Красные Витражи

Сознание медленно возвращалось к лорду Эгрегиру. Он не сразу понял, где находится, перед глазами стояла пелена; он ещё плохо различал предметы, но, как только его затуманенный взгляд упёрся в каменный свод, и он ощутил прикосновение колючего песка к своей коже, в голове его прояснилось, и лорд вспомнил всё. Перед мысленным взором во всех подробностях проносились картины того, что только что произошло между ним и леди Гелидар. Всё, что он делал, всё, что говорил с того момента, как на руках внёс леди Гелидар в грот, коварная память услужливо являла ему во всех шокирующих подробностях. Он лежал в тупом оцепенении, от ужаса не смея даже пошевелиться. Ему казалось, что содеянное им уже ничем не исправить, ибо никаких жертв не будет достаточно, чтобы стереть из памяти образ отвратительного монстра, мерзкого чудовища, в которое он, порывистый и легко впадающий в гнев, но отходчивый и добродушный, благородный рыцарь, честь и гордость Дома Синсерионов — одного из лучших в Убэра Тэррэ, превратился под отравленными какой-то древней тёмной магией сводами базальтового грота в сокрытой туманами бухте где-то на таинственном чёрном пляже. Судорожно сглотнув, лорд с трудом повернул раскалывающуюся от тупой ноющей боли голову и увидел Эмеральду. Она лежала поверх его постланного на песок плаща, изящно вытянувшись на нём всем телом; глаза её были прикрыты, длинные чёрные ресницы почти доставали до бледных щёк; она лежала неподвижно, и сперва Эгрегир даже не услышал её дыхания. Лорд испугался, что он мог убить её, и от этой мысли всё в нём похолодело. Чтобы проверить страшную догадку, с бешено колотящимся сердцем он осторожно протянул к Эмеральде руку — но тут же отдёрнул её, когда она открыла глаза и устремила на него спокойный изумрудный взгляд. Лорд силился что-то сказать, — хоть что-то, он чувствовал, что должен — но этот колдовской взгляд словно из глубины веков, вновь ставший холодным и непроницаемым, заворожил его, он будто онемел и не мог вымолвить ни слова. Некоторое время она просто смотрела на него; молчание прерывали лишь надрывные крики чаек, больше напоминавшие злобный хохот каких-то мерзких существ, беспощадно издевавшихся над Эгрегиром, ещё больше усиливая его внутреннюю агонию. Волны тихо плескались о берег залива, дуновение ветра почти не доносилось — солнце, должно быть, уже находилось в зените и дарило Каллунаполюдэсу последнее, самое жаркое и ласковое тепло идущих на убыль лиричных осенних дней, и даже укрытая от остального мира извечным туманом уединённая бухточка, видимо, умудрилась получить свою порцию осенней нежности. В гроте уже было не так прохладно, однако их влажным, блестевшим от пота телам, ничем не прикрытым, сейчас становилось всё холоднее. Лорду хотелось укрыть Эмеральду свободной полой своего обширного плаща, но он не смел, понимая, что после всего того, что он сотворил с ней, подобное проявление заботы будет более чем неуместно. Эмеральда медленно отвернулась от него и теперь лежала, бездумно глядя вверх, туда, где над ними нависали неровные каменные своды, очевидно, такие же древние, как и все окружающие бухту базальтовые образования. Не в силах отвести от неё глаз, Эгрегир продолжал смотреть, невольно скользя взглядом по её обнаженному телу, и чем больше ему открывалось, тем больше он ужасался. Её прекрасные спелые губы сейчас сильно припухли, от его яростных укусов — его, Эгрегира, укусов! — местами на них запеклась кровь; лорд вспомнил, как остервенело вгрызался в эти нежные уста, неистово терзая их, — перед глазами у него пошли круги и к горлу подступил ком. Дальнейший осмотр был ещё менее утешителен: мраморно-белая шея была обезображена кровоподтёками и синяками, на бархатистой коже виднелись следы от его пальцев и зубов; множество безобразных отметин также расцвело на шелковистой коже груди, живота, бёдер; следы на запястьях и ободранные о песок и камень ладони также были красноречивее любых слов. Вспоминая, с каким исступлением овладевал он Эмеральдой, почти вплотную прижав её спиной к бугрящейся неровными шершавыми выступами каменной стене грота, и как затем, уже на земле, остервенело вбиваясь в её плоть, в буйном экстазе разрывал атласную кожу ногтями, Эгрегир даже боялся представить, во что теперь превратилась её восхитительная спина. Будто прочитав его мысли, Эмеральда облокотилась на локоть и села к нему спиной, которую покрывали длинные, спутанные, все в чёрном песке, тёмные волосы. Поддавшись порыву, лорд тоже приподнялся и осторожно убрал густую массу волос ей за плечи. Он застыл в ожидании, но Эмеральда оставалась неподвижной. С замиранием Эгрегир перевёл взгляд вниз — внутри у него всё перевернулось; дивно красивая спина, о которой он столько раз грезил во сне, сейчас представляла собой жуткое зрелище: нежную плоть словно исполосовали когти ужасной твари, которая кусала, царапала, щипала, избивала её, преследуя одну лишь безумную цель, — изуродовать и осквернить прекрасное. Как заклинание, лорд твердил про себя, что отныне никогда более не посмеет он прикоснуться ни к одной женщине, сам себя наказав за то, что проснувшийся в нём монстр сотворил с той, которой он был стольким обязан. Покачиваясь, не помня себя, лорд Эгрегир поднялся на ноги и, пробормотав куда-то в затылок сидящей, как мраморное изваяние, Эмеральды что-то насчёт её брошенного на берегу платья, как был, нагишом, нетвёрдыми шагами вышел из грота. К тому времени ветер опять сменил направление, и на бухточку внезапно обрушились довольно сильные порывы морского ветра — с наслаждением лорд подставлял им своё влажное от пота тело; невдалеке он увидел бордовое платье Эмеральды — ветер колыхал его, и издалека всё ещё затуманенному взгляду лорда почудилось, что это вовсе не платье, а растекшаяся по чёрному песку огромная лужа крови. Он крепко зажмурился, чтобы картинка приобрела более ясные очертания и направился туда, где лежала одежда. Бережно, будто то было живое существо, лорд поднял роскошное, усыпанное драгоценными камнями платье, лежащую рядом тонкую расшитую шёлковую тунику цвета слоновой кости и изящные кожаные туфли. На обратном пути Эгрегир бросил беглый взгляд на мирно пасущихся Верусэквуса и Луксинокту. «Вот уж кого сейчас точно не мучают угрызения совести, так это их», — с завистью подумал он. Поворачивая к гроту, он невольно замедлил шаги, будто ноги вдруг налились свинцом, — Всевидящий свидетель, чего бы он только не отдал, чтобы забыть весь этот кошмар, как страшный сон, чего бы ни сделал, лишь бы только не видеть безобразные отметины на этом совершенном теле, которые появились по его — его! — вине. Эмеральда, которая в отсутствие лорда успела облачиться в его плащ и теперь, плотно закутавшись в него, стояла у широкого входа в грот, прислонившись к одной из тёмных прохладных граней. Она смотрела куда-то вдаль — туда, где за заливом привычно бушевало Грисенмар, и сначала даже не заметила подошедшего Эгрегира, который встал на почтительном расстоянии, безотчётно прижимая к себе её пропивавшиеся запахом моря и тумана одежды. Эмеральда перевела на него взгляд, в котором он пытался прочитать хоть что-то, — что угодно, что могло бы помочь ему понять, как действовать дальше, — но тщетно: он видел не глаза, а два холодных зелёных драгоценных камня, за которыми была вечность, и не было ему там места. Эмеральда начала осторожно снимать с себя плащ: было видно, что каждое движение причиняет ей боль, — бархатное одеяние тяжело осело у её испещрённых кровавыми ссадинами и царапинами ног, на отливающие синевой колени было невозможно смотреть. — Помогите мне одеться, милорд, — сказала она ровным голосом, в котором звучали властные нотки. Эгрегир, который сейчас имел самый жалкий вид, робко подошёл к ней; отложив в сторону платье, он взял нижнюю тунику и принялся помогать Эмеральде: случайно сделав резкое движение головой, она невольно охнула, инстинктивно положив руку на шею. Угодливая память тут же нарисовала лорду всё то, что во время недавнего безумия в гроте он вытворял с её роскошными волосами: нещадно тянул, наматывал на руку, чуть не вырывая их прямо с корнем. Со всей осторожностью помогая Эмеральде облачиться в тонкую, искусно расшитую шёлковую тунику, лорд случайно задел её грудь — и вдруг, к своему ужасу, ощутил, как знакомое тепло — верный предвестник желания — обдало его, собираясь где-то внизу живота. Лёгкая ткань красиво струилась по соблазнительным изгибам её тела, скрывая ужасные последствия его временного безумия, и на миг Эгрегиру показалось, что ничего такого вовсе и не происходило в действительности, а было лишь его очередной чувственной фантазией об Эмеральде. Несмотря на данный им зарок, лорд почувствовал новый прилив желания — и после того, как он познал эту восхитительную плоть, желание это грозило стать сильнее, гораздо сильнее, чем раньше. Встретившись глазами с Эмеральдой, лорд покраснел до корней волос: недавние события так сильно подействовали на него, что до сих пор, он двигался, будто во сне, и, переведя взгляд на свою одежду, небрежно брошенную на песчаный пол грота, лишь теперь осознал, что до сих пор оставался обнажённым. Глаза Эмеральды скользнули к его бёдрам — ретироваться было уже поздно, и он просто стоял перед ней как на ладони, сгорая от стыда за слабость собственной плоти, которая даже после всего, что было, не могла устоять перед соблазнительными прелестями Эмеральды. Усмехнувшись уголками губ, она сделала шаг к нему и положила ладонь на его широкую, резко вздымающуюся и опускающуюся грудь, туда, где часто и гулко стучало сердце. Не отнимая руки, она тихо сказала: — Полно, милорд, не стоит так мучаться, на вас больно смотреть. Эгрегир вздрогнул, накрыл рукой изящную белую руку на своей груди — она была холодной, а тонкая кожа — полупрозрачной, с просвечивающими бледными венами; лорд осторожно взял её и перевернул ладонью кверху — нежную кожу местами разрезали глубокие ссадины, у основания большого пальца, ближе к запястью, кожа была сильно ободрана, на ней запеклись капельки крови. Не в силах видеть это, лорд покаянно рухнул на колени и принялся покрывать благоговейными поцелуями ладонь и всю тонкую руку, там, куда доставали его сухие горячие губы. Его мощные плечи сотрясали рыдания, и Эмеральда чувствовала, как слезы орошают её руку, за которую он, словно малое дитя, беспомощно цеплялся. Задумчиво смотрела она на этого поверженного титана, распростертого у её ног: прекрасный в своей наготе, с великолепно развитым телом, под гладкими стальными мышцами которого таилась невероятная сила, сейчас он напоминал дикого хищного зверя, укрощенного ею, готового покорно есть у неё с руки. Эмеральда нежно взяла его за подбородок, заставив посмотреть на неё: красивое мужественное лицо лорда было влажным от слёз, он с трудом заставил себя поднять на неё посветлевшие серые глаза. Срывающимся, хриплым голосом он сказал: — Это вам больно, миледи… Всевидящий, что я наделал! Как посмел я осквернить вас — Вас, которая столько сделала для моего бедного брата… была так добра ко всем нам! Я стольким обязан вам… Я не знаю, что сподвигло меня на все те ужасные вещи, которые я говорил вам… делал с вами… Увидев вас сегодня утром в воде, обнажённой, я потерял голову… а затем, прикоснувшись к вашему восхитительному телу, вдохнув его неповторимый запах, в этом проклятом гроте я вдруг превратился в настоящее чудовище… Я никогда не встречал такой женщины, как вы… за всю свою жизнь… До этого дня я так желал вас, так сильно желал вас, моя драгоценная Эмеральда, что, когда вы наконец оказались в моих руках, этими самыми руками, которые только и умеют что рубить врагов, да держать кубок с вином, я — страшно подумать! — чуть было не убил вас. Я — чудовище, неотесанный мужлан; вы были правы в своём презрении ко мне. Знаю, мне нет прощения. Вы имеете полное право прогнать меня, и, как только мы вернёмся, я со своими людьми… и Дилектиром не медля покину ваш замок. О, это будет заслуженным, и самым страшным моим наказанием, ибо отныне для меня нет ничего ужаснее, чем жить вдали от вас. Не видеть вас… не слышать ваш голос… Моё сердце разбито, миледи. В ответ она грациозно покачала головой: — О, милорд, перестаньте убиваться, вам это совершенно не к лицу. Вы — доблестный рыцарь, могучий воин, обративший в бегство полчища врагов вашей земли, непобедимый на поле брани. Что ж, временами в вас просыпается хищник — ведь недаром же у нас прозвали вас «горным львом». И порой — как сегодня — этот хищник даёт о себе знать особенно… явно. Вам просто нужно научиться усмирять его, запаситесь терпением, и со временем он не будет доставлять вам особых неприятностей, — и затем, немного помедлив, Эмеральда промолвила своим чарующим грудным голосом, от звука которого по обнаженному телу Эгрегира пошли мурашки: — И отчего вы решили, что это было ужасно? Не считая некоторых досадных последствий, ваш… способ достижения удовольствия показался мне… весьма изобретательным, и в некотором роде — вы не могли этого не почувствовать — даже позволил познать новые… интересные ощущения. — Но я почти изнасиловал вас! Посмотрите, что я с вами сделал! — исступлённо прокричал лорд, и, обхватив руками её ноги под лёгким шёлком, уткнулся пылающим лбом в её стройные колени. Эмеральда нежно провела рукой по его спутавшейся, непокорной золотой гриве и, обворожительно улыбнувшись ему, промолвила: — Не беспокойтесь за моё тело: таинственные мази и бальзамы достопочтенного Магистра Ниавиденса творят чудеса — вам ли не знать это, после того, как этот кудесник исцелил вашего брата, когда казалось, что надежды уже вовсе нет. А мои царапины не идут ни в какое сравнение с тем, в каком ужасном состоянии находился Дилектир, — я быстро восстановлюсь. За душу мою тем более не волнуйтесь, — затем Эмеральда наклонилась к нему и, запечатлев на его челе целомудренный поцелуй, с лёгким смешком тихо сказала: — О, да, милорд, сегодня вы были весьма… порывисты, — а затем чувственно поцеловала его в приоткрытые губы, прошептав: — Прошу вас, в следующий раз будьте нежнее. Эгрегир вскинул голову, ошарашено посмотрев на неё, и, встретившись с томным изумрудным взглядом, залился краской. Эмеральда же с каким-то странным блеском в глазах добавила: — Нет, милорд, ваше сердце не разбито. Вы не знаете, как разбиваются сердца. И я искренне надеюсь, что никогда не узнаете. Лорд Эгрегир не вполне понял смысла этих слов и, находясь под впечатлением от пережитого потрясения, не придал им особого значения. Сейчас самым важным для него было то, что, вопреки всем опасениям, леди Гелидар не прогоняла его и, более того, каким-то невероятным образом даже не сердилась на него, оправдывая его непростительное поведение временным помутнением рассудка. Для несчастного лорда, который мысленно уже чуть было не подался в монахи, вновь забрезжила надежда, а светлый образ леди Гелидар в душе его и подавно вознёсся до небес.

~~~

После их возвращения с чёрного пляжа прошло несколько дней. В тот день им обоим удалось не привлечь к себе ненужного внимания — прежде всего, благодаря тому, что в разгар осенней охоты большинство представителей знатных Домов Каллунаполюдэса, лорды и леди, вместе со своими вассалами с головой погрузились в любимое развлечение и целыми днями пропадали в густых лесах, в окружении своры гончих с азартом травя кабанов, оленей и прочую, более мелкую дичь, и громкие звуки их рогов от восхода до заката оглашали окрестности. Таким образом, когда лорд Эгрегир и леди Гелидар вернулись с залива, бóльшая часть рыцарей замка с их оруженосцами, равно как и люди лорда, были на очередной охоте, и их видели разве что некоторые слуги, которые были так хорошо вышколены, что даже под страхом смертной казни никому бы ничего не сказали. В последующие дни лорд также принимал участие в охоте: неутомимый, бесстрашный, ловкий, обладающий недюжинной силой, он мгновенно снискал среди местной знати почёт и восхищение; каждый желал сойтись с ним поближе, он получил множество приглашений на предстоящие пиры во все крупные замки Каллунаполюдэса, и с каждым новым, добытым им трофеем популярность лорда возрастала. По нему вздыхало множество женщин, в том числе и замужних, но отныне его сердце навеки было отдано лишь одной — и её среди них не было. Леди Гелидар действительно не принимала участия ни в охоте, ни в неизменно сопутствующей ей череде бесконечных пиров, что по очереди устраивали все знатные Дома Каллунаполюдэса, — и это вызывало немалое удивление у лорда Эгрегира, который не понимал, по какой причине одна из самых знатных дам Северо-Запада отказывает себе в столь популярном увеселении и вместо этого предпочитает неспешные прогулки по аллеям пожелтевшего парка в полном одиночестве или — реже, в компании Магистра Ниавиденса, с которым они часами беседовали, один Квод-Ар Канумонд ведает о чëм, и ещё подолгу сидеть на мраморной полукруглой скамье в обвитой увядшими гирляндами роз перголе в своём любимом старом саду, потягивая терпкое вино из длинного кубка, уютно укутавшись в меха и красный бархат и размышляя о недоступных его, Эгрегира, пониманию вещах. Однако если бы лорд был из этих краёв, он бы ничуть не удивлялся тому, что прекрасная владелица Красного замка не украшает своим присутствием шумные мероприятия сезона охоты, проводя все дни в добровольном затворничестве, — ибо каждому местному жителю было известно, что леди Гелидар никогда не участвует в охоте, позволяя своим людям охотиться в её владениях без неё, так что никто и не ожидал её появления на охоте, как бы им ни хотелось видеть эту красавицу среди прочей знати. Никому доподлинно не была известна причина подобного нежелания охотиться: леди Гелидар слыла одной из лучших наездниц Каллунаполюдэса и, по слухам, в совершенстве владела многими видами оружия, так что дело было вовсе не в отсутствии необходимых для охоты навыков. Это была очередная загадка, которую никому не дано было разгадать, и это, безусловно, делало таинственный образ леди Гелидар ещё более загадочным и притягательным. Лорд Эгрегир в этот период испытывал самые противоречивые чувства. После того, что произошло в гроте на чёрном пляже, все его мысли занимала лишь леди Гелидар; лишь о ней одной он грезил тёмными осенними ночами, одиноко ворочаясь в своей огромной кровати под высоким парчовым балдахином. Лорд никак не мог забыть её спелых податливых губ, с которых срывались сладострастные стоны, её белую аппетитную грудь, напрягающуюся под его требовательными пальцами, её бархатистые соблазнительные бёдра и тонкие ноги, — о, такие невозможно красивые ножки! — которыми Эмеральда крепко обвивала его талию. Как наяву, он опять видел её обворожительные зеленые глаза, что опаляли его изумрудным пламенем страсти, когда он брал её почти силой, там, в гроте, — многообещающий, порочный, влекущий взгляд этих колдовских глаз преследовал бедного лорда, куда бы он нашёл, где бы ни находился. С одной стороны, он жаждал встречи с Эмеральдой, с другой же — страшился этого, ибо, стоило ему почувствовать волшебный аромат её атласной кожи и тёмных шёлковых волос, узреть взмах её длинных густых ресниц и грациозные движения, как он начинал терять контроль над собой, словно его разум, тело и душа больше ему не принадлежали, и чем дольше он её не видел, тем сложнее было ему сдерживать себя при встрече с ней. В последнее время они встречались довольно редко: в лоне своего старинного каменного дворца, под защитой его головокружительно высоких стрельчатых сводов, обольстительная, распутно выгибающаяся в его жарких объятиях, ненасытная и жадная до ласк Эмеральда вновь стала холодной и неприступной леди Гелидар, недостижимой, как самая далекая звезда, надёжно задрапировавшая свои тело и душу роскошными шелками и бархатом всех оттенков красного. Лорд Эгрегир неизменно терялся в её присутствии, не знал, как себя вести, куда деть свои огромные руки, жаждущие заключить её хрупкое белое тело в объятия, свои глаза, бесстыдно раздевающие её всякий раз, когда она оказывалась рядом, свои ненасытные губы, предательски тянущиеся за поцелуем к её чувственным сладким устам, — да что там, он не знал куда деть самого себя, ибо всё его существо тянулось к ней, жило ей и дышало лишь ей одной. Лорд понял, что влюбился, влюбился впервые в своей жизни. Сначала ему непросто было принять это: всю жизнь, сколько себя помнил, Эгрегир считал себя этаким одиноким волком, бесстрашным рыцарем, искателем приключений, сердце которого, как он любил хвастливо говорить снисходительно слушающему его Дилектиру, «надёжно заковано в превосходную броню». Он чрезвычайно гордился своей независимостью перед приятелями — сыновьями других лордов и рыцарями Убэра Тэррэ, каждый из которых либо ещё только умирал от любви к прекрасной даме, либо уже пережил настоящую любовную драму в прошлом, что наделяло «пострадавшего» печатью вечной скорби на челе и позволяло временами портить развесёлое застолье неожиданными цитатами из сентиментальных любовных поэм и куплетами из печальных песен о несчастной любви. Кроме того, многие его товарищи либо были обручены (что говорить, даже у Дилектира была наречённая невеста!), либо уже обзавелись жёнами — хорошенькими круглолицыми девушками с широко распахнутыми голубыми глазами — и ходили гордо выпятив грудь, словно это было так же важно и значительно, как победа над неприятелем в неравном бою. Эгрегир, для которого друзья, и особенно боевые товарищи, значили очень много, втайне презирал их за подобную слабость, ибо, хоть он и умел быть галантным с дамами, и вообще пользовался у слабого пола большой симпатией, среди того, что он ценил, женщина сама по себе стояла у него далеко не на первом месте. Недолгое знакомство с леди Гелидар перевернуло с ног на голову всё, во что он безоговорочно верил годами, — и это явилось для него сильнейшим потрясением. Бывало, участвуя в дружеских турнирах и поединках на ристалище Рубрум Каструм и ещё издали заметив, как леди Гелидар, любившая порой понаблюдать за тренировками рыцарей и оруженосцев, приближается к площадке верхом на чёрной, как ночь, Луксинокте в развевающемся на ветру багрово-красном плаще поверх бордового или алого платья с разметавшимися по плечам длинными тёмными локонами, лорд Эгрегир тут же терял бдительность, становясь невнимательным и пропуская удары условного неприятеля, чем вызывал немалое удивление товарищей, которые обычно не могли одолеть сильного и ловкого, неутомимого «горного льва». Натянув поводья на некотором расстоянии от огороженной площадки для поединков, поприветствовав мужчин грациозным жестом, леди Гелидар некоторое время, не спешиваясь, наблюдала за разворачивающимися действиями: турнирами, поединками, отработкой ударов. Её появление всегда вносило большое оживление, каждый стремился по возможности подойти к ней и поприветствовать лично, сказав какой-то особенный комплимент этой обворожительной красавице; иные даже умудрялись заблаговременно запастись букетиками цветов или самых красивых листьев и смущенно вручали их леди Гелидар, которая благосклонно улыбалась им, посылая в ответ воздушные поцелуи. В такие моменты лорду Эгрегиру приходилось особенно тяжело: он умирал от ревности и от любви одновременно, готовый в любой момент пронзить копьём каждого, кому леди Гелидар случалось высказать особую симпатию. Он не узнавал и боялся сам себя, каждый день без любимой давался ему всё сложнее. Дилектир, который быстро шёл на поправку, уже окреп достаточно, чтобы передвигаться на небольшие расстояния при помощи деревянных подпорок — особого изобретения доктора Ниавиденса, которые были очень удобными и давали младшему Синсериону при желании возможность выходить за пределы своих покоев — пусть и роскошных, но почти за два месяца уже порядком ему опостылевших — и путешествовать вдоль длинной галереи, проходящей по всей части второго этажа в этом крыле дворца. Как правило, в «прогулках» Дилектира его непременно кто-то сопровождал: обычно это был либо лорд Эгрегир, либо сир Этернусамирт, реже — леди Гелидар, доктор Ниавиденс или кто-то из оставшихся в Красном замке рыцарей Монтеканвалиса. Случалось, лорд Эгрегир и леди Гелидар не сговариваясь навещали Дилектира в одно и то же время, и тогда лорд совершенно терялся, не зная куда себя девать: он то оставался до неприличия угрюмым и молчаливым, бросая на леди Гелидар странные взгляды из-под насупленных бровей, то, напротив, громко и много разговаривал, отчаянно жестикулируя, чем немало удивлял и, откровенно говоря, даже утомлял мечтательного и немногословного младшего брата. Леди Гелидар, напротив, неизменно оставалась ровной, чуть отстраненной, с непроницаемым выражением лица, которое озарял холодный свет прекрасных изумрудных глаз. В такие мгновения на бедного лорда, совершенно не привыкшего испытывать столь сложные чувства, невозможно было смотреть без жалости; он ни с кем не мог поделиться своими переживаниями — ибо хуже, чем его любовная горячка, для гордого лорда Эгрегира были только насмешки его товарищей, а он не сомневался, что уж они-то — пусть и по-дружески — не преминут поддеть его, так как всем была известна его бравада насчёт того, как надёжно его храброе сердце защищено от любви. Лорд предпочел бы умереть, нежели допустить, чтоб его самолюбие было задето, и уж тем более не желал он открыться Дилектиру — почему-то меньше всего лорд хотел видеть лукавые огоньки в ясных серых глазах своего младшего брата, который, кстати сказать, был гораздо мудрее его самого. Именно по этой причине лорд Эгрегир с головой окунулся в мероприятия, сопутствующие сезону охоты, не пропуская ни одного пира и проявляя во время самой охоты небывалые смелость и удаль, порой граничащие с безрассудством, вызывая всеобщее обожание и восхищение.