрасным пением Дилектира заструились слезы, которых он, казалось, даже не замечал — впрочем, от этого юноша стал выглядеть ещё свежее и прелестнее, точно едва распустившаяся роза, покрытая капельками утренней росы, чем привлёк к себе множество восхищённых взглядов. Тщательно продуманная конструкция каркаса здания позволяла достичь невероятных звуковых эффектов, обеспечивая слышимость голоса в его самых отдалённых уголках, — таким образом, каждый мог вдоволь наслаждаться божественным голосом таинственного артиста, который исполнял очередную песню, уже на общем, всем понятном языке. Гости быстро подхватили известный мотив, и вот к высоким сводам огромной залы полилось многоголосное пение жителей двух разных частей Тристиквэ-Рэгнум — таких далеких и непохожих друг на друга, которых сейчас однако, как никогда, объединяла эта чарующая музыка. Затем менестрель пропел чудесную песню на совершенно незнакомом, но очень красивом и необычно звучащем языке, который никто из гостей не смог узнать. И лишь один лорд Эгрегир заметил, что леди Гелидар, не отрываясь, смотрит на менестреля каким-то странным, затуманенным взглядом и одними губами — такими красивыми и манящими, что Эгрегир едва сдерживался, чтобы не броситься страстно целовать их — повторяет все слова песни, не пропустив ни одного куплета. Когда менестрель задумчиво перебирал струны своей лютни перед тем, как исполнить следующую мелодию, кого-то из гостей внезапно осенило: — Менестрель, так вы и есть прославленный певец Донумдейр, «Золотой Голос Тристиквэ-Рэгнум»? — и тут же, увидев тень сомнения в прозрачных голубых глазах, вопрошающий добавил: — Прошу вас, не отрицайте, я довольно пожил и побывал во всех землях Тристиквэ-Рэгнум при самых знатных дворах, и могу с уверенностью сказать, что до селе ещё не доводилось мне слышать голоса, подобного вашему, из чего я заключаю, что предположение моё верно. Певец смерил говорящего спокойным и, как показалось лорду Эгрегиру, несколько надменным взглядом: — Что ж, милорд, возможно, кое в чём вы правы: с самого детства я обладал, как говорили мои учителя, довольно неплохим голосом; с годами, благодаря упорному труду и огромному желанию, мне удалось довести моё мастерство до определённого уровня. Рад, что угодил достопочтенным леди и лордам своим скромным искусством — это самое малое, что я могу сделать, дабы отблагодарить прекрасную и великодушную леди Гелидар за то, что на время приютила меня в своём великолепном замке, — при этих словах менестрель, блеснув глазами, сделал изящный поклон в сторону леди Гелидар и улыбнулся, обнажив ровные, ослепительно белые зубы, на что она, сдержанно улыбнувшись, ответила лёгким кивком. — Что до громкого имени, которое вы мне приписываете… в Тристиквэ-Рэгнум немало выдающихся певцов и музыкантов, о которых по праву можно было бы сказать подобное. Впрочем, благодарю вас, сударь, за столь лестное сравнение. Уклончивый ответ менестреля лишь убедил присутствующих в верности высказанной одним из них догадки. А великосветские манеры музыканта, его правильная, изящная речь и утончённость только подгорели к нему интерес и без того заинтригованных гостей. Для каждого было очевидно, что менестрель — не какой-то безродный бродячий артист, а прекрасно образованный человек благородного происхождения, возможно, бастард некоего знатного сеньора. Каждому ужасно хотелось знать, откуда он родом, но певец безупречно говорил на всех языках, и по его акценту невозможно было определить, из какой части Тристиквэ-Рэгнум он родом. Кто-то, не сдержавшись, задал давно мучивший всех вопрос: — Скажите, менестрель, — Всевидящий свидетель, я отнюдь не желаю вас обидеть, а потому простите мне мое нескромное любопытство — зачем вы носите маску? Разве она вам не мешает? Вопреки ожиданиям, менестрель ничуть не смутился этим всё же довольно бестактным вопросом — напротив, ответ последовал незамедлительно: — Я нахожу ваш вопрос вполне естественным, милорд, а посему не вижу причины не удовлетворить ваше любопытство. Всё очень просто: мое лицо изуродовано, а поскольку я зарабатываю свой хлеб пением, которое, как водится, должно услаждать слух и ублажать душу, — с моей стороны было бы жестоко заставлять слушателей созерцать мой… недостаток, тем самым в значительной степени обесценивая собственное мастерство. Согласитесь, благородные господа и прелестные дамы, — певец сделал грациозный поклон в сторону публики, — тот, кто поёт о любви, не может иметь какие-либо уродства — ни душевные, ни физические, и именно поэтому я предпочитаю скрывать свои… несовершенства за маской. — И после небольшой паузы менестрель добавил своим глубоким бархатистым голосом, совершенно очаровав всех в зале — а особенно прячущих смущённые улыбки прекрасных дам: — Кроме того, всё это, — он небрежным жестом указал на маску, — открывает безграничные возможности для вашей фантазии, не так ли? Дав понять, что дальнейшие расспросы будут неуместны, менестрель, к всеобщему восторгу, провёл холёной белой рукой по струнам и принялся петь одну из популярных песен Каллунаполюдэса. Менестрель исполнял её на языке, родном для большинства присутствующих — исключение составляли лишь вынужденные «постояльцы» замка. Впрочем, после месяца, проведённого на Контритумкор среди рыцарей и прочих обитателей Рубрум Каструм, восточные гости немного научились изъясняться на местном наречии и более ли менее сносно могли понимать их речь; в целом же, общего языка было вполне достаточно для повседневного общения. Таким образом, текст исполняемой менестрелем песни, в той или иной степени иноземцам также был понятен. Это была очень красивая, печальная песня о прекрасной, но жестокой женщине с холодным сердцем, чья невиданная красота губила мужчин, и даже самые отважные воины не могли устоять перед её чарами, отдавая ей себя без остатка — и душу, и тело. И, как только красавица убеждалась, что ещё один мужчина в неё влюбился, она его тут же убивала, ибо не могла иначе — такова была её природа. Но однажды, убив очередную «жертву» — прекрасного синеглазого юношу, коварная красавица впервые в жизни начинает жалеть о содеянном: Капали слёзы. Капали Прямо на алый снег. Каркали вороны, каркали - Тихо стонал человек. Капали слёзы, капали - Юноша чуть дышал. Плакала Дева, плакала, В снег уронив кинжал. Смежились веки, глубокую Скрыв его глаз синеву, Локоны — чёрные локоны! - Прямо на белом снегу. Это была старинная песня, хорошо известная как простым, так и именитым жителям Каллунаполюдэса, но больше всего любили её исполнять музыканты на пирах, которые местная знать устраивала в своих замках. Однако сейчас, исполняемая чудесным, невероятно сильным голосом менестреля в чёрной маске — голосом, заставлявшем зеленеть от зависти любого певца, эта знакомая всем мелодия приобрела какое-то совершенно иное звучание, отчего каждый в этой огромной, роскошно обставленной, жарко натопленной зале почувствовал странную тоску, холод и одиночество. А известные большинству слова на сложном для произношения языке Каллунаполюдэса в устах менестреля зазвучали по-особенному сильно, надрывно, будто открывая некие доселе ускользающие смыслы. Каждому казалось, что певец обращается только к нему, читая в душах, как в открытой книге, — и устремлённые на менестреля глаза десятков женщин и мужчин, озаряемые трепещущим пламенем, наполнялись слезами, сверкая ярче, чем все их чудесные драгоценности. Гости были совершенного околдованы этим удивительным певцом, находясь в его власти, пока под старинными сводами звучал этот сказочный голос. По нежному лицу Дилектира текли слёзы, и поглаживающий под столом его руку и колени Этернусамирт, не сдержавшись, вытер любимому слезы тонким кружевным платком. И лишь, пожалуй, один лорд Эгрегир, ни на минуту не упускавший из вида лицо леди Гелидар, заметил, что менестрель на хорах, стоящий прямо напротив них, обращается с песней только к ней одной — и ни к кому больше. Не укрылся от рыцаря и долгий, задумчивый взгляд зеленоглазой сирены, которым леди Гелидар смотрела на певца: привычная холодность и отстранённость сейчас как будто исчезли из этих загадочных изумрудных глаз — на место им пришла грусть и даже сентиментальность. Так смотрят на того, с кем связывает что-то особенное; на того, кто способен из самых глубин души вызвать давно забытые образы и ощущения… Лорд Эгрегир подумал, что, вероятно, задушевная песня, так виртуозно исполненная бродячим артистом на родном языке леди Гелидар, пробудила в ней чувства, настолько сильные, что на сей раз привычная сдержанность несколько изменила ей. И всё же… было в том, как менестрель и хозяйка Красного замка смотрели друг на друга что-то такое… Лорд никак не мог себе этого объяснить и предпочёл продолжить любоваться изящным профилем и лебединой шеей леди Гелидар, которая в этот вечер, благодаря высоко поднятым волосам, столь соблазнительно обнажилась. А певец продолжал петь, и его глубокий бархатистый голос сейчас звучал особенно мягко и проникновенно: Капала кровь. Всё капала. Рану его зажав, Плакала Дева, плакала, К бледным устам припав. Руку убийцы прекрасную К бледным губам поднёс - И пальцы кроваво-красные Мокрыми стали от слез. Капали слёзы, капали. Снег превращался в кровь - Шутку с иными храбрыми Злую играет Любовь. Последние куплеты менестрель допевал неожиданно тихим и нежным голосом, который прерывали лишь всхлипывания дам, которые уже даже не считали нужным сдерживаться, да лёгкий шорох листвы за настежь открытыми окнами, что взъерошивал дышащий морем, лёгкий и свежий ночной ветерок. Длинные тонкие пальцы музыканта проворно скользили по струнам лютни, то ласково поглаживая их, то впиваясь в них, словно в любовном экстазе, при этом его блестящие из-под чёрной маски светло-голубые глаза смотрели лишь на одну леди Гелидар — это убедило лорда Эгрегира в том, что менестрель поет только для леди в красном, и, по неизвестной для стороннего наблюдателя причине, лишь ей одной посвящаются малейшие оттенки этого непревзойдённого серебристо-бархатного тембра: Взором уже затуманенным Он напоследок взглянул На ту, что смертельно ранила - И тут же навеки уснул. Плакала Дева — чёрствое Сердце вдруг ожило. Поздно — уж тело мертвое На белом снегу замерло… Затаив дыхание, гости слушали всем известный финал, который сейчас для каждого из них звучал свежо и ново, будто они слышали это впервые — хотя на деле знали всю песню наизусть. Менестрель закончил своё триумфальное выступление и под бурные рукоплескания вконец расчувствовавшейся публики откланялся — ещё долго ему вслед дамы — и некоторые мужчины — бросали чуть увядшие за долгий вечер прекрасные цветы: розы, лилии, нарциссы, пионы, крокусы, гортензии и многие другие. Слуги позже собрали цветы, из которых сложилось несколько прекрасных пышных букетов, и, по знаку хозяйки, отнесли их в отведённые менестрелю покои, о которых, кроме них и, разумеется, самой леди Гелидар, никто даже не догадывался.

~~~

Пышная трапеза подошла к концу, и блестящее во всех смыслах общество, предварительно вымыв руки в принесённых слугами серебряных тазиках, поднялось из-за стола. Гости разбрелись кто куда, разделившись на группы. Вокруг леди Гелидар, раздающей гостям небольшие, традиционные для подобных приёмов подарки, образовался большой круг. Впрочем, несмотря на небольшой размер, все подарки: пояса, застежки, серьги и прочие очаровательные безделушки — были подобраны с большим вкусом, богато украшены и отличались особым изяществом, а потому каждому непременно хотелось получить что-нибудь из рук самой прекрасной хозяйки замка на память об удивительном торжестве. Снаружи дул довольно прохладный ветер; было уже поздно — но, невзирая на это, раззадоренная выпитыми напитками молодежь с гомоном и смехом выбежала порезвиться на свежий воздух; юноши и девушки принялись водить хороводы, сопровождая все действия громким веселым пением. В уже чисто убранном расторопными слугами конце пиршественной залы собрались любители игры в шашки, кости и шахматы. Некоторые переходили от одной группы к другой, стремясь вкусить все удовольствия сразу; гостям продолжали подносить напитки, лёгкие закуски и сладости; яркое пламя вовсю полыхало в огромном очаге, уютно потрескивали дрова. Приятные запахи воска, фруктов, цветов и трав, смешавшись с доносившихся из распахнутых окон свежими, мускусными ароматами влажной земли и опавших листьев, создавали в старинном замке какую-то неповторимую атмосферу осеннего вечера. Каждый старался в мельчайших подробностях запомнить этот грандиозный пир в честь сезона охоты, что устроила в своём Красном замке восхитительно красивая и загадочная леди Гелидар. Время во дворце Рубрум Каструм пролетело незаметно. Поставленные на высокие канделябры толстые восковые свечи почти догорели, и от них к высоким арочным сводам повсюду змеились тоненькие струйки дыма. Сенешаль леди Гелидар вместе с несколькими избранными рыцарями ещё долго провожали покидающих замок гостей до их коней, по традиции осушив вместе с ними последний кубок и пожелав счастливого пути. Некоторые из гостей, прибывшие из наиболее отдалённых частей Каллунаполюдэса, остались заночевать в гостеприимном замке, где для них заблаговременно были приготовлены хорошо натопленные, благоухающие травами покои, в которых было всё самое необходимое, чтобы уставшие после обильных возлияний и разнообразных впечатлений гости могли вдоволь отдохнуть и выспаться на славу. Как только проводили последних, покидающих Красный замок гостей, загремели толстые массивные цепи — и тяжелый мост медленно поднялся, надёжно укрыв собой высокие, обитые железом ворота. Бряцая оружием и негромко переговариваясь, караульные обошли стену. После того, как прозвучали сигнальные трубы, уставший замок — уже, пожалуй, слишком старый для подобных шумных, легкомысленных увеселений — погрузился в глубокий сон.