Вояджер-1

На самом деле Жуланю не нравилось быть взрослым.  Быть взрослым, означало прилежно и тихо сидеть в качающейся из стороны в сторону повозке, не спрашивая сколько им осталось до ордена Цзинь. Цыкать на щенят, которые плохо переносили езду и очень громко просились наружу. И быть взрослым, значило брать ответственность за тех, кого приручил, стоя по пояс в снегу ожидая, когда собаки нагуляются и сделают все, что им нужно. Означало это ещё и то, что ему приходилось умолять подождать их ещё немного, ведь дядя Яо слишком недовольно прожигал взглядом Жуланя за желтые пятна на подоле его теплой накидки.  А ещё быть взрослым - это не выходить из неуютной комнаты, которую ему выделили.  Дядюшка же мягко и с доброй улыбкой ему всё-всё объяснял. И что ему сейчас некогда, но в конце недели он точно с ним погуляет и поиграет. Что у него есть много-много работы, так что его другом и спутником будет старая нянечка Сян. Жулань не был против, ведь добродушная и молчаливая старушка пыталась скрасить его будни как могла.  Она не читала сказки, ведь у неё не было языка, но очень старалась их все показать. Она не пела ему колыбельные, зато очень мелодично что-то мычала, когда он засыпал на закате. Помогала ему выгуливать И, Вана и Феечку. Они удивительно быстро приняли её, даже не пытаясь подрать подол красивого платья. Вместе с ней они скрывали следы собачьей скуки, вместе с ней завтракали и прогуливались вечерами по заснеженному саду, вместе с ней же иногда сбегали на кухню, чтобы выпросить что-нибудь сладкое для вечернего чаепития.  И на самом деле он не винил нянечку Сян. Она была очень хорошей и доброй старушкой, но Жуланю так надоело быть взрослым, что он вновь решил стать ребёнком.  И его первый побег после отбоя вызывал у него первую за долгое время радость и предвкушение. Почему-то там, где находилась его комната, больше никого и не было. Лишь прислуга и немного адептов, от которых было так весело прятаться и совсем немного разыгрывать. В огромном доме Пионов ему было где развернуться: много маленьких и незаметных ниш, пыльных и длинных гобеленов, а ещё целая куча пустых покоев! Только вот играть в прятки с собаками было совсем не весело, те его слишком быстро находили, а выйти за пределы коридора он ещё не решался.  Свежо помнилось, как его останавливали и возвращали обратно дядины адепты, сторожившие Чизэ целыми сутками. И если там, в родном доме, он ещё и мог это стерпеть, то вот возвращаться в одинокие, пустые и чужие стены не хотелось.  Проходили дни, заканчивались долгие и холодные ночи, луна на темном небе наполнялась светом, а дядя Яо заглядывал к нему лишь пару раз. Гладил ласково по голове, обещая, что вот на следующей неделе у них точно всё получится и он правда-правда с ним поиграет.  — Слишком много работы, Жулань. Понимаешь? — виновато улыбался он, на что мальчик лишь тихо вздыхал и кивал. Кивал и вспоминал Пристань, где Чизэ всегда находил для него время. Носил на руках, криком строя кучу фиолетовых одежек, а потом уходил играть с ним в догонялки. И Жулань почти всегда его выигрывал, ведь Не был слишком громким и большим. А ещё порой слишком неуклюжим, вызывая у мальчика громкий смех.  Дядя тоже не отставал, всегда приходя к ним поздними вечерами. Правда, с ним играть было совсем не интересно - дядя Чэн всегда поддавался, от чего Жулань ворчал и сетовал. И даже когда они оба куда-то отлучались, у него были Гуй и Дэй, которые разрешали стрелять из лука и летать на мече. Но только так, чтобы никто из взрослых об этом не знал.  А ещё у него была любимая и строгая тетушка, которая учила его каллиграфии. Терпения её хватало на несколько десятков исписанных и залитых чернилами листков, но даже это ему нравилось. А дядя Хуа же сжимал его руку в своей, помогая выводить красивые и тонкие линии на веерах, от чего он ощущал что-то странное, приятно щекочущее изнутри. Сюэ было весело дразнить и подначивать, ведь он и сам все ещё был таким же ребенком как и Жулань. И хоть порой Цзынъи и Сычжуй его раздражали своими придирками, страхом и извечными правилами - они тоже у него были.  — Сян, я хочу домой, — и почему-то в ЛаньЛине плакать было слишком стыдно. Приходилось зарываться носом в скулящих и воющих щенят, позволяя Фее слизывать соленные капли с лица. В этом месте они стали для него единственными, что вызывало хоть толику приятного.  А нянечка же вечно качала головой, улыбалась тепло, поправляя слишком тяжелое и колючее одеяло. Пыталась донести до него жестами то, о чем перешептывались другие служанки рядом с ним.  Теперь это его дом.  Когда за окном завыла метель его слёзы уже высохли, а Жулань начинал всё лучше понимать жизнь в ордене Цзинь. Если ему чего-то хотелось, то нужно об этом кричать, топать ногами и устраивать истерики - просто, чтобы получить книжки, кисть, чернила и пергамент. А если проскользнуть мимо адептов, когда они друг друга сменяют на посту, то можно вырваться из изученного и скудного спального крыла глубоко в дом. Если пытаются поймать, то нужно просто натравить на них Вана и И - подросшие щенята резво и ловко уводили желтые ханьфу далеко на улицу, после возвращаясь через вход для прислуги. С другими детьми лучше не играть - от их визгов и истерик начинала болезненно трещать голова, а чужие нянечки беспокойно оглядывались на Феечку, которая всегда вставала между ними, защищая.  А ещё не нужно слушать дядю Яо, который вечно пытается ему что-то объяснить и рассказать. И в отличие от Чизэ, который всегда говорил с ним так, словно он всё понимает - дядя общался с ним будто он слишком маленький и несмышленый. Так что его обещания он игнорировал. Послушно кивал, ведь да, он обязательно будет сидеть в комнате. И нет, в этот раз он правда не сбежит, честно.  Просто если на ночь его комнату запрут, то он вылезет в окно, оставив собак сторожить сбитые подушки и колючее одеяло. А днём обязательно пройдет мимо адептов, которые даже не попытаются его поймать. Только вздохнут тяжело и отвернуться, словно никогда и не видели здесь фиолетовое пятно.  Вот так он тихо учился отсчитывать здесь время и развлекать себя. Смотрел на луну, прося её наконец-то стать полной и большой, ведь тогда пройдет уже половина месяца. Только та все висела возрастающим полумесяцем, тихо посмеиваясь над его потугами скорее отсюда сбежать.  В один из таких дней Жулань как обычно слонялся по коридорам дома Пионов, выводя свою стаю на улицу, чтобы те как следует порезвились в свежем выпавшем снегу. Местные дети всегда обходили его стороной, некрасиво в него тыкали пальцами и кричали в след неприятные слова. Правда, ему до них дела не было. И что, что у него нет мамы и папы? Зато есть Чизэ и дядя Чэн. И друзья у него тоже есть! И его пиздюки в разы лучше этих напыщенных и неприятных детей.  Но в этот раз было по-другому. Никто ему вслед не кричал. Его никто даже не замечал. Дети, ходившее толпой друг за другом, в этот раз тыкали пальцами и смеялись над другим - тихим и маленьким мальчиком в светло-зеленой одежке. Тот даже не пытался сопротивляться, лишь стоял низко опустив голову. Один из обидчиков даже толкнул его в снег, от чего нянечки в стороне заохали, прося молодых господ так не делать. И хоть те беспокойно что-то кричали, но оставались в стороне, не смея лезть в детские разборки.  А Жулань же впервые ощутил, как внутри все пылает огнем. Он не сразу понял, что ноги его понесли вперёд, а руки начали бить того, кто пытался замахнуться на сжавшегося от испуга мальчика. Ван громко и протяжно ныл в стороне, И же прыгал на других ребят и тут же отскакивал в сторону громко и пискливо лая. А Феечка потянула его с силой за подол ханьфу, заставляя слезть с дрожащего и плачущего парня.  — Господин Цзинь! Господин Цзинь, что вы!…  — Уходите! Уходите или я расскажу дяде, что вы делали!  Нянечки смотрели на него со страхом, дети жались к их ногам, прячась за спину. А тот, кого он бил, с громким рёвом отполз в сторону, убегая в глубь сада. И подгоняемые шумом и чужим лаем, вся свора обидчиков скрылась вдали, но вместе с тем начали приближаться злые крики и топот. Жулань не нашел ничего лучше, чем схватить мальчика за запястье. Обернуться на мгновение, чтобы увидеть боль в зеленых глазах. Поймать взглядом на руке жуткие синяки, да перехватить того за ладонь, утягивая за собой.  Этот странный мальчик даже не сопротивлялся, убегая вместе с ним в лес. Лез вместе с ним по глубоким сугробам к узким, маленьким тропам, да нёсся дальше, пока сам Жулань не спотыкнулся, падая на колени. Ни криков, ни голосов, ни бегущих за ними адептов - было слышно только ветер, скользящий свистом меж голых деревьев, да его веселый и счастливый смех.  — Оторвались! Не бойся, они за нами не пойдут. Побоятся, — хоть Жулань и дышал тяжело, но все равно гордо вскинул голову. Мальчик же дышал и молчал в разы дольше, натягивая рукава одеяния до самых кончиков пальцев.  — Почему… Ты так думаешь? — опасливо произнёс он, оборачиваясь назад. Забежали они глубоко. Так, что не было видно ничего, кроме леса и снега. Жулань мудро подумал о том, что с тропы сходить не стоит. Чизэ говорил, что в лесу очень просто заблудится, так что свои следы терять не стоит.  — Они меня боятся, — с улыбкой проговорил он в ответ, поглаживая за ухом щенят и Фею. Как только первая радость от такого события пропала, он очень колко ощутил зимний мороз и боль в руках. У него даже кровь появилась, застывшая тонкой, ледяной пленкой на разорванной от ударов коже.  — А почему они тебя боятся?  — Я… — Жулань отвел взгляд в сторону, вздрагивая от резкого ветра. Если бы знал, что так получится, захватил бы с собой меховую накидку… — Я будущий наследник этого клана. А ещё все меня обходят стороной, потому что  у меня нет ни мамы, ни папы. Проклятым считают.  На секунду в глазах всё потемнело и стало чуточку тепло. Он с удивлением поднял глубокий капюшон, смотря на неловко топчущегося рядом с ним мальчика, который неуверенно и мягко ему улыбался. Протягивал ладонь, негромко проговаривая:  — У меня… Тоже нет мамы. И я не считаю тебя проклятым. Меня, кстати, Оуян Цзычжэнь зовут.  — Цзы…  — Чжэнь. Можешь так меня и называть, господин Цзи…  — Нет! Я просто Жулань. Тоже можешь так меня и звать, — он перехватил чужую ладонь, активно потрясая ту в воздухе. Чжэнь вопросительно склонил голову к плечу и он весело фыркнул, объяснил. — Я так с тобой знакомлюсь. Меня этому Чизэ научил. Сказал, что это хороший жест.  — Чизэ это… Твоя няня? — Оуян осторожно отпустил его ладонь и развернулся, прикрываясь от летящих в их сторону снежинок. Они осторожно ступали по следам, которые оставили, пока Жулань впервые за долгое время ощущал себя бодрым и веселым.  — Ага. Он и няня, и иногда немного мама. И чуть-чуть папа. Он всё вместе! Вот такой у меня Чизэ.  Чжэнь прыснул в воздух весело, прикрывая улыбку ладонью. А сам Жулань спохватился, стягивая с плеч чужую накидку.  — Ты мне её зачем отдал, ты же замерзнешь! Забери обратно!  — Нет, нет, оставь себе! Я… Я уже почти сформировал ядро, мне не так холодно.  — Ядро… — с легкой тоской протянул мальчишка, в разы скиснув. А ему ещё не разрешали медитировать. Дядя говорил, что они этим займутся после Нового Года, когда он получит имя. — А у меня его ещё нет… А сколько тебе лет?  Оуян плавно остановился и скромно вскинул в воздух восемь пальцев, заставляя его широко открыть рот и облегченно выдохнуть.  — А-а! Так ты как мои пиздюки!  — Пиздюки?  — Да! Мои друзья! Лань Цзынъи и Лань Сычжуй. Им тоже столько лет. Кажется… Нет, Сычжуй чуть-чуть старше. Ему уже вот столько, — и он вскинул в воздух десять пальцев, а Чжэнь широко раскрыл глаза, смотря на него с удивлением. — Да, он такой большой. Хотя, я его все равно буду выше. Это мне Чизэ сказал.  Его новый друг вновь засмеялся, отворачиваясь в сторону.  Из леса они вышли, когда уже совсем все потемнело. Чжэнь торопливо с ним попрощался и убежал, а Жулань спокойно добрался до комнаты, ощущая, как в носу от теплоты всё свербит. С громким чихом он вошел внутрь и резко вздрогнул от спокойного, строго голоса:  — А-Жулань. Нам стоит серьезно с тобой поговорить, — произнёс дядя Яо, медленно и плавно вставая с кровати. Мальчик сжал кулаки и посмотрел на него с обидой, набирая полные лёгкие воздуха для того, чтобы начать прямо сейчас кричать и верещать. Дяде это очень не нравится и он обязательно от него сбежит, оставив его одного. Он не сдастся просто так! Чизэ и дядя Чэн за ним приедут! Приедут и он его бросит. И клан этот чертов бросит. Не хочет он быть его наследником. Не хочет и всё.  — Будешь кричать, нам придётся говорить по-другому, — твёрдо произнёс мужчина напротив, выпрямляясь и смотря на него сверху вниз. Жулань не знал почему, но сейчас дядя выглядел страшным. Даже пугающим. И потому не медля он сжал ручку двери, собираясь от него сбежать, но тот схватил его за чужую накидку. Перехватил на руки, пока мальчик брыкался, пока собаки выли и громко лаяли. Кусали его за ноги и дорогие одеяния, а после скулили от раздраженного, нетерпеливого пинка. Фея, пытающаяся стянуть его с чужих рук, в этот момент глухо и зло зарычала, отбегая в сторону улетевшего И. Встала на дыбы и своим телом прикрыла Вана, головой отодвигая рвущихся в бой щенят.  Самого Жуланя усадили на кровать и дядя громко, судорожно выдохнул от его кулака. Он и сам не ожидал от себя этого, испуганно затихнув, смотря на смазанный кровавый след от открывшейся раны. Мужчина же вытащил из рукава платок, с долей брезгливости вытирая свою щеку. И тогда мальчик заметил ещё нескольких людей в комнате. Молчаливая нянечка безмолвно плакала, прижимая ладони к своей груди и смотрела на него как-то непонятно. Слишком жалостливо. Он от этого взгляда отвернулся, опуская взгляд на свои руки.  Лишь слышал, как адепты, сторожившие коридор, топают ногами на его собак, загоняя тех в угол. В отсвете масляной лампы сияли их клинки, заставляя его присмиреть и умолкнуть. Если с ними что-то случится… Нет, дядя может и вечно занятой, слишком много говорящий всякой чепухи и даже если он не держит свои обещания… Он же не станет этого делать, правда?  — Молодой господин Цзинь, твоё поведение оставляет желать лучшего. Разве так себя должен вести наследник? — назидательно и укоризненно звучало свысока.  — Я ещё не наследник. Я ребенок!  — Именно об этом и идёт речь. Пока ты так считаешь, собаки будут жить в вольере, — строго произнесли сверху. Жулань вскинул испуганный взгляд на такого далекого и чужого ему человека, ощущая, как перед глазами всё расплывается от слёз.  — Дядя… Дядя нет, не трогайте их, пожалуйста, только не их! Накажите меня, не забирайте их, прошу! — мальчик схватился за чужую одежду пальцами, сползаю на пол вниз. Но взгляд его был непреклонен. Он даже не вздрогнул, только отступил назад, махнув ладонью адептам и те начали хватать щенят за загривок, вытаскивая каждого из них в коридор. Они сопротивлялись до последнего: кусались, выли, царапали и смотрели на него так же испуганно, но Жулань ничего не мог сделать.  Только сидеть и вздрагивать от молчаливого плача, откуда-то издали слыша недовольное и злое:  — Не плачь, Жулань. Я делаю это во благо. Тебя слишком разбаловали в Пристани. Как на тебя не посмотри, так ты ничем не отличаешься от сироты в Куйчжоу. Соберись, ты же наследник, — дядя Яо отдалялся всё сильнее и сильнее, так ни разу на него не обернувшись. Только бросил напоследок:  — Госпожа Сян, будьте так добры, переоденьте его наконец. Он Цзинь, а не Цзян.  И Жулань не сопротивлялся, пока его мыли в горячей бадье. Спокойно пил теплые отвары, которые нянечка передавала в его дрожащие ладони. Позволял обработать раны на костяшках, подбить подушку и одеяло, слушал мягкое мычание на фоне. И если зажмурится сильно-сильно, утопая в одеялах и подушках, то можно представить, будто Чизэ сидит рядом и поет ему очередную красивую колыбельную.  На следующее утро он обнаружил, что его комната и окна заперты. Ему всё так же приносили еду и книги, только вот кусок в горло совсем не лез и нянечка уносила полные подносы обратно. Еще через день от скуки он был готов завыть не хуже И. Ещё через день Жулань перестал разговаривать даже с Сян.  Дядя к нему больше не приходил, сколько бы он не просил и не умолял его увидеть.  В одну из ночей, когда тело стало тяжелым и жарким, он услышал как кто-то тихо скребется в его дверь. Вставать ему не хотелось, а веки закрывались сами по себе, унося его в неприятный сон. Но звуки не прекращались. По ту сторону покоев его даже кто-то звал, заставляя подняться и подойти ближе:  — Жулань… Жулань, ответь, пожалуйста.  — Чжэнь?… — что-то внутри вспыхнуло ярким огнем, придавая ему бодрости. — Чжэнь, это ты?  — Да-да, это я. Только будь потише. Сейчас, подожди, — что-то зашуршало за дверью и мальчишка прижался к той всем телом, пытаясь понять, что делает его друг, но та поддалась и открылась, от чего он позорно упал на пол. Чжэнь с испугом вздохнул и попытался поднял его на ноги, слишком торопливо и быстро стряхивая с его тела грязь.  — Чжэнь, — произнёс Жулань шепотом, обняв вздрогнувшего мальчишку крепко. Тот стоял, не понимая, что ему делать и он услужливо ему намекнул. — Меня тоже можно обнять. Это тоже по-дружески.  — Это тебе Чизэ говорил? — неуверенно протянул Оуян, легко хлопая его по спине ладонями. — Нет, это говорил Цзынъи. Он любит обниматься, — счастливо засмеявшись, мальчик отстранился и с опаской оглядел пустой коридор.  — А ты… А зачем?  — Ты весь горишь, с тобой все…  Начали они говорить наперебой, после захлопнув резко рот. Жулань огляделся вновь и затянул друга за собой, закрыв за ними дверь. И уже более спокойно и с широкой улыбкой махнул рукой.  — А, не обращай внимание. Это от скуки. Ты не представляешь, как здесь ужасно.  — Я… Я слышал, что твоих собак забрали. И что глава Цзинь был очень рассержен из-за той драки. Нянечки пожаловались и рассказали, что ты напал на них первым.  — Но… Это же не так! А ты почему промолчал! Ты мог сказать дяде, что это не я! — от возмущения Жулань даже задохнулся, смиряя Оуяна таким злым взглядом, что тот сжался ещё сильнее. Для того, кому было целых восемь лет, он выглядел слишком щуплым и жутко худым. Даже каким-то маленьким.  — Не мог. Если бы я рассказал, то отец бы… разозлился, — Чжэнь замолчал и отвернулся. Его руки невольно вновь натягивали одежду сильнее. В памяти внезапно всплыл тот синяк, который он видел. И если сначала он считал, что это его так местная детвора побила, то сейчас…  Сейчас он сел на пол, поджав под себя ступни. И невероятно осторожно, торопливо проговорил:  — Он тебя бьет, да? Не бойся, я никому не скажу!  — Отец, он… Я единственный ребенок. Наследник. Он меня воспитывает и лепит из меня мужчину.  — Да какой ты мужчина. Ты же ребёнок. Худой и щуплый, даже смотреть на тебя больно.  — Сказал тот, кого заперли за драку.  — Но не били.  Цзычжэнь горько выдохнул и сел рядом, обняв себя за колени. Жулань может и не хотел смотреть, но в темноте сердце замирало от мелких ссадин, скрытых глубоко под чужой одеждой. Он, почему-то, не мог в это поверить. Что собственный отец мог поднять на сына руку. Что кто-то мог бить ребёнка просто так.  — А тебя разве никогда не пороли? — вдруг внезапно спросил Чжэнь, заставляя его удивлённо вскинуть брови.  — А должны были?  — Просто… Ты такой…  — Смелый? Взрослый?  — Нет. Непослушный и проблемный.  Жулань замолчал, опустив подбородок на прижатые к груди коленки. Нет, дядя правда на него ругался. Даже иногда повышал голос, но это иногда, когда он совсем сильно капризничал. Когда появился Чизэ, то почему-то капризничать расхотелось. И дядя Чэн стал спокойнее. Ласковее и мягче. И может… Может если бы не Чизэ, то его бы тоже так?…  — Знаешь, Чизэ как-то сказал моему дядя, что мы в таком возрасте нуждаемся в любви. В без… безусловной, вот.  — Это как?  — Это когда тебя любят не за что-то, а просто потому что ты есть.  Мальчик напротив поднял на него взгляд и неуверенно улыбнулся. И совсем беззлобно произнёс:  — Я тебе даже завидую, если честно. Если бы я был такой, то может отец бы меня тоже так любил.  — Нет! Это не ты виноват, а он. Ты его сын. Его кровь. И он обязан тебя вот так просто любить, понимаешь?  — Получается, меня не любят?… — вяло произнёс Оуян и Жулань вскочил раздоражено на ноги, упирая руки в бока.  — Нет. Он любит, но дурак. Пойдём, — он схватил  не сопротивляющегося мальчика за руку и повел к письменному столу, вытаскивая из вороха рисунков и исписанных пергаментов, чистый лист. Опустив кончик кисти в чернила, он осторожными движениями начал вырисовывать то, чему его когда-то учили в Нечистой Юдоли. И вскинув написанные столбиком иероглифы, он ткнул ими в чужое лицо.  — Вот! Это - талисман.  — Какой-то он странный… Меня таким ещё не учили.  — Потому что его придумал дядя Сюэ. Это талисман притягивающий неудачи.  Оуян перевел взгляд с рисунка обратно на Жуланя, потом еще раз и только на третий с опаской отодвинул от себя листок, качая головой.  — И зачем он мне?  — Как зачем? Проучим твоего отца. Чтобы знал, что тебя нельзя бить и прочувствовал на себе, какого это.  — Но…  — Правда, дядя Сюэ говорил, что для таких талисманов нужна кровь.  — Жулань, подожди.  — Но я смогу спрятать нож. И мы нарисуем. Можем моей кровью, если не хочешь своей, это не страшно.  — Страшно. Это страшно. Это же темный путь!  Жулань непонимающе моргнул, склонив голову к плечу и посмотрел на дрожащего от страха друга, мудро потирая подбородок. Хлопнул того пару раз по плечу и отойдя от стола, завалился на кровать, рассуждая вслух чужими словами:  — Знаешь, у заклинательства нет хорошего и плохого. Есть только то, как его используют. Например как с моими родителями. Дядя Чэн никогда мне не говорил, как они умерли… Рассказал Чизэ. Что один нехороший заклинатель подставил брата дяди Чэна, а тот от горя и страданий за то, что убил свою сестру, разорвал себя на части.  — Ты про Старейшину Илина, да? Но он шел по темноту пути  и твой дядя тоже пытался его убить?… — А я вот так не считаю. То есть… Я ведь не знаю, что на самом деле произошло?  Оуян присел рядом с ним и неуверенно кивнул.  — И ты не знаешь, что там произошло?  Он вновь согласно кивнул, но явно совсем не понимал, к чему все ведёт.  — Но все только и делают, что говорят о нём гадости! А кто на самом деле знает, что произошло? Как все это было? Вот что. Не всем взрослым надо верить. А твой отец заслужил мести. И ничего ему от этого талисмана не будет. Пару раз споткнется, может шишек набьет и всё.  — Я все равно в этом не уверен, — Чжэнь тяжело выдохнул и упал на кровать рядом с ним и сжался в колачик, поджав крепко губы. Жулань осторожно коснулся его запястья, там, где он видел то мерзкое и отвратительное пятно. Да сжал крепко, от чего Оуян зашипел и выдернул руку.  — Больно?  — Конечно больно!  — А не должно быть больно. Понимаешь, к чему я?  Мальчик громко шмыгнул, отвернулся от него и пролежал так долгие минуты, пока сам Жулань не начал засыпать. Он проснулся от скрипа кровати и тихих шагов, сонно потирая кулаками глаза, а затем услышал робкое и тихое:  — Давай так и сделаем. Завтра.   — А почему завтра? — спросил он, забираясь в кровать с ногами. Конечно, нарисовать талисман он смог, только вот не уверен, что правильно… Да и так быстро расставаться с другом не хотелось. Если они это сделает, поводы для встречи ведь исчезнут? И он не сможет его больше увидеть, потому что заперт…  — Мы скоро уезжаем. А я боюсь. Я вообще очень много и всего боюсь. Но ты такой смелый и я… Я тоже хочу таким быть, вот. Так что давай завтра. Я к тебе ещё приду перед отъездом! — осторожно проговорили, так и не развернувшись. И либо он уже спал, либо ему это привиделось, но кажется, Оуян вновь ему улыбнулся. Не украдкой, не прячась за ладонь и не отворачиваясь.  Уплывая в дрему, он услышал, как за дверью заскребли вновь, запирая его обратно. Проснулся он почти на закате, нянечка обеспокоено крутилась рядом, мерила ему температуру сухими губами, пыталась вновь влить в него какой-то отвар, но Жулань отворачивался и воротил нос. Есть он сел только для того, чтобы тихонько стянуть небольшой кухонный нож, которым ему чистили перезрелую, сладкую локву. И уснул обратно, пока не услышал как в дверь вновь скребутся.  Для талисмана он пожертвовал свой палец, который порезал отвернувшись в сторону и прямо им рисовать и начал. Так было проще. А после они просто тихо разговаривали и смеялись в подушки, чтобы никто их не услышал. На следующий день пришел лекарь, а сам Жулань начал громко и противно кашлять. Говорить становилось всё труднее, он даже не мог пить от боли, так и провалившись в кровати. Бодрости ему придавал только друг, который утайкой поведал о том, что талисман работал. Отец его почти не трогал, раздосадованный тем, что у того все валится из рук.  — Он даже перенес встречу с главой Цзинь на ночь, потому что ошпарил его во время обеда чаем.  И Цзычжэнь был так счастлив, что это заставляло улыбаться и его. И может, дело в его болезни, но Жулань подумал о том, что увидеть такое лично будет явно в разы веселее.  — А давай… Подглядим за ними?  — Зачем?  — Вдруг он его опять обольет, я хочу на это посмотреть, — и возможно в нём ещё горела обида на дядю. Ему даже не было стыдно, что тот пострадал из-за него. И поделом. Это за его стаю! И за пустое, бессмысленное наказание.  Уговаривать друга долго не пришлось. Кажется, он тоже вошел во вкус шалостей, а уж прошмыгнуть мимо смены караула не составило труда. Без И и Вана это оказалось куда проще, ведь те не бросались на адептов сломя голову, пытаясь отвлечь внимания. А дальше они просто плутали среди темных коридоров, пока Чжэнь не начал их узнавать. Так они утайкой и добрались до двери, из-за которой были слышны тихие голоса. Жуланю пришлось даже задержать дыхание и прижать ладонь ко рту, чтобы его кашель не разносился эхом по всему дому.  —… до конца года вы получите земли.  — Ох, благодарю, глава Цзинь, не знаю, чтобы я без вас делал!  — Не переживайте, я и сам немного огорчен тем, что глава Не такой… Некомпетентный. Возможно, если часть его владений уйдет вам, он перестанет доставлять мне столько хлопот.  — Можете быть в этом уверены. И в том, что я поддержу вас на следующем совете. Как по мне, эта идея со смотровыми башнями очень даже хороша.  Они коротко замолчали, а после грубый, мужской голос произнес нехорошие слова, цыкая громко:  — Да что б… Опять обжегся. Все сегодня из рук валится…  — Сходите завтра к моему лекарю, пусть вас осмотрит, может что-то нехорошее к вам прицепилось, пока вы были в пути. Времена такие… Неспокойные, сами понимаете.  — Да, да, глава, обязательно. Спасибо вам за прием…  В этот раз схватил его Оуян, сломя голову несясь сквозь тьму коридоров и лестниц обратно.  Только до его покоев они не дошли, остановившись отдышаться за углом. Жуланя обуял кашель, который он не смог остановить и на этот звук начали выглядывать задремавшие на посту адепты. Цзычжэнь, заметив движение, прижался к нему слишком крепко и быстро проговорил на ухо:  — Спасибо тебе, Жулань. Спасибо и прости. Если ты вернешься в Пристань, расскажи об этом Чизэ. Расскажи, ведь…  Отец Оуяна предатель. Его отец продал дядю Хуа за земли. Эта мысль колотилась в голове, пока он провожал бегущее темное пятно. Сил встать уже не было, только закрыть глаза.  На следующее утро он проснулся не в закостенелых и пустых стенах своей комнаты. Лекарь причитал и ворчал, обтирая его лицо тряпкой и вливая в него отвар за отваром под строгий, но беспокойный взгляд дяди Яо. Тот не проронил ему ни слова вновь, теребя себя за рукав.  — Молодому господину нужен покой и свежий воздух, глава Цзинь. И нормально питаться. В обморок он упал от голодания.  — Его кормят каждый день, с моего стола.  — А ест ли он, глава Цзинь?  На это он ничего не ответил, лишь выдохнул и ушел. Жулань уснул вновь, а проснувшись в него вновь пытались влить что-то ещё. Он  вертелся, качал головой, а когда попытались впихнуть в рот насильно - выплюнул всё вместе с отварами на ноги лекарю. Нянечка хлопотала рядом с ним до самого вечера, все пыталась сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче, но ему было так безрадостно и тоскливо, что он только и мог, что лежать.  — Сян, я хочу попрощаться с другом, — хрипло пробормотал он на закате, ощущая, как язык прирастает к небу от сухости. Старая женщина слабо зажмурилась и закивала головой быстро, помогая ему одеться и выйти из дурно пахнущего лазарета.  На улице ему лучше не стало, а от одинаковых, ярких и слепящих роскошью коридоров становилось лишь хуже. Но они упорно шли, потому что Жулань верил и искал Оуяна до последнего. Он ведь точно с ним попрощается. Он ведь не уедет, оставив его так. Он же ему обещал. И потому он продолжал двигаться, сворачивая привычным путем к своим покоям. Адептов здесь уже не было, в полумраке лишь были видны два силуэта: высокий и крепкий, который замахивался на сжавшегося ребёнка рукой.  — Поганец! Я тебя для чего растил?! Чтобы ты так со мной поступал?! Повелся с незнамо кем и сбегаешь от меня?!  — Папа, прости, я просто… Он друг…  — Друг?! Да никакой он тебе не друг! Глава Цзинь просто сжалился над сиротой, да оставил при себе. Твои друзья должны быть влиятельными и сильными, а не всякой дворовой шпаной.  И, конечно, так же резво, как и в первый раз, снести взрослого мужчину у него не вышло. Этот мужчина только опешил от звонкого шлепка, который прилетел не Оуяну, а Жуланю. Перед глазами всё заплыло чернотой, что-то быстро начало течь из носа, но злость застилала ему глаза, от чего тело трясло слишком сильно. Он из-под лба посмотрел на мужчину, который начал отступать назад и выплюнул в него горькое:  — Ты - предатель. И знаешь, что я сделаю? Расскажу о твоем предательстве главе Не. А я ему точно об этом расскажу. И если ты ещё раз поднимешь на него руку, — Жулань сделал шаг в его сторону, ощущая, как земля уходит куда-то в сторону. И остальное он уже не говорил, лишь бессвязно бормотал. — Пожалеешь… Я… Ты пожа…  — Жулань!  Оуян тряс его за плечи, размазывая слёзы и его кровь по своему лицу, крича в воздух протяжно и визгливо:  — Помогите! Жулань не просыпается! Пожалуйста, он не…  — Не реви! — Оуян-старший схватил его тело на руки, быстрыми шагами скрываясь за поворотом, пока Цзычжэнь пытался угнаться за своим отцом.  А он же наблюдал за самим собой отстраненно, не ощущая абсолютно ничего. Стены дома Пионов начали искажаться, двигаться и сжиматься, превращаясь в бестелесный, живой туман, который выталкивал его в неизвестность. И ему ничего не оставалось, кроме как идти по этой пустоте.  Постепенно начало пропадать зрение. Всё вокруг было слишком одинаковым, белым и неприметным. Затем пропал и слух. Даже его шаги не издавали абсолютно ничего, а дышать… В этом месте ему это было ненужно. Ощущения и чувства расплывались, а Жуланю становилось так легко, так хорошо. Чем дальше, тем проще идти. Тем легче было отпускать и забывать.  К чему ему разворачиваться? Обратно в ЛаньЛин он не хотел, а месяца ещё не прошло. Да и может дяде Чэну и Чизэ будет лучше без него. Они ведь друг друга любят, а он им мешается. Создает одни проблемы… Может, не будь он таким маленьким, его бы никто и не забрал? Да только так быстро вырасти у него не вышло.  И всё-таки быть взрослым отвратительно. А ребёнком - ещё тяжелее.  Звон колокольчика в этой пустоте сначала оглушил. И Жулань не сразу понял, что не так. Отстраненный, грубый голос послышался откуда-то из глубины. Такой родной, любимый и далекий, от которого он вновь сделал глубокий вздох.  Чизэ. Там Чизэ и дядя. Они за ним пришли, да? Они его заберут отсюда, так ведь? И через туман он уже не шел - бежал сломя голову на лёгкий перезвон. Как он оказался в странной комнате - тоже не понял. Только замер испуганно, смотря на силуэты трёх неизвестных, что с яростью рванули на расплывающихся и пропадающих среди тумана стариков. Жуланю это было не интересно и он резво отвернулся, хватая замершего на месте мужчину за подол.  — Дядя! Чизэ!  И он на мгновение обернулся, слепо смотря в его сторону. Туда, где только что стоял мальчишка, пока крепкие и живые руки не схватили его. Жулань тянулся всем телом к отдаляющимся и желанным людям, но нежный женский голос отвлек от них.  — Тише, Жужик, тише, они тебя не видят, — и первое, о чем он подумал, так это о том, что она красивая. С длинными, как снег белыми, волосами. И глазами такими же ясными и чистыми, как у Чизэ.  — Откуда вы знаете…  — Как он тебя называет? А как мне не знать. Я ведь его мама, — женщина ярко улыбнулась и ему на мгновение показалось, будто она его ослепила. Но нет, это было высокое, летнее солнце, замершее на небе.  Женщина осторожно опустила его в высокую, зеленую траву, опустившись рядом на корточки. Всё вокруг сияло и блестело, переливаясь разными цветами на солнце. Небольшой и ухоженный двор, очень-очень маленький деревянный дом, странное колесо, висящее на пушистом дереве. Ветки его висели так низко, будто оно оплакивало кого-то долгое время.  — А я…  — Ты по ту сторону, малыш, — терпеливо произнесла она, легко щелкая его по носу пальцами. Жулань слабо нахмурился и посмотрел на женщину, которая от этого взгляда звонко засмеялась. — Ох, ну какой же ты… На него похож. А ведь говорят, что от осинки не рождаются апельсинки. А они вот они. Зло на меня смотрят. Хочешь что-то спросить?  — Да. Кто вы такая?  — Я - мама Ивана. Но если хочешь, можешь звать меня бабушкой, — женщина встала с места, протянув ему ладонь и Жулань неуверенно за неё схватился, идя вслед за ней, через щекочущую его траву. Она шла босиком, сквозь влажные от росы цветы, но те под ней почему-то не мялась. Лишь прогибалась и возвращалась обратно, легко покачиваясь на ветру. Крепкие руки схватили его за подмышки и посадили в странное колесо, подтолкнув то вперёд и он начал раскачиваться на месте, не совсем понимая, что теперь делать дальше.  — Если я здесь, значит… Я умер?  — Нет, Жужик. Просто очень сильно болеешь. Затосковал и решил, что тебе там не нужно оставаться.  — Но как же не нужно. Нужно! Там же Чизэ и дядя, и…  — И если бы я не успела тебя поймать, то ты бы ушел окончательно. Мой сын, хоть и хорошо слышит мертвых, но в этом мире у него слишком много помех.  — Получается, они меня не слышали?  — Ты же сам всё видел. Как думаешь, они тебя слышали?  Жулань крепко призадумался. Дядя точно к нему повернулся. Дядя сразу же к нему повернулся. Растерянный и какой-то сам не свой. Но он его слышал. Значит…  — Слышали. Они меня слышали. А если бы не услышали, то я бы ушел… — удрученно произнёс он, схлопотав ещё один звонкий щелбан по лбу.  — Ау! За что?  — Чтобы в таком молодом возрасте лишнего не думал. Уйти он собрался… Тебе ещё жить и жить, карапуз.  — А вы и вправду как бабушка ворчите. Хотя такая молодая, — проворчал мальчишка, уже самостоятельно раскачиваясь на качелях. Почему-то чем больше он это делал, тем больше все понимал. И это место было таким теплым и приятным, что хотелось остаться здесь ещё чуточку подольше. Ещё немного посидеть вот так, касаясь пальцами пролетающих мимо стрекоз.  — Я просто умерла слишком рано.  — Так получается Чизэ тоже без мамы? А знаете, вы на него не похожи. Совсем. Только глазами. Глаза у вас красивые.  Бабушка оперлась плечом об дерево и легко усмехнулась, кончиками пальцев останавливая лихо поднимающееся ввысь колесо. Как она это сделала он не знал, но быстро понял, чего от него хотят и вложил в чужую руку свою, уходя в маленький домик.  — Да, Ваня просто сильно похож на своего папу. Он на самом деле всем похож на папу, только этого не понимает.  Как перед ними оказались красивые, большие чаши он не понял. Но бабушка наливала ему чай из пузатого чайника, который пах невероятно вкусно. Странные продолговатые булки оказались рядом с ним и он с радостью откусил кусочек, не совсем понимая, что там внутри. Но ему это очень нравилось.  — Кушай, кушай, лапушка. Тебе нужно.  — А когда я вернусь обратно?  — Когда они за тобой придут. Сейчас ты не хочешь возвращаться туда, где их нет.  — И они придут?  — Обязательно, Жужик. Ты ведь их любимый сын.  Жулань невольно замер, ощущая, как улыбка расползается по его лицу. Здесь вообще было сложно не улыбаться, бабушка была мягкой и ласковой. Теплой и мягкой, доброй и нежной. И время здесь не шло - замерло в одном моменте, которое длилось бесконечно. Он мог бегать по лужайкам, срывая самые красивые цветы, принося их бабушке. И та учила его как плести венки. И носила каждый, даже самый кривой и некрасивый.  И они постоянно ели и пили. Булки с каждым разом становились все лучше и лучше, а Жулань с придыханием произносил:  — Теперь они мои любимые.  На что бабушка звонко смеялась, вороша его волосы. Она его заплетала, мыла, переодевала в странную белую рубаху и широкие штаны, в которых бегать было гораздо удобнее и легче. А ещё очень много говорила.  — Ваня на меня сильно злиться до сих пор.  — За что? — удивлённо спросил мальчик, лежа среди терпко пахнущей травы. Бабушка лишь едва улыбалась, смотря на светлое небо и всегда ему правдиво отвечала.  — Он слышит мертвых из-за меня. Это мой дар, старый и древний. Он всегда передавался от девочки к девочке, от матери к дочери, от бабушки к внучке. И мог стать для кого-то проклятьем. И для моего сына он таким и стал…  — Но это ведь не проклятье? Он ведь может поговорить с тобой, с моей мамой, с бабушкой, дедушкой… Со всеми-всеми.  — Да. И слышит их он тоже, даже когда сам этого не хочет. Я не успела его обучить как следует… Я умирала, Жужик. Болезнь - очень страшная, неконтролируемая, сжирала меня изнутри. А когда он родился, я подумала, что может быть вот сейчас все будет хорошо и… И не было хорошо. Поэтому мне пришлось отдать ему свой дар и уйти умирать.  — Почему ты ему не рассказала? Он бы тебя тогда простил.  — Я не могу с ним говорить, малыш. Как оказалось, мой дар не передался ему полностью. Часть осталась со мной и вот я… Здесь.  Жулань поджал губы и огляделся вокруг. Всё это, весь этот мир, вся эта трава, небо, земля, лес и даже этот дом. Все для бабушки было… Таким же, каким для него был клан Цзинь. Клеткой, в которой заперли. Он приподнялся на локтях, а после сел, обняв свои колени и робко спросил:  — А как… Как тебя спасти?  — Меня? — она громко захохотала, прижав его к своей груди. Ласково поцеловала в макушку, проводя теплой ладонью по спине. — Мой маленький рыцарь. Ты хочешь меня спасти?  — А может и хочу! Ты ведь меня спасла!  — Нет, солнце. С тобой я так не поступлю. Тогда Ваня меня вовек не простит.  Жулань потерся об чужое плечо макушкой и поджал губы, подумав, что в этом нет ничего страшного. Он сам этого хочет. Хочет не только быть для Чизэ любимым ребенком, но и делить с ним что-то вместе. Если уж не кровь, то можно ведь дар?  — Странный ты, Жужик. Он ведь тебя и просто так любит.  — Да, но… Я его ведь тоже. И я хочу его понимать и быть с ним ближе. В этом ведь нет ничего плохого?  Бабушка посмотрела на него с трепетом во взгляде и едва слышно выдохнула, поднимая с земли. Повела за собой через поле, обратно к домику, к странной качеле и к вечно плачущему дереву. Она потянулась за пушистой веточкой, отломив ту и дерево задрожало, заскрипело и завыло, замирая вновь неподвижно.  — Знаешь, что это? — бабушка протянула ему ветку на раскрытой ладони и он покачал головой. — Это верба, Жужик. И вместе с этой вербой…  Она осторожно взяла его за руку, в которую вложила одинокую веточку. Жулань глухо застонал в стиснутые зубы, ощущая, как от неё по телу иглами распространяется боль. Но бабушка лишь сомкнула его пальцы на ней и поцеловала в лоб ласково, бормоча напоследок:  — Я передаю тебе силу. Отныне каждый росток, каждая травинка, каждый лист и цветок - станет для тебя оберегом. Злые духи будут обходить стороной, а добрые за тобой следовать. Да будет так, — и ласковые руки толкнули его в траву, которая начала под ним проседать. Бабушка последний раз ярко ему улыбнулась, исчезая вместе с чистым небом и теплым солнцем.  — До свидания, Жулань. Встретимся в другой жизни.  Он моргнул и глубоко вдохнул воздух, ощущая, как начинают болеть грудь и тело. Он все ещё был в комнате, выделенной ему дядей Яо, только вот…  — Жужик… Боги, Жулань, ты проснулся, — на него налетело сразу несколько тел одновременно. Тетушка горько рыдала, пытаясь отобрать его у крепко схватившего его Чизэ, который без остановки расцеловывал лицо мокрыми и соленными губами. Он не отворачивался, подставляясь под них, только вот на секунду замешкался, раскрывая ладонь, на которой веточка вербы рассыпалась в труху.  Чизэ остановился, замер, дрожащими пальцами хватая его за ладонь. Непривычно пугливо и резко спросил:  — Откуда у тебя это?…  — Это… Бабушка дала.  — Бабушка?  Жулань широко улыбнулся и кивнул, хватая мужчину за лицо. Прижался лбом к его, ощущая, как под кожей что-то шевелится и горит, тянется к нему со всей силы, заставляя заливисто хохотать.  — Твоя мама, Чизэ. И моя бабушка. Она такая красивая и добрая, тебе бы понравилась. Говорила, что вы со своим папой похожи, но это не правда. Ты совсем как она. Даже глаза такие же.  Только вот Чизэ почему-то не был счастлив. Он не смеялся вместе с ним, не улыбался ему и не целовал его вновь. Только горько на него смотрел, сжимая руки в своих больших ладонях.  *** Цзян Чэн наотмашь раскрыл ворота в дом Пионов, разъяренной фурией несясь вверх по множеству лестниц. Каждый его шаг разносился эхом голосов и шепота, уходящим дальше по цепочке среди местных обитателей. Желающих остановить искрящего гневом мужчину находилось немало, только вот увесистая сабля всё решала в один момент.  Хоть Не старался никого сильно не ранить, да только багровые следы всё равно тянулись за ними тонкой дорожкой.  — Куда?  — Направо. Пройдем здесь, после вверх и налево.  Все их разговоры в один момент сократились до рубленных, коротких фраз, и сколько бы Чизэ не был ярым сторонником объяснять всё языком через рот - в данный момент они оба считали это лишним.  На самом деле Ваньинь нутром ощущал, как с каждым мгновением его разум покидает тело, возвращая закопанное и привычное. Проверенное годами, позволяющее ему столько лет выживать в этом мире. И это клокотало внутри,  двигая его дальше наперекор ноющему и бешено вздрагивающему в груди сердцу. Не хотелось думать о том, что они опоздали. Не хотелось даже представлять, что они могут перед собой увидеть. И даже если сознание твердыми мазками рисует в голове бездыханное и мертвое тело племянника… Останавливаться ему никак нельзя.  Правда, силы его покинули, стоило только оказаться напротив нужной двери. Его плечи быстро вздымались от резвого шага, позорно тряслись коленки от животного страха и успокаивало то, что он был такой не один. Не, протянувший пальцы в сторону ручки, так и замер, не решаясь схватиться за неё, мрачнея все сильнее. У обоих сейчас не хватало смелости на то, чтобы просто переступить порог. И это после долгого полета, бессонной ночи, рек крови и встречи с давно ушедшими родными.  Цзян Чэн резко выдохнул и открыл дверь настежь, оставаясь на месте. Это была самая обычная, самая простая комната в понимании ЛаньЛина. Всё обставлено дорогими шелками, хорошим деревом, неторопливо поясняя им, что Цзини могли себе такое позволить. Роскошную комнату в пустом спальном крыле. Тетушка заметила их не сразу, только сощурила на них опухшие глаза, подскакивая с кровати в момент. Не шагнул ей навстречу, приняв на себя удар из горьких слез и бессвязных мыслей.  — Он не просыпается… Так долго не просыпается…  Лекарь сказал, что он должен был давно умереть…  Чизэ гладил женщину по спине, всё внимательно слушал, но взгляда от белого и худого тела не отводил. Цзян Чэн и сам смотрел только туда, сжимая деревянный косяк рядом с собой до хруста. Желтеющий синяк на перегородке носа, впалые щеки, сальные, спутанные волосы и едва вздымающаяся от дыхания грудь. Это был совсем не Жулань. Не тот, что заливисто смеялся и намеренно подначивал взрослых, зная, что за это ему ничего не будет. Это был какой-то другой мальчик, никому незнакомый.  — Тетушка, почему ты не написала нам сразу? — едва двигая языком спросил Ваньинь. Ладонь горела от истеричного кольца, а косяк под его рукой дымился все сильнее.  — Я писала! И писала… И писала… Я потом поняла, что вы не могли это игнорировать и письма просто не доходят. Я… — женщина судорожно вдохнула и замолчала, неуверенно оседая в ногах Жуланя. И это тоже была какая-то совсем другая и незнакомая ему глава Юй. Ранимая и тревожная. Боящаяся лишний раз задеть ребенка, которому не было дело до тех, кто его окружает. — Мне пришлось идти обходным путём, чтобы вы наконец-то узнали правду.  — Так. Всё. Баста. Цзыюи, собирай вещи и на выход, — прошептал грубо Чизэ, взъерошивая и так растрепанные волосы ладонями. Он совсем легко подхватил Жуланя на руки, потуже заворачивая его в одеяло и шагнул в сторону выхода, замирая с протяжным вздохом.  Не сжал крепко зубы, прижимая к себе маленькое тельце, сверлил взглядом кого-то за его спиной. Кого-то, кто позволял себе снисходительный тон в их адрес:  — Какой же вы переполох устроили, глава Цзян.  Цзинь Гуанъяо отчего-то ещё и мог делать вид, будто он в них разочарован. Потирал переносицу пальцами, вздыхал, да причитал:  — В этом нет ничего страшного, ребёнок просто заболел, со всеми такое…  — Мэн Яо, закрой свою грязную помойку… — уж было начал Чизэ, но замолчал, стоило Цзян Чэну вскинуть ладонь в воздух. Не нужно ему это, мужчина и так потратил слишком много сил для одной маленькой и полезной мести. И сверкать своими глазищами перед тем, кто остро следил за каждым их действием - смерти подобно.  — А сломанный нос тоже входит в ваше понимание "со всеми", глава Цзинь? — неторопливо ответил Ваньинь, разворачиваясь на пятках. Верховный заклинатель едва вскинул брови, явно удивляясь ответным нападкам, но свою линию держал до последнего.  — Жулань сам нарвался. Набивать первые шишки через болезненный опыт - самое эффективное учение, — Гуанъяо выдохнул это так, будто объяснял что-то несмышленым детям, но после смягчился, осторожно добавляя. — Лучше верните его в кровать, ему всё ещё нездоровится, а такие действия могут отрицательно повлиять на его состояние.  Цзян Чэн коротко успехнулся, болванчиком кивая на эти слова. Вот оно значит как… Что ж. Если раньше он хотел расстаться с ним на более мирной ноте, то теперь он отлично понял, чего хочет. И для этого ему стоит проявить небывалое терпение, ведь в таких играх, которые затевал Цзинь, проигрывает тот, кто первым откроет свое истинное лицо.  — Вы правы, глава Цзинь, — вновь согласно кивнул он, стягивая с пальца Цзыдянь. Этот предатель сразу покажет то, о чём он думает, так что временно артефакт переходит Чизэ, который сжал кольцо с вытянутым от удивления лицом. — Положи его обратно, пожалуйста. И дождись меня. Нам с главой нужно многое обсудить.  — Вы правы. Невероятно многое, — протянули за спиной спокойно. Проведя напоследок ладонью по горячей и влажной от пота щеке ребенка, Цзян Чэн ступил следом за Верховным главой, молчавшим вплоть до уютной, небольшой чайной залы.  Цзинь вежливо поставил перед ним чашу, которую Ваньинь сразу перевернул дном вверх. Услышал ещё один тяжелый вздох, так и говорящий о том, как же сильно Гуанъяо старается угодить его гневу. Так что себе он налил чаю, вопросительно взирая из-под широких бровей.  — Так что же произошло по вашему мнению, глава? — сделал первый ход Цзян Чэн, складывая руки в замок под столом. Как бы он не старался, а беспокойные пальцы всё равно требовали хоть какого-то покоя, прокручивая одинокий ободок холодного кольца.  — Разбалованный мальчик столкнулся с настоящим миром и не смог с ним справится. Только и всего, — пожал плечами мужчина, отпивая горячий напиток. Ваньинь же упорно молчал, позволяя тому продолжить рассказ. — Я просил не так много, глава Цзян. Лишь немного подождать, когда я разберусь с делами - только и всего. Но Жулань так привык получать внимание от всех вокруг, что намеренно на это провоцировал. Бился в истериках, натравлял на моих людей своих собак, сбегал после отбоя. Сбегал, рискуя своей жизнью - прыгал в сугробы со второго этажа, если дверь была заперта. О том, что с клановыми детьми у него не сложились отношения и говорить не стоит. С одним он подрался, а другого втянул в авантюры, заставляя чужого отца волноваться за своего ребёнка. И тот синяк… Чистая случайность. Попал под горячую руку тогда, когда этого не требовалось.  Ваньинь молчаливо всё это проглотил, глухо интересуясь:  — Что-то ещё?  — Его болезнь вызвана не моей недосмотренностью, а его глупостью. Никто не заставлял Жуланя сбегать в лес в одних верхних одеяниях. Если честно, сундуки и тумбы ломятся от обилия вещей.  — Я вас понял. Что-то ещё?  — Пожалуй всё, — едва улыбнулся Цзинь, прикрывая глаза. Кажется, тот был уверен в своем выигрыше, лишь добавляя себе чая в чашу. Порция за порцией. — Ах, нет. Есть ещё кое-что. Должен вам сообщить, что связи с этими… Неурядицами, назовем их так…  — Да. Именно они.  — Так вот. Вы можете оставаться в ЛаньЛин Цзинь столько, сколько хотите, пока не убедитесь, что с нашим племянником всё впорядке, но думаю, что с этого момента его воспитанием должен заняться наш клан.  — Ведь Юньмэнь Цзян его разбаловал, — согласно кивнул Цзян Чэн, вызывая этим движением едва видимый восторг в чужих глазах.  — Приятно знать, что вы все понимаете. Потому прошу у нас погостить, думаю, Жуланю будет полезно постепенно привыкать к новому месту видя знакомые лица.  — М-м-м… — промычал он в ответ, сжав ладони под столом в кулаки. Начистить бы эту смазливую, поганую рожу прямо сейчас. Это же так просто - перегнуться через стол, схватить за грудки и со всего размаху вдарить лицом в дерево, чтобы Цзинь на себе ощутил то, о чем он тут толкует. Шишки, значит, надо набивать… Он бы ему их набил как следует. — Это всё?  — Да… Да. Это всё.  Ваньинь глубоко вдохнул, выпроваживая из головы красочные виды чужих внутренностей, опустил ладони на гладкую, лакированную поверхность, проведя ими в стороны. Да поднял взгляд, открывая рот:  — Я правильно понимаю, глава Цзинь, что мою просьбу последить за ребёнком, пока я разбираюсь с делами клана, вы напрочь проигнорировали?  — Как глава главу вы должны понимать, что у нас с вами не так много свободного…  — И тем не менее его я находил, пока Жулань был под моей опекой. Не вам оправдываться нехваткой времени, глава, ведь это не вы отстраивали клан из пепелища с младенцем на руках, — Цзян Чен перевёл дыхание и скрестил руки перед собой, продолжая беспокойно крутить пальцы друг об друга. В этот раз по совершенно другой причине. Одна нить уже соскользнула с чужих пальцев, от чего Гуанъяо слабо нахмурился, опуская  со стуком чашу на стол. — Продолжим. После того, как вы заперли моего ребёнка…  — Он не ваш.  —… в комнате, то решили, будто он обязан развлекать себя сам. Я знаю своего сына как облупленного и более чем уверен, что все его капризы были лишь из-за того, что он… Хах, вы сейчас удивитесь, глава Цзинь. Он всего лишь ребенок. И совершенно естественно, что тот будет просить внимания и игр.  — Нет, глава Цзян, это…  — Правильное воспитание. Даже в моем ордене оно есть. Удивительно, правда? Ему ведь даже нет шести. И нет родового имени, а по нашим законам он имеет право на то, чтобы расти до этого времени как обычный мальчик.  — И это неправильно, ведь он наследник клана Цзинь.  Цзян Чэн поднял руку в воздух, дожидаясь, когда Гуанъяо шумно выдохнет и замолчит. И ещё пара нитей сброшено с его ладоней. А он же сидел и наматывал эту невидимую паутину, постепенно расплетая её. Позволь он себе хоть толику былого гнева, то разговор явно шел бы совсем иначе. Ваньинь обязательно бы пару раз напомнил Верховному главе, что не стоит чужих детей ровнять под своё скудное, унылое детство в борделе. Ведь шлюхиным сыновьям слово не давали.  — Не бегите вперед повозки, глава. Давайте разберем всё по порядку. Итак, на чем я остановился? Ах. Да. Побеги естественным образом вытекают из произошедшего, а о ваших маленьких… — Ваньинь замолк, коря себя за желание назвать этих чертей пиздюками, неторопливо продолжая разбирать ситуацию вновь. — Адептах лучше промолчать. Я замял ту ситуацию, что произошла летом, ведь вы просили не предавать огласке чужую детскую забаву. Мы с вами сошлись на том, что будущему главе не понравится, если его будут вспоминать как мальчика, которого пытались унизить те, кем он должен руководить.  — И к чему вы об этом вспомнили?  — Жулань не из тех, кто бросится на кого-то с кулаками просто так. Зато мы с вами прекрасно знаем, что такие ситуации со стороны клановых детей уже происходили. И я верил в ваше благоразумие и в то, что вы будете это контролировать. Но, как вижу, вы посчитали, что будет в разы проще обвинить во всем наследника. Ведь он наследник, так ведь?  Цзинь Гуанъяо мрачнел с каждой секундой все сильнее, вертя нервно пустую чашу из стороны в сторону. А Цзян Чэн постепенно перетягивал на себя одеяло, не давая мужчине придумать красивое и ладное оправдание.  — Продолжим следом. Я пологаю, псы, которые кидались на ваших людей, уже давно находятся не с Жуланем.  — Они в псарне. Там, где им…  — Самое место. Точно. К чему учитывать то, что они все поголовно домашние. Помнится, когда вы дарили Жуланю Фею, то объясняли ему о том, что такую породу нельзя воспринимать как данность. Что это друг и опора, который понимает всё так же, как и люди. А теперь она в псарне.  — Это было во благо, иначе бы…  — Он не присмирел и не стал бы таким, каким был вам нужен. Я вас понял, глава. Ситуация с избиением мне всё ещё неясна, так что временно её опустим. Временно. Пока я не закончу дела клана, — Цзян Чэн сжал ладони в кулаки и поддался на встречу, наблюдая за тем, как Цзинь трепыхается в собственной паутине, не понимая, за какую нить лучше дернуть. И давать ему такого отличного шанса на подумать он не станет. — Сделаем выводы. Пять лет, ребёнок моей Цзе и вашего брата, жил, дышал, бегал и ни разу не набивал "шишек", как вы это ранее назвали… И помня о нашем общем горе, и о том, что Жулань обязан быть рядом с кланом своего отца - я его доверил вам. Но спустя две недели он тяжело заболевает, да так, что ваши лекари безрадостно сообщают главе Юй о том, что после такого не выживают.  Ваньинь вскидывает руки вверх, взвешивая на одной стороне время, проведенное в клане Цзинь и время, что он жил рядом с ним.  — Месяц и пять лет. Месяц и пять. Мертвый ребёнок и живой ребёнок. Чувствуете разницу?  — О, глава Цзян, не драматизируйте, он скоро пойдет на поправку.  Ваньинь громко хлопнул ладонью по столу, от чего всё, что стояло на нем, подскочило в воздух. Цзинь же отдалился, пряча руки в рукава и неодобрительно поджал губы.  — И после этого, вы считаете, что я просто встану, уйду? Просто приму к сведению то, что вы забираете моего сына себе? Я так должен был сделать в ваших фантазиях? — зло прошипел он сквозь зубы в чужое лицо. Цзинь же едва слышно цыкнул и прикрыв глаза, пустил в ход последний весомый аргумент:  — Раз уж мы заговорили с вами серьезно, то спешу вам напомнить, что ваша сестра вошла в род нашей семьи. И вместе с тем её сын - не ваш, глава Цзян, - принадлежит этому роду.  Цзян Чэн потёр переносицу кончиками пальцев, судорожно выдохнув и отклонился назад, безучастно произнося то, ради чего перекопал целую охапку пыльных свитков:  — Моя сестра не была выписана из моего рода. А знаешь почему, Гуанъяо? Потому что боялась клана Цзинь. Волновалась, что может произойти что-то нехорошее с ней и её ребёнком, ведь невероятно внезапно начали умирать дети бывшего главы. Как принятые в род, так и те, что были нагуляны вне его. Странно, не так ли?  — На что вы намекаете… — Ни на что. Просто вот таким было решением моей сестры. И она бы ни за что не позволила Цзысюаню вписать себя в Цзиней, пока бы не убедилась в том, что они все в безопасности. Исходя из этого, смею предположить, что имеет место быть фальсификация родовой книги, — спокойно пожал плечами Цзян Чэн, поднимая взгляд на вскочившего на ноги Цзинь Гуанъяо.  — Да как ты смеешь меня обвинять!  — Смею. И буду. Следую семейному кодексу, который одобрил Император. И там очень ясно написано, что в таких случаях и женщина, и ребёнок, считаются… Как же это слово… Оно ещё тебе очень знакомо…  Точно. Бастард. Они оба считаются бастардами.  Цзинь вспыхнул за секунду, вытягивая из пояса меч, подаренный совсем недавно его любимой тетушкой. Который, как не кстати, сейчас был направлен в его сторону. Цзян Чэн не шелохнулся, только отодвинул острие в сторону ладонью и не отводя взгляда от чужой ярости, добил его окончательно:  — У тебя есть два выбора, Гуанъяо. В первом мы с тобой сражаемся. Сражаемся до смерти. Зная, как ловко ты управляешься с мечом и ложью, могу предположить, что буду сильно ранен, но не убит. И в таком состоянии меня найдёт Не Чизэ… Он впадает в буйство, разнося всё вокруг в щепки и вместе с ним мы, может, и умрем. Но перед этим оставим от клана Цзинь лишь пепелище. Во втором же мы мирно расходимся на том, что Жулань - мой сын. И никаких планов на его счёт ты не имеешь. Он перестает быть наследником Цзиней, становясь Цзяном окончательно. И никто, никогда не узнает о том, что здесь случилось, ведь твоя жена совсем скоро родит клану нового наследника, которого ты смело сможешь растить так, как тебе захочется. Каков твой выбор, Гуанъяо?  Меч рядом с его лицом слабо трясётся, оставляя на ладони мелкие, неглубокие царапины. Цзинь прикрывает глаза, вскидывает голову, явно прикидывает в уме все варианты и вскоре лезвие со звоном возвращается обратно в ножны, когда как со стороны отвернувшегося мужчины слышится:  — Теперь ясно, как ты связался с этим ублюдком. Ты такой же сумасшедший как и он.  Цзян Чэн позволил себе короткую улыбку, пока вставал с места и отвесив Верховному главе глубокий, последний поклон в его сторону, вышел за порог.  И пока они разбирались со скудным запасом вещей Жуланя, под веселый, но слабый перезвон его голоса, Ваньинь искоса поглядывал на бледного и заторможенного Чизэ. Лично он сам был безмерно рад тому, что они наконец-то разобрались с целым ворохом проблем разом. И что ребенок наконец-то очнулся, торопливо рассказывающий о том, как долго плутал где-то в другом месте. Таком далеком, далеком и недосягаемом.  — Бабушка кормила меня вкусными булками. А ещё у неё был такой вкусный чай. Чизэ, ты ведь сваришь мне такой же? И сделаешь такие же булки, да?  Мужчина на это лишь кивал, прижимая к себе Жуланя, кусал обветренные губы до крови, словно не совсем понимая, что сейчас происходит. И выбирая между поездкой вместе с тетушкой и сворой псов, которые наперебой пытались что-то рассказать на своем ребенку, он решил что отправить их вперёд и немного проветриться не помешает им обоим.  — Вы уверены? Жуланю ведь только стало лучше…  — Тетушка, не волнуйся. Они полетят прямо за нами. Так ведь? — дитё дернуло уголками губ в искренней улыбке, от чего сердце наконец-то забилось в ровном ритме. Живой, говорящий… Правда, синяк на половину лица его совсем не красил. Цзян Чэн ласково погладил мальчишку по щеке и поцеловал в макушку, подтверждая чужие слова.  — Всё верно. Мы просто будем немного позади. Как устанем, спустимся к вам. Веди себя хорошо, обязательно поешь то, что взяла тебе в дорогу Сян. И слушайся тетю Юй, ясно?  — Так точно, дядя!  Ваньинь оглядел изнутри заполненную повозку, почесав немного неловко затылок. Чужая нянечка так яростно хваталась за их одежды и так сильно размахивала руками, что он не сразу понял, чего та хочет. Зато понял Жулань, который удивлённо посмотрел на неё, кивая на каждый её жест.  Так что в общем-то его мнения в этом вопросе не спрашивали. Сян схватила свои скромные пожитки, набрала еды, отваров от простуды и уселась рядом с мальчиком, который понимал каждое её мычание и с невероятным энтузиазмом отвечая на него.  И от этого его мужчина становился всё тоскливее и отстраненнее… Что ж. Цзинь ведь правду сказал: Чизэ безумец, он безумец. Идеальная совместимость, как ни посмотри.  Повозка выехала через осыпанные снегом врата и Цзян Чэн двинулся по следам от колес, молчаливо ожидая, когда мужчина с ним заговорит. С одной стороны он его и сам понимал: только недавно посмотрел в лицо собственной матери, но с другой…  С другой же спустя сотню шагов терпение кончилось и он вытолкнул Не плечом с тропы, прижимая его к дереву спиной.  — Давай не будем проходить одно и то же по кругу. Просто расскажи.  — Что рассказать?  — Чизэ, не притворяйся идиотом, тебе не подходит, — Ваньинь закатил глаза, ощущая как кончики чужих пальцев проходятся по заживающим порезам. А после смотрел, как его ладонь осыпают поцелуями, слишком долго собираясь с духом. — Не Чизэ. Это был тяжелый день и я теряю терпение.  — Что, растратил свои кровно накопленные нервы на Цзиня? — усмехнулись в кожу горячо.  — Да. Мне хватило того, что я напрямую влез в эти ваши хитровыдуманные планы, став ещё одной живой мишенью, так что не тяни кота за причиндалы и говори, — протараторил Цзян Чэн, вновь наблюдая ту же самую картину состоящую из тоскливого взгляда и тяжких вздохов. Но он и вправду наконец-то заговорил.  — Я… Не знаю, Ваньинь. В последнее время я какой-то слишком чувствительный и жутко нервный. С каждым днём всё сильнее начинаю себя накручивать, раз за разом мусоля в голове одно и тоже. Если раньше все казалось таким простым и ясным, потому что я принимал решения вот тут, — Не вскинул его конечность к своей голове, затем плавно спуская ту к своей груди. — То сейчас они принимаются вот здесь. Иной раз бывает, правда, и что пониже начинает размышлять о всяком…  — Чизэ…  — Я это к чему. Мне нужно немного времени. С непривычки ощущать многие чувства разом - не очень приятно, если честно… Будь в той комнате Чизэ, что только пришел в этот мир, то он бы просто переступил порог и ушел бы вместе с Жуланем. Потому что это правильно. А уж тебя и твой гнев умаслить он всегда бы смог…  — А сейчас? — Цзян Чэн ступил ближе, ощущая как под чужой кожей волнительно быстро бьется чужое сердце. Быстро, рвано, будто не знало, как правильно справляться с давно забытым.  — Сейчас мне страшно, Ваньинь. Страшно, потому что я перестаю себя контролировать и теперь это делаешь ты. А ещё очень беспокойно, ведь я не хочу ударить в грязь лицом перед Пристанью и его жителями. И когда я постепенно понимаю, как с этим справляться и жить… Когда я уже готов полностью отпустить своё прошлое, не размышляя о том, что мой дар явно кем-то проклят - прошлое врывается в мою жизнь опять.  Ваньинь опустил взгляд под ноги, сжимая пальцы на чужой груди. Так значит, всё правда. Всё, о чем болтал Жулань. О красивой чужой матери, о своём даре, о мире по ту сторону жизни. Все было правдой. Он резко выдохнул и с слабо ударил в чужое плечо кулаком, раздраженно шипя:  — И почему ты молчал? Надо было сразу сказать!  — Да как я бы это сказал? О, Ваньинь, понимаешь, но я как бы слышу мертвых. Не потому что я такой особенный, а потому что мать отдала и умерла, не спросив. О, знаешь, а я ведь ещё и проклятья могу слать, да, а знаешь почему? Потому что дар-то не полный. Потому что досталось мне всё говно, о котором предпочитают молчать, — кривляния Чизэ закончилось слишком резко. Он нырнул под его локоть, возвращаясь обратно на тропу и всплеснув руками во весь голос заорав. — Да меня всю жизнь таскали по лекарям и бабкам, чтобы эту хуйню из меня выбить. Отец вечно твердил, что я просто больной псих, требующий внимания. Слишком большая у меня фантазия, видите ли. А всё остальное: и резко заболевающие родственники, и вечная неудача родителей, и постоянные смерти вокруг меня - это так, совпадение, не более того.  Цзян Чэн шел за ним, отставая на пару шагов, сложив руки перед собой. Смотрел на дурного, который пинал воздух и продолжал орать явно не ему, а куда-то в пустоту:  — Таких как я раньше на кол сажали и убивали. Отмеченный блядским Черным Солнцем или чем там… Да просто не того пола родился, вот и мучаюсь всю жизнь. Почему меня никто не спросил, хочу ли я этого? Да я никогда так жить не хотел! И ты думаешь, что я должен плясать от радости, что моя дорогая мертвая матушка изъявила за долгие сорок лет желание мне впервые помочь, втюхав маленькому ребенку то же, что дала и мне?! Она могла выбрать кого угодно. Кого. Блять. Угодно. Но выбрала моего ребёнка, понимаешь?  Не резко остановился, выдыхаясь и сел на широкую тропу, уткнувшись лицом в колени. Цзыдянь на его пальце яростно искрил, будто тоже сетовал на свою судьбу.  Ваньинь же вскинул очи к облачному небу, прося у богов ещё хоть каплю терпения. Но нет, его ему не дали и ладонь всё-таки звонко легла на чужой затылок. Чизэ вскинул на него злой взгляд, а Цзян Чэн поцеловал его в сжатые губы и сел рядом, устало произнося:  — Не понимаю, Чизэ. Не понимаю, потому что я никогда не считал это проклятьем.  Не задержал дыхание, а после долго выдохнул, опуская свою голову на его плечо. Они так и сидели молча в снегу, пока с неба не начали падать редкие снежинки, опускающиеся на волосы и лицо холодными хлопьями.  — У вас другие устои, другие нравы, потому ты…  — Да. Да, Чизэ, наш мир не будет это отвергать. Не так, как пытался отвергнуть твой. И у Жуланя, в отличие от тебя, есть тот, кто может стать ему примером. Кто научит не бояться, кто поможет в трудную минуту и всё объяснит. Он не один. И ты тоже.  — С каких пор ты начал так складно говорить?  — С кем поведешься… — Цзян Чэн стряхнул с чужой макушки таящие от прикосновения снежинки, оставляя в темных вихрах короткий поцелуй. А затем встал, поднимая за собой и мужчину, которого задумчиво отряхивал от налипших комков льда. — Мне кажется, что твоя мать его спасла. И что он сам изъявил желание получить такой дар. Не знаю зачем и почему, но Жулань… — Лин. Его будут звать Лин, — пробормотали сверху и Ваньинь нахмурился, оставляя свои ладони на чужих плечах. Мысленно посмаковал во рту это имя, подумав, что Цзян Лин звучит очень даже гордо. Только вот…  — Серьезно, Чизэ? Длинный? Ты назвал нашего сына длинным? — Нет, другое Лин. Там черточка сверху такая... В общем, он у нас поднимающийся выше.  — Река, поднимающаяся выше… — пробормотал он медленно и тихо хмыкнул, одобрительно хлопая его по плечам. — Ладно, звучит хорошо. Одобряю.  — Я же говорил, что тебе пон… Стой, река? Ты хочешь…  — Это пусть сам решает. Но как по мне это звучит лучше, чем золотая вершина.  Не весело хмыкнул, перехватив его руку и ступил дальше по тропе, сбрасывая с себя шаг за шагом все невзгоды. Цзян Чэн поймал себя на том, что вместо дороги смотрит на него, ощущая как уголки губ болят от широкой улыбки. Привалившись к чужому плечу, он задумчиво потянул:  — Кстати, всё хотел спросить тебя о твоем имени… Почему благодатный пруд? — Эм, на самом деле… — Не неловко потёр затылок, отворачиваюсь в сторону. — Не хочу об этом позоре вспоминать.  — Серьезно? Вот именно это ты вспоминать не хочешь?  — Слушай, одно дело прожить тяжелую жизнь и говорить об этом с гордостью. Другое же, когда первым делом открыв глаза в новом, ты требуешь сладкий десерт.  — Десерт?  — Да, есть один такой. Он называется чизкейк.  — Чиз…  — Чизкейк.  — Чизкэк? — Сойдемся на этом, — расхохотался Не, размахивая их сцепленными руками из стороны в сторону. — И вот я так его сильно просил, что Хуайсан решил, будто это моё имя. Так я и стал благодатным прудом.  — Лучше уж пруд, чем еда.  — А ты бы не любил меня, будь я едой?  — Я тебя и благодатным люблю, а уж едой и подавно. — О, Ваньинь, ты такой романтик… Моя прекрасная, вечерняя песнь.  — Боги, когда это говоришь ты, ощущая себя какой-то слащавой девицей.  — А ты разве не?…  Цзян Чэн вскинул на него удивлённо брови и присел на секунду, бросая в чужое лицо горсть свежего холода. Не отпустил его и отступил, указывая на него пальцем и прищурив глаза твёрдо произнёс:  — Вечерне поющая река - это война.  — М? Повтори, пожалуйста? Кажется, какая-то еда решила, что она человек.  — Ну держись…  Ваньинь хохотал так громко, убегая от него по тропе дальше, что казалось, будто все вокруг слышат это тоже. Но ему не страшно и не стыдно. Сумасшедшими ведь были оба. И лежа на белых, снежных простынях, было не стыдно целоваться и смеяться, пытаясь запихнуть за чужой воротник снежок побольше.