Знамения вечности

Ост-ин-Эдиль пал. Твердыня эльфов была разрушена. Благодатный край, который долгое время процветал под управление Келебримбора, превратился в руины, окруженные хаосом и ненавистью, окруженный войной и болью. Отныне именно отсюда словно будет расползаться что-то чудовищное, не только Тьма из Мордора, но и безжизненность — из руин некогда благодатного края. И самое страшное то, что Галадриэль чувствует себя виновной во всём этом. Зрелище головы Келебримбора, насаженной на статую Феанора, вызывает мерзкий ужас, приступ тошноты и паники. Паники и боли, которые поднимаются где-то в животе волной, с которой невозможно справиться. Отголоски чудовищного сражения скользят во всполохах огня вокруг, читаются в клубах дыма, в пепле, медленно оседающем и на руинах, и на телах павших. Смерть и тьма прошла через эти места, взяв только первую жатву, и совершенно точно — не последнюю. Галадриэль опоздала. Она не смогла быть здесь, в самом сердце Ост-ин-Эдиля, когда Саурон был здесь. Она не успела прийти и ещё раз увидеть своего старого друга Келебримбора, не успела хотя бы попытаться спасти его, хотя совершенно ясен один-единственный факт — никакой надежды не было с самого начала. Враг стал слишком силен, враг возвысился быстро и слишком мощно, враг нашёл какие-то свои тайные силы и знания, с какими им было не справиться… И теперь есть лишь пепел вокруг, искры огня и дым, окутывающий некогда величественный город. Остался лишь пепел надежды. И отголоски бывших сил. Галадриэль чувствует чудовищную усталость, когда слабость полностью поглощает и тело, и разум, и душу. Слабость растекается по венам, происходит самое страшное — исчезает надежда. Надежда на то, что всё происходящее однажды закончится, надежда на то, что можно привнести хоть что-то светлое и тёплое, надежда на то, что они опять справятся и Зло можно победить или остановить… Зло, которое выглядит совсем как Халбранд когда-то. От этого больнее всего. Вскрик где-то рядом заставляет быстро оглянуться и уже прицелиться стрелой, Галадриэль пробиралась по этим руинам совершенно одна. Элронд и Гиль-Галад были на другой стороне города, где пытались помочь раненым, полчища орков уже отошли от поля битвы, но не все. Одна секунда — Галадриэль пускает стрелу, которая вонзается прямо в глаз первого орка, затем быстро приседает и перебегает за каменный выступ, тот был не один. Вторая стрела летит точно также, но затем возникает проблема. Галадриэль прикрывает глаза, пытаясь хоть как-то дышать и успокоиться. Призвать на помощь свои инстинкты, слух, осязание, зрение и чувствительность к внешнему миру. Она слышит шаги с двух сторон, кто-то приближается, а потом… Сначала — свист её третьей стрелы и очередной орк падает замертво. Потом пара мгновений, чтобы услышать второго врага с другой стороны, но на этот раз Галадриэль слышит слишком быстро свист летящего кинжала, причём это что-то магическое, не просто обычное оружие людей или орков. Тот самый миг, когда жизнь и действительность вокруг буквально замирают, заставляя чересчур остро прочувствовать мгновение, грозящее стать последним в её жизни… А потом она резко оборачивается, чтобы успеть увидеть три вещи. Первую — летящий в её сторону кинжал рассыпается в прах, не успевая достичь цели. Вторую — орк, который выпустил в неё этот самый кинжал, сейчас безжизненно висит над поверхностью земли со сломанной шеей, а звук удара теперь уже безжизненного трупа отдается неприятным хрустом. Третью — прямо за ним стоит тот, кого Галадриэль почему-то и думала здесь увидеть. Он. Майа со множеством лиц. У которого было много имён. Майрон. Гортхаур Жестокий. Саурон. Ещё было имя Халбранд. Но на этот раз он был иным. Другим. Более… совершенным. Галадриэль знала слухи и описания, Галадриэль пыталась заставить Келебримбора понять и отказаться от дружбы с этим «странным гостем», который появлялся только тогда, когда Галадриэль бывала как можно дальше от Эрегиона. В их общих видениях Саурон принимал облик Халбранда — всегда — заставляя её страдать и вспоминать те прекрасные мгновения, когда они могли быть словно единым целым. Когда они вместе были на плоту, в Нуменоре, когда бродили по Арменелосу, а потом готовили новобранцев к походу в Южные Земли. Когда вместе скакали во главе одного войска, а потом сражались плечом к плечу. Когда сидели на том камне и боялись посмотреть друг на друга, словно действительно опасаясь тех чувств и той тёплой связи, зародившейся уже давно и начавшейся становиться всё более крепкой и чувственной… Но теперь у него было новое имя. Аннатар. Повелитель Даров. Он был другим, только вот взгляд на неё и выражение глаз остались прежними. И этот факт причинял Галадриэль слишком много боли. Теперь Халбранд… — или Саурон? — выглядел как эльф. Ослепительный, властный, сияющий и будто бы всегда бывший именно в таком облике, он стоял совсем неподалеку. Доспехов не было, только богато вышитый кафтан, золото на черной ткани, длинные светлые волосы, гладкое лицо и глаза… Сияющие глаза, которые словно впиваются в лицо Галадриэль, а она может каким-то подсознанием почувствовать мощную волну, исходящую от него. Расшифровать или понять эти чувства совсем не получается, потому что появление его здесь, посреди развалин и после окончания битвы, наводит на тревожные мысли… Хотя что вообще может быть ещё тревожнее того факта, что этот… монстр… убил Келебримбора и много других эльфов, людей, уничтожил регион?.. — У них был приказ не трогать тебя, — голос остался прежним, Галадриэль просто ненавидит то, как привычно и по-родному звучит этот голос, — видимо, этот ошибся издалека. Не проблема. — Единственная проблема здесь — это ты и твои мерзкие замыслы, — выплёвывает Галадриэль. Свободно пускает стрелу прямо в него, эффекта, конечно, нет, о чём оба прекрасно осведомлены. Но есть чистый символизм этого действия: непринятие ею Саурона и отторжение происходящего. Отныне они — навечно враги. Что бы не происходило давным-давно в прошлом. — Ты прекрасно выглядишь, Галадриэль, — несколько шагов ближе к ней, она держит лук в руках, но это всё бесполезно, — сильная. Такая красивая — ты всегда была красивой, в любом облике. Такая властная. Такая мощная с этим луком. Воин. Королева. — Ты закончил? — где-то вдалеке есть звуки скорби и разрушений, но здесь, на небольшой площади перед статуей Феанора, время остановилось и будто бы действительно замедлило свой бег. Чарующая иллюзия полного уединения, в которой были и есть только они вдвоём, и больше никого. — Я могу говорить часами о тебе… — можно прочувствовать каждым дюймом своей кожи, как его мягкий голос буквально убаюкивает, очаровывает, обволакивает разум Галадриэль. Это тоже его дар — обольщать и заставлять противника терять страх, мотивацию и контроль? Теперь она чувствует такие вещи очень остро — одно из эльфийских Колец всегда при ней. — Уверена, тебе страшно некогда заниматься такими вещами, — обрубает безжалостно и резко, — предпочитаешь теперь кровь, убийства и насилие. Страдания. Вот что ты такое — ты несешь одни страдания. — Я исцеляю… — Что ты исцеляешь?! — её рёв удивляет даже саму Галадриэль. Яростный вопль, окрик, в котором изливается очень многое — боль, вина, стыд, саморазрушение и самобичевание, отчаяние, страх, отвращение. Вопль, который исходит из самого сердца, говорящий о том, как сильно всё происходящее задевает Галадриэль и как сильно она чувствует теперь ненависть, слишком много ненависти… — ты — разрушаешь. Ты — монстр. Я была права, когда хотела изничтожить Саурона, потому что только это ты и умеешь — сеять страх, мерзость и кровь. Ты отвратителен. Звучит как удары, как много ударов. Каждое слово ударяет обоих, каждый звук злости и ярости словно хлыст, который что-то находит или что-то заводит в нём. Впервые за краткую встречу выражение лица… Саурона… становится не таким самодовольно-непроницаемым, а тревожно-злым. Сначала есть гримаса недоверия, потом уголки его рта опускаются в раздражении, потом — морщинки вокруг глаз, а сами глаза начинают гореть огнём. Злостью. Галадриэль словно что-то разбудила в нём, будит своими жестокими словами, выбивая из равновесия и… — Ты могла бы дать мне Свет, — интонация его голоса уже не настолько спокойная, чуточка тревоги проскальзывает где-то там, вдалеке, — и мы могли бы этого избежать. Признаюсь, я немного увлекся, когда пришёл к твоему другу Келебримбору, возможно, стоило немного охладить пыл и не убивать его… Но потом… Что-то во мне сломалось. — Ты разрушил Эрегион, — Галадриэль чуть машет головой и опускает руку, в которой есть лук, — ты убил моих друзей. Ты жестоко убил моего старого друга. Ты… — Мне нужен твой Свет! — на этот раз первые признаки злости и подспудно тлеющей ярости будто бы начинают вырываться наружу, — твоё слово или совет. Если бы ты пошла со мной, всего этого можно было бы избежать, Галадриэль. Звук её имени на его устах словно что-то заставляет дрожать внутри, у самого сердца. Интонация не изменилась, та интонация и некоторая изысканность, с которой Саурон произносит её имя по-прежнему, будто бы ничего не случилось после того памятного разговора на берегах Гландуина? Но изменилось так многое… — Ты смеешь обвинять меня в том, что сам устроил? Это так похоже на тебя, Саурон. Это так… низко. И слабо. Ты — слабый. — Я устроил всё это, и ты называешь меня слабым?! — злость уже не скрывается, она сочится в каждом его слове, в каждом взгляде на Галадриэль, в каждом моменте и в каждом выдохе, что Саурон делает. А ещё, как бы ужасно это не осознаётся, они снова подошли друг к другу ближе. Ближе. Он сделал несколько шагов, а Галадриэль сделала также. — Ты что-то сделал с Кольцами. Или что-то ещё придумал, — Галадриэль просто понимает, что у неё вообще нет никакого подобия страха, стоять сейчас здесь, рядом с этим врагом, своим главным личным врагом, которого она сама таким и назначила. Стоять и осознавать — теперь никогда всё не сможет быть таким, как раньше. Она не сможет смотреть на Саурона отныне, как на безликое чудовище, часть неё всегда сможет видеть в нём образ Халбранда на том камне, и… — Я обрёл власть над плотью, — торжественный голос Саурона. Затем он снова делает несколько шагов и происходит то, чего стоило и бояться, но иногда — очень редко — и желать. Теперь они стоят близко друг к другу. Слишком близко. Пытаться убить его совершенно бесполезно, Галадриэль точно знает, что он снова может колдовать, магические силы вернулись к нему, этот… не-человек стал намного мощнее, сильнее, увереннее в силах, он становится всё более и более непроницаемым для возможностей одолеть такое зло. Пускать в него стрелы бесполезно, нападать — тоже. Остаётся только одно… Пойти на какую-то хитрость, чтобы выведать у него немного информации? — Что ты сделал? — она убирает оружие, четко осознавая один факт — пока она стоит так близко к нему, ничто ей не угрожает. Ужасно иронично чувствовать рядом со своим главнейшим и самым беспощадным врагом не страх, а безопасность и контроль. Контроль над чем-то. Над ним? Над его желанием взять её с собой? — ты как-то заставляешь людей подчиняться тебе посредством Колец? Ты этим занимался с Келебримбором, чья голова теперь висит позади нас? Галадриэль делает один небольшой шаг и подходит ещё ближе. Между ними почти не остаётся свободного пространства, нет никакого оружия, нет драки или сражения, нет меча или кинжала Финрода… Нет ничего, но эта пустота кажется мягкой, интимной, напряжённой… и в какой-то своей извращенной чудовищности — уютной. — Я обрёл власть над плотью. Я сотворил чудо, — ответ звучит тихо, потому что Саурон… Аннатар? Халбранд? Как ему теперь её называть? — наклоняется вперёд и его взгляд скользит по её лицу. Губам. Щекам. Волосам. — Я бы так хотел поделиться с тобой этим. Разделить свой триумф. Объяснить тебе. Ты бы поняла. Ты бы смогла понять. Я просто… Я скучаю по тебе… За секунду до его следующего действия, Галадриэль знала, что сейчас может произойти. Что может случиться. На что это может повлиять. Был тот самый короткий и очень быстрый миг, снова будто бы замедлившийся миг, во время которого течение времени стало иным, а у неё будто бы мог быть выбор… Можно было выбрать другое: оттолкнуть его, пронзить новое тело кинжалом, увернуться, закричать или… До того, как его рука не оказалась на её затылке. До того, как Саурон не притянул Галадриэль к себе. До того, как их тела соприкоснулись и жар разлился мгновенно, опаляя теплом и притяжением, которое там никогда не должно было случиться. До того, как сначала он коснулся её лба своим лбом и будто бы выдохнул, наконец-то по-настоящему выдохнул, с непонятным освобождением. Поцеловал её. Чудовищно-прекрасный миг. Кроме мужа, Галадриэль никогда и никого не целовала. С Келеборном были нежность, уважение, мягкость и любовь. Всё было таким простым и приятным, как солнечный день или светлое небо, тогда всё было милым и понятным, никаких неожиданностей, никаких сильных чувств, никаких… Никакой страсти. Или взрыва таких чувств, о которых даже никогда не было никаких намеков или подозрений. Но сейчас именно это всё и происходит, когда кто-то, кто сильнее её, целует требовательно и властно. Целует, не спрашивая разрешения, целует, вбирая в себя и её, и их запутанную историю. На этот раз всё без планов, условий или уговоров, на этот раз всё случается так, будто бы… Тоска. И голодное отчаяние. Что-то сплетается между ними в каждый миг этого поцелуя. То, как рука Саурона крепко обнимает за спину, прижимая Галадриэль одной ладонью к своему телу. То, как её ладони застыли в нерешительности, а потом как-то слишком уж безвольно опустились на его грудь, когда тело принимает решение самостоятельно, не спрашивая разум. То, как губы этого некогда желанного мужчины, а теперь — эльфа — забирают себе всю власть или весь контроль, а Галадриэль чувствует ужасающее чувство ещё большей близости или желания ответить ему… Не отвечает, но и не сопротивляется поцелую, застыв на какой-то самой тонкой и невидимой грани, растворившись в поцелуе, в теплоте руки, в жаре прикосновений так близко, в его ненасытной потребности, в этом вдохе, когда, Саурон чуть тянет её тело на себя, и опять это чувство неясной силы или необъяснимой власти, которую словно хочется забрать от него, и… Что-то падает вдалеке со стуком, и это причина, по которой поцелуй, который ещё только начался, прерывается довольно быстро. Удивительно другое, когда есть этот самый шум, Саурон не просто прерывает поцелуй, который определенно точно выбил обоих из привычного равновесия, но и резко тянет Галадриэль за себя, за свою спину, а потом вокруг её тела проходит будто бы волна тепла — что-то магическое и защитное. Несколько секунд, когда оба выдыхают в тишине и поражении, Галадриэль может кое-как сделать очень глубокий вдох и взять под контроль себя и свой разум, потому что… Он её поцеловал. Она его не оттолкнула. А теперь Саурон пытается вести себя так, будто бы… защищает её?! — Серьёзно? — она чуть отходит от него, шаг назад, потому что всё происходящее выглядит как слишком уж жестокая надменная реальность, — будешь делать вид, что ты защищаешь меня. После всего… этого? — неопределенный взмах руки указывает на разрушение и разграбление города Келебримбора. — Тебе ничего не угрожало, — злость и раздражение возвращаются в его голос вместе с тёмным нетерпением, будто бы ей удалось вывести его из себя, задеть, достать, напрячь, вывернуть наружу что-то очень сердитое, вывести в какую-то нестабильность, — я за этим слежу. Ты важна для меня, Галадриэль. Я хочу… — рывок вперёд, и вот они снова уже так близко-близко друг к другу, и снова его рука держит её за талию, а лицо вглядывается в её лицо, там нет больше злости или маски непроницаемости, там снова знакомое выражение и тлеющее нетерпение, — чтобы ты была моей Королевой. Вместе мы можем… — …исцелить Средиземье, — тихо заканчивает Галадриэль, а потом снова забирает у него контроль над ситуацией и разговором, — разрушив его и оставив лишь пепел. Теперь она отталкивает его, причём Саурон этого не ожидает, потому что это выглядит так, будто бы он был человеком, простым смертным: его тело чуть дернулось, когда Галадриэль толкнула и снова появилась эта самая привычная дистанция. Пространство между ними, которое в сумерках кажется черным, пока они вновь вглядываются друг в друга этими напряжёнными и слишком уж личными взглядами. — Однажды ты меня поймешь. Однажды ты меня… услышишь, — он разъярён, а ей это нравится. Пока на него ещё можно повлиять. — А если я приду к тебе, а потом убью тебя, как Адар, — Галадриэль подхватывает свой лук и легко отступает назад. Только что сказанная ею фраза может разъярить его настолько сильно, что понадобиться пара стрел для демонстрации их противостояния, — не стоит разбрасываться такими предложениями, Саурон, — его имя звучит неприятно. Момент, когда даже великого обманщика и искусителя можно выбить из его совершеннейшей устойчивости и самодовольности, когда даже такое бессмертное существо может растеряться и на пару секунд не знать, что ей ответить. — Ты… хорошо учишься, — бесцветный тон его голоса выдает интересные вещи, — но знаешь что? Даже если бы так сделала, тебя бы я не убил. В отличие от Адара, которому это не помогло. Мой дух преследовал бы тебя потом… вечность… — Зато я бы избавила Средиземье от зла, которое сама вернула, — фраза выскальзывает из её рта, но уже нельзя ту вернуть. Грусть захлестывает, но словно бы он тоже чувствует то же самое. Удивительно улавливать веяния его настроений или чувств, видеть именно в Сауроне отражения многих важных чувств или моментов, — ты бы преследовал меня одну и никому не мог навредить… Новые крики где-то вдалеке и шум, грохот падения, заставляют обоих дёрнуться и оглянуться. Время на исходе, ему пора уходить, ей — возвращаться в тот разрушенный мир, который Саурон только что устроил. Только он снова и снова смотрит на её лицо, но начинает прощаться первым: — Твоя жалкая кучка друзей могут уйти, я не буду Вас преследовать. — С чего бы это? Здесь явно какая-то хитрость, — Галадриэль медленно отступает, чуть выставив вперед лук, но стрелять явно не собираясь. Изящно делает несколько шагов назад, переставляя ноги посреди обломков. — Может быть, ты права, и я немного… перестарался здесь сегодня, — бросает Саурон, — такие методы не привлекут на мою сторону ещё больше сторонников. — Перестарался?! — злость и раздражение вырываются сами собой, — это так ты называешь?! Ты разрушил и город, и благодатный край. — Вот поэтому я и хотел… — Уходи, — рявкает Галадриэль, злясь и на него, и на себя саму. Беседа становится всё более бессмысленной, затянутой и напряжённой. Больше им нечего сказать друг другу, нечего обсудить и нечего дать, потому что они снова — соприкасаются, но потом уходят прочь друг от друга. Таков их смысл, соприкасаться, менять друг друга, но потом снова искать и чувствовать, словно никогда не смогут отпустить друг друга по-настоящему. — Я найду тебя позже, Галадриэль, — отвечает Саурон, а потом уходит. Она несколько мгновений смотрит ему вслед, снова и снова поражаясь сюрреалистичности происходящего. Она так долго пыталась найти Саурона, нашла, встретила на поле битвы, но потом он её спас, а она позволила поцеловать себя и отвлечь. Затем он снова пытался её защитить, и они отпустили друг друга, даже ни разу не попытавшись убить или причинить вред. Это опасно. Но, кажется, это не только опасно, но ещё и вызывает привыкание.