Красные Витражи

Было раннее осеннее утро. Близилась третья декада осени, в прохладном звенящем воздухе чувствовалось дыхание вечноизменчивых туманов, холодного моря и усыпанной грибами и ягодами, опавшими листьями и хвоей сырой земли. Солнце слабо светило сквозь лёгкое колеблющееся марево, которое, постепенно рассеиваясь, обнажало бледное небо, на котором медленно плыла вереница серебристых облаков. Пожухлая трава на всё ещё цветущих вересковых полях блестела капельками росы. Задумчивый ветер далеко разносил опадающую листву из поредевших лесов. Всё вокруг было пронизано какой-то необъяснимой осенней печалью, словно невидимый музыкант неустанно перебирал струны лютни, наигрывая неизъяснимо прекрасную и грустную мелодию, и даже пение птиц и крики чаек смолкли, чтобы дивная музыка осени заполняла собой весь мир, проникая в сердце каждого, кто мог слышать её. Несмотря на лирическое настроение, в которое бархатная осень погружала Каллунаполюдэс, этим утром в Рубрум Каструм, как и в большинстве замков этого края, было людно и шумно. Сегодня должна была состояться масштабная охота — и даже те, кто по каким-то причинам остались в стороне от предыдущих дней сезона, на сей раз непременно намеревались принять участие в охоте, после которой всё блестящее общество было приглашено на праздничный пир в замок одного из самых знатных и богатых сеньоров Каллунаполюдэса, славящегося своим хлебосольством и невиданными зрелищами, коими он обычно развлекал своих гостей. Все находились в радостном возбуждении, предвкушая самое приятное времяпровождение вплоть до рассвета. У опущенного по такому случаю подъёмного моста у ворот Красного замка толпились люди: собравшиеся на охоту рыцари и оруженосцы, конюхи, псари, провожающие и просто зеваки; повсюду слышался заливистый лай собак и ржание осёдланных, нетерпеливо переступающих лошадей. В ожидании люди балагурили, перекидывались шутками и громко смеялись. Все давно были готовы к охоте: у каждого через плечо была перекинута перевязь с рогом из слоновой кости, за широким кожаным поясом виднелись нож и прочие необходимые атрибуты; у седел были заткнуты кинжалы и ножы для снимания шкур с убитых животных и потрошения, а также дротики для оленей и луки для охоты за мелкой дичью. Когда все увидели скачущего по направлению к воротам со стороны дворца лорда Эгрегира, — которого, оказывается, только и ждали — его встретили радостными возгласами. В свою очередь, лорд, чья внушительная фигура на мгновение, казалось, заслонила горизонт, приблизившись, натянул поводья, громогласно поприветствовав собравшихся. Верхом на белоснежном красавце Верусэквусе, облачённый в красивый охотничий кафтан и бриджи, которые выигрышно облегали его сильные мускулистые ноги, лорд выглядел весьма живописно; небольшая шапочка с пером поверх густых золотых волос очень ему шла, подчеркивая глубокий серый цвет его глаз. Как и всегда, при появлении «горного льва» все оживились, им не терпелось поскорее вскочить в седло и помчаться туда, где было назначено место сбора участников сегодняшней охоты. Зычный звук густого, низкого голоса перекрывал все прочие голоса — лорд Эгрегир отпускал шутки направо и налево, заразительно смеялся, однако если бы кто-то посмотрел на него более пристальным взглядом, не отвлекаясь мыслями о предстоящей охоте, то сразу бы заметил, что лорд был непривычно рассеян и мысли его явно витали где-то далеко. Накануне лорд передал через пажа, что немного задержится, поскольку перед тем как покинуть замок до самого вечера, ему необходимо отдать кое-какие распоряжение — якобы, это так важно, что не терпит отлагательств. В действительности же причина задержки молодого лорда была совершенно иного характера. Лорд искал одну вещь, и всё никак не мог найти — из-за этого он даже чуть было не отказался от мысли ехать на охоту. Лорд Эгрегир искал перстень с изумрудом, принадлежавший его матери, который в своё время ей подарил его отец, лорд Синсерион, в качестве обручального кольца. По традиции Дома Синсерионов старший сын, в свою очередь получивший перстень от матери, преподносил его своей избраннице, будущей жене — таким образом, перстень всегда оставался в семье. Мать Эгрегира подарила ему эту драгоценность незадолго до смерти — он тогда был подростком, по сути, ещё ребёнком, однако принял этот дар со всей серьёзностью, как настоящий мужчина, пообещав, что оденет его на палец лишь самой достойной из женщин. С тех пор лорд Эгрегир всегда носил перстень на груди, продев его в толстую золотую цепь красивого плетения: он напоминал ему об усопшей матери, которую лорд нежно любил, а, кроме того, молодой человек считал фамильную реликвию своим оберегом, что защищает от всякой напасти, и почти никогда его не снимал. Тогда, после большого пира у леди Гелидар, лорд сильно перебрал с крепкими напитками; как только он с парой рыцарей помог доставить Дилектира в его покои, поручив брата дальнейшим заботам сира Этернусамирта, — чему последний был несказанно рад и, судя по раздававшимся из спальни юноши звукам, усердно «заботился» о нём всю ночь напролёт — Эгрегир, который к тому времени уже едва держался на ногах от выпитого, кое-как добрался до своей спальни и, с трудом стащив с себя одежду, завалился спать. Несмотря ни на что, из-за мыслей о леди Гелидар, выспаться ему тогда так и не удалось, и, когда на рассвете он решил отправиться верхом до чёрного пляжа, первым делом привычным жестом лорд протянул руку к груди — однако, нащупав цепь, но не обнаружив на ней перстня, немало удивился. Должно быть, он снял его уже ночью и куда-то положил, а теперь никак не мог вспомнить, куда именно. И вот после долгих поисков уже совсем было отчаявшийся лорд наконец обнаружил перстень под массивной кроватью, в самом дальнем углу, — должно быть, он туда закатился, когда лорд зачем-то снимал его с цепочки. Лорд ума не мог приложить, для чего ему тогда понадобилось делать это, но, будучи в определённых случаях весьма суеверным, он был твёрдо убеждён, что если бы в день, когда он столкнулся в бухте на чёрном пляже с леди Гелидар, перстень был на нём, им бы ни за что не овладело то безумие в гроте, которое лорд Эгрегир считал проявлением тёмной силы, древней магии — от которой драгоценный оберег непременно бы защитил его. Достав камень, лорд ласково погладил широкую неровную поверхность: это был старинный золотой перстень с очень крупным, исключительной чистоты изумрудом насыщенного бархатистого зеленого цвета, окружённый несколькими десятками алмазов грушевидной формы. Изумительно красивый камень был почти не обработан, уникальное естественное расположение включений в виде мшистых, похожих на усики линий, проходящих через камень, добавляли этому уникальному изумруду природной красоты и позволяли по праву считать его реликвией Дома Синсерионов. Вновь продев красиво переливающийся перстень через цепь из тёмного золота, Эгрегир благоговейно накрыл его рукой. Теперь испытывающему муки любви лорду оставалось лишь надеяться, что та, кому он намеревался преподнести фамильную драгоценность его рода, не лишит его надежды, благосклонно приняв перстень, чем сделает счастливейшим из смертных. Следовало лишь дождаться окончания охоты — а там его судьба, которая сейчас была целиком и полностью в изящных руках леди Гелидар, решится окончательно.

~~~

Вечерело. Осенний воздух становился прохладнее; свежий ветер рассеивал по бледно-голубому небу серебристо-белые облака, и за ними то и дело робко выглядывало медленно заходившее солнце. Весь день был довольно пасмурным, и охотники боялись, как бы не начался дождь, но он, к всеобщей радости, так и не пошёл, позволив вполне насладиться успешной охотой — последней массовой охотой в этом сезоне. Подбадриваемые частыми порывами ветра, лёгкие листья кубарем катились по склонам холмов и бескрайним полям, застревая в поникшей траве, повсюду оставляя жёлто-пунцовые следы. Стального оттенка вода в заливах Грисенмар шла рябью, и частые волны с пенящимися гребнями накатывали на берег, щедро заливая прибрежные камни. К замку Рубрум Каструм со стороны острова стремительно приближался всадник: он нёсся галопом, то и дело нетерпеливо пришпоривая белоснежного коня. Узнав издалека внушительную фигуру лорда Эгрегира на красавце Верусэквусе, караульный распорядился открыть ворота — цепи заскрежетали, и подъёмный мост тяжело опустился, с недовольным ворчанием впуская почти не сбавлявшего темп всадника. Промчавшись по обширному двору, миновав уже знакомые хозяйственные постройки, маноры рыцарей и парк, лорд Эгрегир почувствовал сильное волнение, когда перед ним на фоне бледного неба выступили величественные стены из тёмного камня, освещенные вечерними лучами осеннего солнца. Резко натянув поводья, лорд спешился, легко спрыгнув на большой камень сбоку от высокого переднего крыльца; не глядя он бросил поводья проворно подбежавшему слуге и широкими шагами устремился наверх. Вслед ему каркали вороны, громко и монотонно, словно предупреждая, — однако обычно суеверный лорд сейчас этого даже не замечал. Его охотничьи сапоги, красиво облегающие сильные длинные ноги, и одежда были сверху донизу покрыты дорожной пылью; кафтан был забрызган кровью, кажется, молодой человек был слегка ранен — на сегодняшней охоте лорд Эгрегир особенно отличился: он вёл себя как настоящий лев, восхищая всех без исключения охотников и охотниц, действуя смело и даже безрассудно, постоянно подвергая себя большой опасности. Молодой лорд лично убил огромного свирепого кабана, за которым они гнались весь день и который доставил всем множество хлопот, разорвав с дюжину собак. Раздав гончим причитающиеся им потроха, уставшие, но чрезвычайно довольные успешной охотой лорды и леди с радостным предвкушением всей гурьбой направились в богатый замок одного из знатнейших лордов Каллунаполюдэса — им предстояло пировать и веселиться до самого рассвета. Однако никакие уговоры не помогли убедить героя дня, лорда Эгрегира, присоединиться к блестящему обществу, дабы за пышной трапезой принять почести по поводу добытого им трофея: под каким-то вполне убедительным предлогом лорду удалось-таки оставить своих многочисленных почитателей, чтобы беспрепятственно вернуться в Красный замок, — туда, где должна была наконец решиться его судьба. Стремительно ворвавшись в центральную галерею, которую уже постепенно начал заливать алый свет преломлявшихся витражными стёклами лучей малинового заката, лорд Эгрегир, пожалуй, впервые за всё время в Рубрум Каструм не обратил на завораживающее светопреставление никакого внимания. В этот момент все его помыслы и желания были с той, ради которой он вернулся сейчас, той, в которую был окончательно и бесповоротно влюблён и которой решил вручить заветный перстень, — а заодно и ключи от своего сердца. Отныне он дышал только ей, и лишь ей одной жаждал посвятить всю свою жизнь, всего себя без остатка. Но прежде лорд Эгрегир хотел увидеться с самым близким и дорогим ему человеком — своим любимым младшим братом, Дилектиром. Лорду было просто необходимо открыться ему, чтобы завершить задуманное: он знал — Дилектир, чуткий и добрый, непременно поймёт его и, услышав о столь серьёзных намерениях старшего брата, не станет над ним смеяться, но скажет те самые нужные слова, которые ободрят его, придадут сил и уверенности, которые сейчас ему были так необходимы! Во дворце было непривычно пусто: утром все отправились на охоту и ввиду предстоящего праздничного пиршества приедут обратно лишь под утро, а то и заночуют в замке гостеприимного лорда и вернутся, только когда вдоволь натешатся. Вышколенную прислугу, как обычно, не было видно — но по какой-то мистической причине, как только кому-то из гостей требовалось что-либо, слуга тут же появлялся, словно отделялся от стен или вырастал из-под земли. Однако сейчас лорду, напротив, никто не был нужен — ему было важно, чтобы ни одна душа не помешала довести задуманное до конца. Как на крыльях, взлетел лорд Эгрегир по высоким каменным ступеням лестницы, ведущей на верхний этаж, и, едва сдерживая бешеный стук сердца, направился к двери в покои Дилектира. Крепко сжав в широкой, вспотевшей от волнения ладони перстень с изумрудом, который он по пути снял с золотой цепи, лорд Эгрегир приблизился и протянул было руку, чтобы постучать, как вдруг до его слуха, обострившегося от переживаемых эмоций, донеслись какие-то звуки, — он замер и прислушался: теперь уже более явственно из спальни послышались стоны, приглушённые массивной деревянной дверью. Первая мысль, которая пришла встревоженному лорду Эгрегиру в голову была о том, что Дилектиру стало плохо — должно быть, он упал, не может встать и ему срочно нужна помощь, а поблизости никого нет. Лорд немедленно с силой толкнул тяжелую дверь и ворвался в комнату с криком: «Дилектир, я здесь!» — но, перешагнув порог, тут же встал как вкопанный, не в силах сделать ни шагу, будто ноги его налились свинцом и навеки вросли в каменные плиты. За один лишь миг весь его мир рухнул — и он просто стоял, беспомощно ловя ртом воздух, словно огромная рыба, выброшенная штормом на берег, отупелым взглядом уставившись на кровать. Там, на высоком ложе посреди большой комнаты, происходило то, что сознание застывшего в дверях, как громом поражённого лорда Эгрегира никак не желало принимать; на какое-то мгновение он даже убедил себя, что всё это нереально и происходит во сне, — жутком, кошмарном сне — вот-вот он проснётся, и всё опять встанет на свои места. Но чем больше он смотрел, тем больше понимал, что на его глазах разворачивается самое страшное, самое чудовищное по своей нелепости действие, которое никак не могло быть реальностью, — разве что плодом больного воображения. Он всё видел, но образы не желали наполняться смыслом — ибо, прежде всего, сам лорд не желал, чтобы в происходящем безумии был хоть какой-то смысл. И действительно, разве мог быть смысл в том, что его брат — его родной брат, его обожаемый Дилектир! — лежал среди шелков в вальяжной позе, с разметавшимися по подушкам золотыми локонами, с его красивых — слишком красивых, ярких и пухлых для мужчины — губ срывались страстные стоны, и из-под длинных полуопущенных ресниц он томно смотрел на… леди Гелидар, которая, расположившись сверху на Дилектире в спущенном до самого пояса платье, часто и плавно двигалась, изящно выгибаясь; её точёные руки лежали на талии Дилектира, крепко обхватывая её, — тот же, в свою очередь, обеими руками ласкал её обольстительную грудь, то и дело перемещая их на белую спину, на атласной коже которой ещё виднелись побледневшие следы от ногтей и пальцев лорда Эгрегира, жадно шаря по её роскошному, обнаженному телу? Разве мог быть хоть какой-то смысл в этом безумии?! Тем временем, Дилектир с готовностью подавался ей навстречу, и когда она начинала негромко стонать, требовательным жестом притягивал к себе, запечатлевая на податливых припухших губах глубокие, влажные поцелуи. Пышный подол необыкновенно красивого длинного платья леди Гелидар из дорогого тёмно-бордового шелка с парчовыми вставками закрывал пол-кровати, заодно частично скрывая наготу Дилектира; пелена тяжёлых тёмных волос плотной мантией покрывала её обнаженные плечи и, падая вниз, смешивалась с бордовым шёлком, заполняя образовавшиеся складки. Всё ещё не веря в происходящее, лорд Эгрегир безумным взглядом окинул обширные покои: резной деревянный столик из ореха рядом с кроватью был заставлен красиво оформленными закусками из овощей, фруктов, дичи и морепродуктов; на нём также возвышался кувшин с вином и два початых кубка из золота и серебра. Комнату наполнял душистый аромат можжевельника, вереска и полыни, роз и ещё чего-то пряного; уютно потрескивало пламя в очаге; тяжёлый полог был откинут, а внизу рядом с ложем лежало небрежно сброшенное — должно быть, в порыве страсти — роскошное меховое покрывало. Леди Гелидар первая заметила лорда Эгрегира, который, подобно каменному изваянию, неподвижно стоял в дверях и смотрел на любовников расширившимися от ужаса глазами. Она внезапно перестала двигаться и предупредительным жестом накрыла руку Дилектира, который в этот момент увлечённо ласкал её упругую грудь. Тот перевёл на неё непонимающий взгляд, чуть надув губы и вскинув красиво изогнутые темно-золотые брови. Проследив потемневшими от страсти глазами за её взглядом, Дилектир, наконец, увидел то, что вынудило леди Гелидар прервать их увлекательное занятие. Юный лорд сильно смутился, краска залила его красивое нежное лицо; спрятав руки за спину, словно нашкодивший мальчишка, которого взрослые поймали за неблаговидным занятием, он промямлил невпопад: — Ах, это ты, Эгрегир… Я думал… я полагал, что после охоты ты сейчас пируешь со всеми… Для Дилектира внезапное появление старшего брата выглядело совсем не так, как для леди Гелидар. Он не имел ни малейшего понятия о том, что всё это время происходило в душе Эгрегира, даже не догадываясь о его чувствах к хозяйке Рубрум Каструм, а посему в этот момент растерявшийся юноша думал лишь о том, что столь некстати появившийся старший брат потом наверняка ему жизни не даст своими скабрезными шуточками, — как, мол, чары неотразимой леди Гелидар временно повлияли на его «наклонности», и, не дай Всевидящий, ещё и вздумает намекнуть об этом ужасно ревнивому Этернусамирту. Не имея никакого желания терять прекрасного любовника из-за одного единственного эпизода, Дилектир нахмурился и в смятении кусал припухшие от поцелуев губы, невольно демонстрируя очаровательные ямочки. Он уже вовсю продумывал защитную речь для Эгрегира, которая отобьёт у того желание подтрунивать над ним, ну или, по крайней мере, разжалобит его, — уж кто-кто, а Дилектир знал все слабые места своего старшего брата, одним из которых, между прочим, была безграничная любовь к нему, Дилектиру. В отличие от Дилектира, не знавшего о том, что произошло между ней и его братом, и догадываясь о том, насколько сильны его чувства к ней, леди Гелидар видела ситуацию совсем в ином свете, — а, зная буйный нрав великана-лорда, она прекрасно понимала всю серьёзность положения. Сохраняя, тем не менее, бесстрастное выражение лица, она с поистине королевским достоинством встала с ложа и, грациозно поправив на себе изрядно помявшееся платье и прикрыв лифом обнаженную грудь, в ожидании замерла рядом с кроватью. Галантный Дилектир, придвинувшись, поспешил помочь ей с завязками на спине — это, очевидно, явилось последней каплей для лорда Эгрегира, который с перекошенным от гнева лицом по-прежнему стоял в проходе. Он сделал несколько тяжёлых, нетвёрдых шагов по направлению к ним. Лорд выглядел как безумец, глаза его метали молнии. Не понимая причину столь бурной реакции своего брата, но, чувствуя, что должен хоть как-то объяснить произошедшее, Дилектир, пунцовый от смущения, неуверенно пробормотал: — Все были на охоте… ты, сир Этернусамирт, другие рыцари… Мне было так тоскливо лежать здесь в полном одиночестве. Эмеральда… то есть, я хотел сказать, леди Гелидар была так добра ко мне, — ты знаешь, с самого начала она всегда очень чутко и внимательно относилась ко мне — что решила составить мне компанию за ужином… — И из чувства благодарности ты тут же решил её как следует поиметь, развратный паршивец! — не своим голосом вдруг заорал лорд Эгрегир. Дилектир, шокированный столь бурной реакцией брата и его неприемлемым поведением в присутствии дамы, в изумлении распахнул свои ясные серые глаза и силился что-то сказать в ответ на эту неслыханную грубость. Не дав никому опомниться, взбешённый лорд проревел, тыча пальцем в спокойно стоявшую у кровати леди Гелидар: — Так значит, ты посчитал своим священным долгом отыметь эту лживую тварь! В напряжённой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина, прозвенел ледяной голос леди Гелидар, глаза её метали молнии: — Милорд, вы забываетесь! Однако того уже было не остановить — лицо его налилось кровью, глаза страшно вращались; в несколько стремительных шагов лорд пересёк комнату и мертвой хваткой вцепился леди Гелидар в горло: — Заткнись, дрянь! Лицемерная потаскуха! Надо было убить тебя ещё тогда, в гроте! И вырвать эти дерзкие зеленые глаза, чтобы никогда больше никого не заманивала своими колдовскими изумрудами, не губила ничьи души, коварная сирена! Увидев, что леди Гелидар задыхается, Дилектир сделал было попытку встать, чтобы прийти к ней на помощь, но его подпорки сейчас валялись где-то на полу, а без них он был совершенно бессилен. От чересчур резкого движения юноша почувствовал острую боль в плече — побелев, он машинально схватился за него здоровой рукой и, едва сдерживая стоны, в отчаянии повалился на подушки. Однако, сделав огромное усилие, он снова поднялся. Мечтательный и застенчивый в обычной жизни, в бою юный Дилектир проявлял небывалые храбрость и ловкость, товарищи знали его как сильного, бесстрашного воина, настоящего рыцаря, в умелых руках которого меч и копьё превращались в ужасное смертельное оружие. Каждому было известно, что чувствительное сердце Дилектира не терпело несправедливости, и он, рискуя собственной жизнью, с готовностью бросался защищать невинных. Нет, никто не посмел бы назвать его трусом, и пусть каждому были известны его «предпочтения» на любовном поприще — для всех он, прежде всего, был доблестный рыцарь и отважный воин, которого любили и уважали. Глядя расширившимися от ужаса глазами на безумие, что творил его обычно весёлый и добродушный брат, Дилектир решил, что тот тронулся рассудком, и попытался увещевать его: — Эгрегир, посмотри, что ты творишь, ведь ты делаешь леди Гелидар больно! Она этого не заслужила! — О, братишка, ничего-то ты не знаешь, бедняга: эта дрянь заслужила больше, гораздо больше! Поверь, ей безумно нравится, когда ей делают больно, когда её берут жёстко, прямо на земле, когда насилуют, как потаскуху в борделе, — слышал бы ты, как она стонет, как сладострастно кричит, когда ей заламывают руки и грубо овладевают сзади, раздирая до крови её белоснежную кожу… Что, Дилектир, твоя целомудренная любовница не рассказывала тебе о нашем недавнем забавном приключении на одном живописном пляже? — сильнее сжимая руки вокруг шеи леди Гелидар, от чего её лицо стремительно становилось бордовым, не обращая на это внимания, лорд цинично продолжал: — Просто у тебя слишком мало опыта с женщинами, мои дорогой брат, говорил же я тебе бросать свои извращения и заняться бабами — тогда бы ты знал, когда вздумал предаться любви с утонченной леди Гелидар, что если желаешь доставить ей истинное удовольствие, не стоит с ней церемониться: надо лишь поставить её на четвереньки и не жалея сил отыметь как последнюю шлюху… — Эгрегир, опомнись! Во имя Квод-Ар Канумонда, заклинаю тебя! Что ты творишь, ведь ты задушишь её, прошу тебя, брат, немедленно прекрати это безумие! Одумайся, умоляю! — в бессилии Дилектир до крови кусал губы — о, если бы не его раны, он давно бы остановил своего помешавшегося брата. Сейчас же, как только он делал попытку переместиться к краю кровати, у которого стоял душащий леди Гелидар Эгрегир, лорд тут же выбрасывал вперёд одну руку и с силой отталкивал его, причиняя нестерпимую боль. Обращая на него внимания меньше, чем на комара, Эгрегир продолжал с леденящим кровь цинизмом: — Да, мой ненаглядный младший брат, вот если бы я вошёл — а ты имеешь её как настоящий мужчина, заставляя кричать на весь дворец и изгибаться в экстазе, всё было бы гораздо, гораздо увлекательнее. Только вообрази, какой был бы эффект, когда я бы достал вот это и опустился на одно колено перед вашим сотрясающимся от непристойных движений ложем, — при этих словах, вытянув свободную руку по направлению к Дилектиру, лорд Эгрегир раскрыл ладонь, и ошарашенный Дилектир увидел знакомый перстень с огромным изумрудом в обрамлении множества алмазов. Всё ещё не понимая, юноша прошептал: — Обручальный перстень нашей матушки… но зачем ты принёс его, Эгрегир, дорогой, для чего он тебе… — вдруг Дилектира озарила внезапная догадка, и, онемев от ужаса, он продолжал сидеть в кровати, переводя бессмысленный взгляд со своего брата на леди Гелидар. Затем он произнёс сдавленным голосом, с болью во взгляде глядя на Эгрегира: — Ты вернулся раньше, чтобы поговорить со мной… перед тем как… сделать предложение леди Гелидар… поэтому ты не поехал со всеми на пир… Вены на тонкой нежной шее леди Гелидар страшно надулись, кожа побагровела, из горла раздался сдавленный сип — лорд Эгрегир резко разомкнул свою огромную руку, которая полностью обхватывала его, и леди Гелидар бессильно сползла вниз, хватая ртом воздух, не в силах сдерживать болезненные спазмы в горле; она прижимала дрожащие руки к покрытой разноцветными пятнами шее. Увидев подтверждение высказанной им догадки в светящихся ненавистью глазах брата, Дилектир с жаром воскликнул, устремив на Эгрегира умоляющий взгляд: — Брат, прошу, прости меня! Именем нашей усопшей матери, которую мы оба так любили и чью память так бережно храним вот уже многие годы, заклинаю тебя, поверь мне! Я не знал о твоих чувствах к леди Гелидар, ты ведь и словом никогда об этом не обмолвился, и даже виду не подавал, сколько бы мы не оставались с тобой наедине. Ты вёл себя, как обычно: смеялся, острил, развлекал меня разными забавными историями, которые происходили, пока я вынужден был здесь лежать. Я никак не мог предположить, что… Если бы я только знал, ничего подобного никогда бы не произошло, клянусь своей жизнью! Услышав это, лорд Эгрегир, страшно вращая глазами, прогремел на всю комнату: — Не мог предположить, да, Дилектир? Не знал? Не видел?! А, может, ты просто не хотел видеть, любимый брат! Эгоистичный сукин сын, ты всегда думал лишь о себе — всеобщий любимчик, избалованный безграничными восхищением и обожанием, изливающимися на тебя со всех сторон. Ты, как блудная девка, дешёвая потаскуха: мало тебе было целой армии твоих фаворитов — ты переспал со всеми рыцарями Монтеканвалиса… с каждым, кто был готов ублажить обворожительного юного лорда Дилектира (а таких, если я не запамятовал, было ох как немало — ибо стоило тебе улыбнуться своей соблазнительной улыбкой с проклятыми ямочками, как все тут же падали к твоим ногам)… да что там, всего Монтеканвалиса — всей Убэра Тэррэ! — не слушая протесты Дилектира, лорд продолжал, яростно брызгая слюной: — Но, видно, тебе этого было мало — и ты решил для разнообразия поиметь единственную женщину в мире, в которую я влюбился, — набрав полные лёгкие воздуха, последнее слово лорд прокричал так, что у Дилектира зазвенело в ушах. — Эгрегир, умоляю, выслушай меня! Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, мой дорогой брат! Я желаю тебе лишь добра, если бы ты только открылся мне раньше… я ведь даже не мог предположить, что с тобой происходит, — ты всегда с таким сарказмом рассуждал о любви, потешался над нашими друзьями, открыто называя любовь временным помешательством, уделом слабых, дамской прихотью… да мало ли ещё как, всего и не перечислить. Я и подумать не мог, что ты и леди Гелидар… Ты как-то сам упоминал, что тебя от одного её взгляда бросает в дрожь и кровь в жилах стынет, что ты боишься её и отнюдь не жаждешь оставаться с ней наедине… Громогласный, истеричный хохот Эгрегира прервал Дилектира: — Боюсь её! Боюсь! Что ж, пусть теперь она боится меня! — при этих словах лорд поддел носком сапога распростертую на полу у кровати леди Гелидар, которая ещё не до конца восстановила дыхание, и, не дав опомниться, схватил её за плечи и, одним рывком подняв на ноги, грубо швырнул лицом на кровать, заломив ей руки за спиной. Глядя с каким-то злорадством на то, как леди Гелидар тщетно пытается вырваться из его железных тисков, лорд Эгрегир продолжал изрыгать обвинения, страшные слова его дышали желчью: — Говоришь, что любишь меня, милый братишка, но при этом даже не заметил, что со мной что-то происходит, — а ведь это было так очевидно, особенно для того, кто, как ты, знал меня с самого детства: я был рассеян, говорил невпопад, тушевался в её присутствии, часто о чём-то задумывался, подолгу отсутствовал, отправляясь на прогулки верхом в полном одиночестве… в конце концов, пил гораздо больше обычного… Понять, что с твоим близким творится неладное, — сущий пустяк для того, кто любит, верно, малыш Дилектир? Продолжая игнорировать болезненные стоны леди Гелидар и её тщетные попытки освободиться, лорд Эгрегир продолжал говорить, и в его голосе, сейчас таком чужом и далёком, Дилектир слышал горечь и разочарование: — Я всю жизнь закрывал глаза на твои извращённые предпочтения, ибо я-то как раз любил тебя, по-настоящему любил… Нет, даже больше, чем любил: я обожал тебя, Дилектир, души в тебе не чаял и старался всегда оберегать от любых, даже самых мелких неприятностей. Ты же всё разрушил… Всё хорошее и светлое, доброе и благородное, что было между нами. Отныне ты мне не брат! Лучше б ты умер тогда, после битвы, когда тебя ранили, лучше б я горько оплакивал тебя, храня светлую память о дорогом брате, ради которого я без раздумий готов был пожертвовать собственной жизнью! — лорд Эгрегир выхватил из-за пояса острый кинжал с ручкой, богато инкрустированной драгоценными камнями, и презрительно швырнул его Дилектиру со словами: — Ты мог бы сразу убить меня — это было бы куда милосерднее, чем то, что ты натворил. По красивому тонкому лицу Дилектира ручьём текли слезы, его грудь сотрясалась от беззвучных рыданий; он попытался придвинуться к краю ложа, протягивая к брату руки, в попытке обнять его, но тот остановил его одним суровым взглядом — тогда Дилектир прокричал в отчаянии: — Эгрегир, дорогой мой, мой любимый… мой единственный брат, прошу тебя, умоляю, не произноси слов, о которых потом горько пожалеешь! В тебе сейчас говорят обида и разочарование, но ты не можешь, поддавшись минутному порыву, отречься от меня, твоего родного брата… ведь мы с тобой всегда были как одно целое, не разлей вода, это всем известно… Я не узнаю́ тебя, что с тобой стряслось?! В тебя словно вселилась какая-то тёмная сила, заставляя говорить и делать чудовищные, невообразимые вещи! Заклинаю, не позволяй этим чарам отравить твою душу, ведь ты сильный, добрый и светлый, ты должен одержать верх! Ты знаешь, что я тоже с ранних лет, как мог, старался заботиться о тебе, — в бою, как и в жизни, я всегда первым бросался к тебе на помощь, когда тебе грозила опасность, ни на миг не сомневаясь, забывая о себе. Всё это Дилектир говорил, почти захлёбываясь словами, словно боясь, что его прервут; ему не хватало воздуха, и он вынужден был на миг прерваться, но почти тут же продолжил: — Возможно, на сей раз я, действительно, не проявил достаточно чуткости… я подвёл тебя… и ужасно раскаиваюсь в содеянном… но тому есть объяснение: первые недели, восстанавливаясь после травм и ранений, я вообще мало, что соображал; благодаря обезболивающим и снотворным средствам доктора Ниавиденса, я почти всё время пребывал в полусонном состоянии, то и дело возвращающаяся боль отнимала все мои силы и внимание, я думал лишь о том, чтобы выжить, не желая оставлять тебя и отца одних на этом свете… зная, каким горем это будет для вас, моих самых любимых людей… А потом… Я провёл здесь, в четырёх стенах, почти два месяца; несмотря на то, что для меня, стараниями леди Гелидар, были созданы идеальные условия, под конец мне стало совсем тяжело выносить своё вынужденное заточение — вероятно, всё это повлияло на мою восприимчивость, но ты должен признать, что в том нет моей вины. Прости меня, Эгрегир, прости, брат мой, я правда раскаиваюсь! Прошу, умоляю, прости же! Не отвечая, лорд Эгрегир больно сжал заломленные за спиной хрупкие руки леди Гелидар, она вскрикнула, вызвав ещё больший приступ гнева у разъярённого лорда: — Молчи, шлюха! Что, тебе больно, да? На сей раз даже не попросишь ещё? Как там, в гроте, — помнишь, как громко, как распутно ты стонала от наслаждения, когда я брал тебя, как мне нравилось, нарушая все приличия, помнишь? Красная ведьма! Ты околдовала меня, приворожила своими дивными зелёными глазами, своими роскошными волосами… губами, сладкими, как спелая вишня… своим томным чарующим голосом и соблазнительным телом… Но я больше не поддамся твоим проклятым чарам! Я уничтожу тебя, дрянь! Выбью из тебя всю спесь, навсегда сотру усмешку с твоих презрительных губ! Ты ещё будешь на коленях молить меня о пощаде, готовая на любые унижения, лишь бы я прекратил твои мучения! Как бы в подтверждение своих угроз, лорд Эгрегир резко задрал подол темно-бордового платья распластанной поперёк высокого ложа леди Гелидар, обнажив её спину, бёдра и ноги. Не слушая протестов Дилектира, с мрачной усмешкой лорд провёл ладонью по молочно-белой, бархатистой коже леди Гелидар, а затем положил обе руки на её соблазнительно округлые ягодицы и, нежно погладив их кончиками пальцев, вдруг больно сжал их, оставляя глубокие ярко-розовые полосы; его руки переместились ниже, вдоль удивительно красивых ног леди Гелидар. Продолжая нахально ласкать это хрупкое тело, которое сейчас полностью находилось в его власти, лорд Эгрегир промолвил, обращаясь к Дилектиру: — Впрочем, я, пожалуй, могу понять тебя, брат, — понять, но не простить! — ведь перед этой роскошной спиной… восхитительными бёдрами… соблазнительными упругими ягодицами… стройными ножками, изящными, как у самой королевы, — каждое слово лорд Эгрегир сопровождал прикосновениями и поглаживаниями соответствующей части тела леди Гелидар, — невозможно устоять — даже ты не устоял, а ведь ты никогда в жизни не интересовался противоположным полом, даже в раннем детстве тебя привлекали одни мальчишки, уж я-то помню! Ха! Пожалуй, войди сейчас в эти покои милейший сир Этернусамирт — твой ненаглядный черноокий любовник и тот предпочтёт овладеть этой порочной блудницей, а вовсе не тобой, мой бедный маленький братец. И уж не извиваться тебе в его крепких объятиях, не стонать на весь дворец этой ночью, — лорд залился громким злобным смехом. — Зачем… зачем ты это делаешь, Эгрегир?! Не унижай меня, не надо! Прошу, остановись! — сдавленно крикнул Дилектир, закрывая дрожащими руками прекрасное, мокрое от слез лицо. — Унижать тебя? Что ты, милый мой, и в мыслях такого не было! Я всего лишь говорю правду. А правда — горькая правда — любимый брат, в том, что эта зеленоглазая ведьма соблазнила нас обоих, заманив в свои колдовские ловушки. Пожалуй, ты и впрямь всего лишь жертва, невинное дитя, совращенное самым порочным и самым прекрасным созданием на земле… И давно она таким образом сбивает тебя с пути истинного? — подозрительно елейным голосом поинтересовался лорд Эгрегир, продолжая нагло шарить по выставленному на всеобщее обозрение телу леди Гелидар. Однако Дилектир не поддался на эту ловушку и, благоразумно промолчав о том вечере, когда, выполняя условия спора выигравшей партию с Эгрегиром леди Гелидар, после ухода брата, он поцеловал её неожиданно чуть более… страстно, чем намеревался, ответил со всей искренностью, на какую только был способен: — Что ты, Эгрегир, это произошло лишь сегодня, клянусь! Не знаю, что на меня нашло, прости меня! Виноват я один, пожалуйста, отпусти Эмеральду! — «Отпусти Эмеральду», — с нескрываемым раздражением передразнил брата лорд Эгрегир, — ишь ты, как вы близко сошлись, голубки. Не заговаривай мне зубы, — вдруг грозно рявкнул он, — ты, балбес, если в чём-то и повинен, так лишь в том, что не распознал истинных чувств собственного брата и по слабости плоти поддался на её колдовской зов, не в силах отказаться от восхитительного тела, которое эта шлюха сама тебе предложила. Однако в действительности виновата только эта блудливая тварь, и лишь на ней вся вина за то, что сейчас происходит… и ещё произойдёт. Рывком схватив леди Гелидар за свободно рассыпавшиеся по кровати тёмные волосы, лорд откинул её голову назад, наклонив так, чтобы видеть её лицо. Пристально глядя в огромные, полыхающие изумрудным блеском глаза, лорд Эгрегир процедил сквозь зубы: — Дилектир, наивный юнец, вечный мечтатель, возможно, ни о чëм и не догадывался, и по своему мягкосердечию попался в твои ведьмовские ловушки, а вот ты, дрянь… Ты-то уж наверняка давно догадалась о моих чувствах — ведь с самого начала ты читала в моей душе, как в открытой книге: весь я, влюблённый идиот, был перед тобой как на духу, и зная всё, ты продолжала играть со мной, лишь больше влюбляя в себя, дразня и соблазняя, словно возникшая из морских пучин сирена — моряков, постепенно сводя меня с ума. Так вот, благороднейшая леди Гелидар, учтите, что затевать подобные игры, — дело чрезвычайно опасное и до добра никогда не доводит. И со всей силы дёрнув её за волосы, так, что ей на мгновение показалось, будто он снял с неё скальп, лорд Эгрегир злорадно прошипел: — Дилектир, дружище, не будем ссориться, давай забудем это чудовищное недоразумение. А в качестве примерения я предлагаю, — тут лорд приставил к обнаженным ягодицам леди Гелидар своё мощное колено и, надавив между ног, слегка развёл ей бёдра, крепко сжав их огромными ручищами, — вознаградить себя за все переживания и по-братски отделать эту рубрумкаструмскую потаскушку, тем более, что ей-то уж точно не привыкать, в чьих только постелях она не побывала: от менестреля до короля — верно, моя зеленоглазая прелестница, — ехидно проговорил лорд Эгрегир, ещё больнее сжимая её волосы и заглядывая ей прямо в глаза. — Я всегда мечтал, мой дорогой Дилектир, чтобы мы с тобой, как все нормальные братья, как все наши приятели, поделили на ложе одну женщину на двоих, — так почему бы нам не воспользоваться этой? Уверен, она будет не против: она была с каждым из нас по раздельности — так почему бы теперь нам не объединить родственные усилия? — сказав это, лорд дико захохотал. Внезапно леди Гелидар почувствовала, как хватка лорда Эгрегира на её волосах ослабла, а через мгновение он и вовсе отпустил её. Не дожидаясь, пока обнаружится причина подобной перемены в поведении разбушевавшегося лорда, леди Гелидар проворно встала на ноги, быстро одернув платье и приглаживая сильно растрепавшиеся волосы. И только тогда она наконец увидела лорда Эгрегира — туда же был устремлен полный ужаса взгляд Дилектира.