Монохромный лес

                    Утро. Мрачное, стылое. За окном царила непроглядная тьма, плотная и густая, словно разлитая патока. Лишь редкие звёзды, словно осколки льда, слабо мерцали в вышине тёмного небосвода. Спала земля, укрытая толстым слоем искрящегося снега, спало небо, затянутое серыми тучами, и облака, тяжёлые и низкие, казалось, вот-вот обрушатся на землю новым витком метели. Спали птицы, сбившись в тесные стайки на ветвях деревьев, спали звери, зарывшись глубоко в свои тёплые норы, где им снились весенние луга и летнее изобилие. Казалось, что даже ночные существа, обычно властвующие в темноте, и всеобъемлющие тени, крадущиеся по закоулкам сознания, застыли в оцепенении, притихли в полуночной неге.       Вот только заснуть одному горе-школьнику, коим являлся Петров, никак не удавалось. Сон, обычно верный союзник, накатывающий на него как волна, сегодня оказался безжалостным предателем, оставив Антона наедине с ворохом тревожных мыслей. И казалось, всё восстало против юноши, решив проверить на прочность его терпение. То подушка, что до этого добрые полтора месяца исправно служила своему хозяину, теперь ощущалась излишне жёсткой, причём настолько, что, пролежав на ней совсем немного, начинали болеть уши, ныть затылок и пульсировать виски. То кровать, обычно тихая и уютная, резко становилась излишне скрипучей и шумной, отвечая протяжным воем пружин на каждое, даже на самое незначительное движение юноши. Под одеялом было душно, кожа зудела, но без него становилось как-то пусто и слегка прохладно, мёрзли ноги.       На улице тьма, лишь редкие отблески луны отражались от снежных сугробов, вырисовывая в полумраке комнаты причудливые тени. За окном тихо завывал ветер, в деревянные щели окон проникали ледяные сквозняки, которые никак не могли потягаться с той бурей, что бушевала в голове школьника. И даже будильник, который так любил прерывать сладостный сон мальчишки противным трезвоном, показывал только безжалостные пять утра.       Казалось, в этот час спало буквально всё, утопая в тишине и холоде, вот только у Петрова сна не было ни в одном глазу. Зато всяческих мыслей и рассуждений, словно назойливых мух, было в противном избытке. Они роились, сталкивались, перебивали друг друга, не давая ни сосредоточиться, ни уснуть. Каждая мелочь, каждая деталь, услышанная или увиденная в посёлке, разрасталась до огромных размеров, приобретала зловещий оттенок, и не давала покоя юному уму. Антон ворочался с боку на бок, просто лежал с закрытыми глазами, считал до ста и в обратном направлении, пытался максимально расслабиться, но всё бес толку. Сон отчаянно бежал от него, словно от прокаженного, оставляя в плену зимней ночи.       Минуты тянулись медленно, сливаясь в бесформенные часы ожидания. Тиканье будильника, назойливое и неумолимое, казалось, отсчитывало не время, а удары сердца, каждое из которых приближало к неизбежному пробуждению. Лежать, прикованным к постели, следить за движением стрелки к заветной семёрке всё больше походило на бессмысленное самоистязание.       С трудом приняв вертикальное положение, юноша машинально водрузил очки на переносицу, прошествовал до стула, отыскивая домашнюю одежду. Вышел из комнаты. Голова кружилась, точно после долгого плавания в бурном море, а тело ощущалось ватным, налитым свинцом. В желудке царила пустота, но несмотря на это не было ни малейшего желания ни есть, ни пить. Единственным порывом, охватившим парня, было упасть обратно в кровать и, наконец, провалиться в безмятежный сон.       Но увы, жестокая реальность вторгалась в его сладостные мечты. Школу, как ни крути, никто не отменял, а обещание, данное больше самому себе, посетить заветный домик местного охотника, манило своей неотвратимостью. И все это, несмотря на усталость, несмотря на уже привычное желание сбежать от реальности, было неизбежным. На кухне сперва разлился, а после стал неспешно растворяться аромат сладкого чая. Опустела тарелка, на которой всего лишь пару минут назад покоилось пара бутербродов с сыром - совсем уж незамысловатый и простой завтрак на скорую руку. Тарелка осталась лежать в мойке; скрипнул дощатый пол порога под тяжестью сделанного шага, ним отозвались лёгким, чуть жалобным скрипом дверные петли. В лицо ударило необычайно крепким морозом.       Лесная тропа, петляющая между молчаливых елей и задумчивых берёз, осталась позади, словно позабытая страница в книге; остался за спиной и деревянный мосток, на котором юноша иногда останавливался, дабы поглядеть на тёмную гладь и хрустальный окоём по берегу. Антон шёл по тёмному посёлку, погружённому в глубокий сон. Тишину нарушал лишь треск под ногами, да далёкий лай собаки, доносившийся откуда-то из глубины улиц. Дома стояли подобно древним стражам, укутанных в полумрак, и казались таинственными и отчуждёнными.       Даже не заметив того, юноша сошёл с главной дороги, ступив на небольшую улочку, уводящую вглубь. И вновь фонари топили редкие развилки янтарными отблесками. Вот только свет их казался тусклым, дрожащим, точно вот-вот, и лампочки ночных блюстителей непременно перегорят, навсегда потухая. А под фонарями плясали причудливые тени, каждая из которых жила своей собственной жизнью, перескакивала с сугроба на сугроб, таилась под кустарниками и забором, шептала что-то невнятное и таинственное.       В голове вновь начинали крутиться странные мысли и рассуждения. "Может ну это всё?" - начинал причитать внутренний голос, - "просто уйти обратно и пусть всё течёт само. Пропавших ищет милиция, а я продолжу веселиться с Алисой..."       Но не смотря на раздумья, ноги неизбежно шагали вперёд, пока сердце начинало сжиматься от неясной тревоги.       Впереди уже начинал вырисовываться знакомый домишко, вот только окна его молчаливо зияли чернотой, и свет в них не горел, словно в доме давно никто не жил. И эта безжизненность контрастировала с тем теплом, которые юноша помнил из вчерашнего визита. Впрочем, удивляться было нечему - время совсем ещё раннее и Андреич наверняка спал. Да, он предложил школьнику прийти сегодня, но наверняка имел ввиду про день.       Уже было собравшись повернуть назад, поддавшись накатывающему разочарованию, Антон невольно задержал взгляд на спящем доме. Что-то не давало ему уйти, какая-то необъяснимая сила приковывала его к этому месту. И тут взгляд выхватил деталь, которая вчера, он готов был поклясться, отсутствовала. На одном из стекол, обращенных во двор, зияла глубокая, уродливая трещина. Она рассекала стекло, оставляя после себя мерцающие паутинки осколков.       Юноша осторожным зверьком подкрался к покосившемуся забору. Жадно огляделся по сторонам, убеждаясь, что окрестности безлюдны. Ни единой живой души, ни малейшего признака присутствия кого-либо, лишь небольшая, словно затравленная, вытоптанная площадка у самой калитки говорила о том, что здесь недавно кто-то был. Антон осторожно ступил к проходу. С тихим скрипом отворил ржавую щеколду и сделал несколько шагов по направлению к жилищу, каждый из которых отдавался глухим эхом.       Петров замер у окна, словно привидение, прильнув взглядом к мутному стеклу; провел рукой вдоль паутины трещин, ощущая, как кончики пальцев отозвались лёгкой покалывающей болью от холода. Не спеша приблизился к двери.       Вчера, при первом, мимолетном знакомстве с этим домом, школьнику казалось, что дверь здесь – несокрушимый бастион, прочная и массивная, вытесанная из цельного куска плотного дерева, скорее всего, векового дуба. Стальной же замок по ту сторону надежно запирал проход, не давая никому, кроме хозяина, беспрепятственно проникнуть в это жилище. Теперь же, в потёмках, слегка приотворённая дверь уже не казалась такой уж неприступной защитой. Лишь сквозняк, словно зловещий шепот зимы, свистел в небольшой щели, намекая на незваных гостей и нарушенный покой.       Внутри дома, как и снаружи, властвовала тьма, уступая лишь тогда, когда наспех найденный рубильник оживил лампы. В одно мгновение помещение наполнилось мягким, обволакивающим светом, который, однако, лишь подчеркнул царящий здесь хаос. Представшая взору картина больше походила на сцену из мрачного криминалистического триллера, нежели на реальность, в которую так не хотелось верить. Повсюду были разбросаны вещи, словно их в спешке разбрасывали, ища что-то на полках и в шкафах. Осколки разбитых фоторамок, ещё вчера мирно висевших на стенах, теперь усеивали пол.       В углу, в неестественной позе, лежал задушенный кот. Его шерсть была вырвана клочьями, словно в предсмертной агонии он отчаянно пытался вырваться из невидимых когтей. Зрелище было ужасным, идти дальше не хотелось, но что-то тянуло Антона вглубь дома.       Руки, словно чужие, осторожно коснулись холодных, шершавых стен, и парень, собрав всю свою волю в кулак, медленно, нарочито медленно, начал продвигаться вперед, заглядывая в зал. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Андреич вовсе не спал, более того, казалось, что он уже никогда не проснется. Он лежал на полу в той же самой одежде, что и вчера, будто внезапно уснул прямо здесь. Открытые глаза старика смотрели в потолок с выражением простого, детского непонимания, будто он так и не успел осознать, что с ним произошло.       Тело покоилось у самого окна. Изо лба старика, словно зловещий символ, торчал гвоздь, на конце которого красовался скрученный в цилиндр кусок бумажки. Самодельные дротики... он видел такие ещё в Москве, когда вместе со знакомыми ребятами мастерил подобные и плевался ими из трубки в стоящие поодаль деревянные доски. Тогда это казалось невинной забавой, но сейчас...       На полу лежали открытые, местами чуть порванные книги, тетради и журналы с газетами. По всей видимости тот, кто был здесь, искал что-то спрятанное в одной из книг, либо... Верить в пришедшую догадку не хотелось. Нет, это просто не могло быть правдой, ибо звучало настолько же абсурдно, как и то, что в этом посёлке всё было в порядке. Вот только нетронутая полка, та самая, на которой вчера Андреич искал книженцию, была тому косвенным подтверждением - зачем искать там, где её не нашли? Зачем возвращаться к тому, что уже казалось пройденным этапом?       И если это было правдой, то этот кто-то был здесь ещё вчера, подслушивал и следил за разговором школьника и охотника, выжидал прежде чем начать действовать. "Ну его к чёрту..." - вновь звучал внутренний голос, стараясь убедить Антона проваливать с этого места поскорее. А между тем всё больше вопросов накатывало в юношеский разум: что здесь произошло, кто мог такое совершить и неужели никто не слышал шум от царящего здесь погрома? Петров замер посреди хаоса разбросанных книг и бумаг.       Внутренний голос уже кричал, умолял его бежать, убраться из этого проклятого места как можно скорее. Каждая клетка тела протестовала, инстинкт самосохранения сигнализировал об опасности. Но любопытство, словно ядовитый цветок, расцветало в его душе, затмевая разум и парализуя волю.       Антон подошёл ближе к полке, его пальцы невольно сжались в кулак, словно ища опору. Пыль прошедших лет осела на дереве толстым слоем, и каждое прикосновение оставляло на нём отпечаток, словно след разгорячённой ладони на свежем снегу. Школьник медленно провёл рукой по корешкам книг, чувствуя под пальцами шершавую кожу переплётов, выцветшие надписи и стёртые временем рисунки. Книги стояли плотно, словно старые друзья, прижавшиеся друг к другу.       Взгляд зацепился за небольшую щель между двумя крупными томами сочинений Ленина. Книги были вытащены и положены на оставшиеся в ряду. А за ними, словно призрак из прошлого, лежала небольшая, невзрачная книжица в обветшалом переплёте. На обложке не было ни названия, ни автора, лишь стёртая временем краска. Лёгкая, почти невесомая, словно сделана была не из бумаги, а из воздуха.       Прозвучала собачка замка и книженция отправилась в школьный рюкзак. Спешно Юноша застегнул куртку, вновь водрузил на голову шапку и как можно скорее поспешил убраться из дома мертвеца. Лёгкие вновь заволокло морозом, а под ногами надрывно заскрипел снег. Бегло оглядевшись по сторонам, он снова не увидел ни единой души. Казалось, весь поселок вымер, погрузившись в непробудный сон, подобно Андреичу, навечно застывшему в холодном объятии смерти.       Пока Антон шел по дороге в сторону школы, в голове вертелись мысли о том, что же делать дальше и как поступить правильно. Может, рассказать о случившемся Тихонову? Но эта мысль, словно мыльный пузырь, быстро лопнула, не оставив и следа. Милиционер ведь предупреждал его, настоятельно просил не приближаться к этому месту. А что сделал юноша? Нарушил данное обещание, влезая в очередную историю. Нет, получать нагоняй и выслушивать недовольные тирады теперь еще и от отца Стаси совершенно не хотелось.       Пусть все останется так, как выглядит: кто-то просто вломился в дом к старику, устроил погром. А Антона в этом уравнении и в помине не было. Тем более, он нашел то, что искал, а значит, все остальное на этот раз его не касается. Оставалось лишь прогнать образ покойника, застывший перед глазами, отвлечься от мрачных мыслей и жить дальше так, словно ничего и не произошло.

***

      Класс, словно оживший механизм, жил своей привычной жизнью, а Антон чувствовал себя затерянным где-то на периферии, вне времени и пространства. Уроки шли своим чередом, но для него они превратились в некий сюрреалистический перформанс, где слова учителей, как и движения одноклассников, казались приглушенными, далекими, будто доносились сквозь толщу воды или многослойный туман. Юноша слышал, как на истории звучал рассказ о древних цивилизациях, как на литературе разбирали тонкости поэзии. Он даже послушно выводил слова в свою тетрадь, аккуратно складывая буквы в строки, но информация, скользящая по бумаге, не находила отклика в его сознании. Все это было лишь механической работой, автоматическим выполнением действий, которые раньше наполнялись смыслом, а теперь казались пустыми оболочками.       Взгляд Петрова блуждал по классу, задерживаясь на лицах одноклассников. Вот Полина что-то оживленно рассказывала Кате, и Антон невольно улыбнулся им - легкая, почти незаметная улыбка, что-то вроде рефлекса, попытка вернуться в реальность, но лишь на мгновение. В ответ улыбнулась лишь Смирнова. Затем взгляд скользил к окну, где за стеклом проносились серые облака. Взяв ручку, Антон машинально выводил на полях тетради какие-то узоры - спирали, волны, замысловатые линии, - пытаясь заполнить пустоту, которая образовалась внутри. Но лицо покойного старика, его пустые глаза, проникающий холод, что сковал его тело, всё это отказывалось уходить, застыв на сетчатке, подобно черно-белым фотографиям о пропаже.       Создавалось ощущение, что юноша физически присутствовал на уроках, но душой оставался там, в том доме. Так проходил один урок за другим, в этом странном, полузабытьи, пока резкий, чуть нахальный голос не прорвал плотную пелену его отвлеченности. – Эй, Тохич! – окликнул его Игорь, перегнувшись через стоящую впереди парту. – Слушай, выручишь? Ща контроша по математике, а я вообще не в зуб ногой. У нас, по идее, варианты одинаковые будут. Выручай... – Антон моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение, и впервые за день увидел перед собой не призрачные картины, а живого человека. Впрочем, такого человека он предпочёл бы и вовсе не видеть. – Ну… – протянул Петров нерешительно, – не думаю, что получится. – Да ладно тебе, – перебил его Игорь, и в глазах его вспыхнула надежда, словно крошечный уголёк в пепле. – Ты же за матешу шаришь, как профессор, в отличие от меня. А мне за двойку таких пиздюлей дома вставят… Так что, давай, поможешь? Чисто по-товарищески, как говорится.       В словах одноклассника неподдельно сквозила мольба о помощи. Однако что-то внутри Антона упрямо сопротивлялось, словно невидимая стена не позволяла ему согласиться на эту просьбу. В памяти, словно кадры старой кинопленки, всплывали воспоминания о том, как Игорь на пару с Ромой и Семёном издевался над ним, смеялся, обзывал, бил исподтишка и унижал на глазах у равнодушной толпы…       Из самых потаённых глубин души Антона начинала просачиваться ярость, тёмная и густая, как смоль; обволакивала его разум пеленой гнева. Сжались в кулаки пальцы, побелели костяшки. В голове промелькнула мысль: а что, если просто взять и всечь этому самодовольному буряту, чтобы тот раз и навсегда уяснил, насколько он был неправ, приближаясь к Антону с подобной просьбой после всего, что натворил. Пусть почувствует хотя бы малую часть той боли, что испытывал юноша.       Однако умоляющий взгляд Игоря казался совсем неподдельным, а простое "пожалуйста" начало подкрепляться выкупными обещаниями. – Тохич, ну помоги, а. Ну чё хочешь за это? Ну давай тебе кириешек накуплю, сойдёт? – Игорь заискивающе улыбнулся, явно рассчитывая на положительный ответ. – Не меньше четырёх пачек и бутылку лимонада. Тогда помогу, – ответил Антон, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия. Впрочем, небольшая ухмылка, скользнувшая по его губам, выдавала его истинное настроение. В конце концов, месть – это блюдо, которое подают хорошо оплаченным...       Контрольная началась, и в классе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек и тихим шуршанием страниц. Антон, сосредоточенно склонившись над своей работой, пусть и неспешно, но решил почти все задачи. Оставалось лишь незаметно передать помощь нуждающемся.       Аккуратно оторвав небольшой клочок бумаги от черновика, он написал решения задач, с украдкой огляделся. Дождавшись, когда учительница отвернулась, Петров метким движением бросил скомканный листок на парту Игоря. Бумажка, словно маленький снаряд, бесшумно приземлилась рядом с раскрытым учебником Ромки. Тот недоумённо повернулся, вопросительно вскинув брови. Но также скоро отвернулся обратно, поняв, что запущенный снаряд был уже в руках сидящего подле друга, который с особым рвением начал заполнять пустующий лист ответами и решениями. Недолго думая, Пятифанов и сам решил воспользоваться ситуацией. Увидев, как решались задачи, он принялся подгонять свои решения под увиденный шаблон.       Прозвенел долгожданный звонок. Ученики, словно выпущенные из клетки птицы, высыпали в коридор. – Спасибо, Тохич! Выручи так выручил! – подбежав к Антону проговорил Бяша. – Слово даю, всё куплю, как договаривались, завтра принесу. С Ромки лимонад будет...

***

      Солнце, совсем недавно стоящее в зените, начинало медленно клониться к горизонту. Небо всё ещё сияло голубизной, однако в самой дали, начинали проступать первые тёмные тона. Улицы посёлка полнились шумом и криками, летящими снежками и совсем лёгким шлейфом табачного перегара. Двое гопников, как обычно, шли по дороге к небольшой площадке, рассекая воздух привычной болтовнёй и почти прогоревшими папиросами, наспех скрученными на заднем дворе школы. Однако в их разговоре чувствовалась какая-то натянутость. – Слушай, Бяха, а чё это ты вдруг с этим очкариком так замирился? – спросил Рома, бросив косой взгляд на идущего рядом друга. – Ещё и обещаний ему всяких надавал. И от моего имени, между прочим. Я, кажется, ни на что не подписывался. – Да ладно тебе, Ромыч. Ты сам видел, какая жопа по матеше была. Мне же пиздец светил, завали я эту кантрошу. Ну у кого ещё помощи просить? У Ирки – так она меня ещё в прошлый раз послала. А Максим болеет. Тут без вариантов. – Ну помог и помог, чего теперь перед ним на задних лапках скакать? – не унимался Пятифан. – Тем более, ещё что-то на него тратить. Я, конечно, понимаю, что тебе двойка как серпом по яйцам, но всё равно как-то это всё… стрёмно. Вместе со всеми чмырил, а тут вдруг, считай, чуть ли не лучший друг. – Да чё ты взъелся то сразу? – Сузив зенки проговорил Игорь, пиная лежащий на дороге кусок снега. – Ты ж не со своих платить будешь. Я пообещал, так что на мне всё. Да и заметь, не я один помощью очкарика воспользовался, так что чего возмущаешься? Мы оба в одной лодке... – Ладно, проехали, – отмахнулся Рома. – Просто не понимаю я этой резкой перемены настроения. Ты как флюгер, Бяша. Куда ветер подует, туда и вертишься. – Ну а чего ты хочешь? – Игорь пожал плечами, с напускной беспечностью. – Хочешь жить, умей вертеться, – он попытался придать своим словам легкость, но в глазах мелькнула тень сомнения. – Это да… – Шатен задумчиво протянул, выпуская в промозглый воздух плотное кольцо дыма, которое тут же растворилось, словно мимолетное воспоминание. – А что там у тебя с Машкой? Слышал от пацанов, видели вас на днях вместе. Встречаетесь, что ли? – Да какое там, – бурят лишь отмахнулся рукой. – Просто пообщались немного, до дома проводил. Пока ничего серьезного. – Он замолчал на мгновение, словно обдумывая, стоит ли продолжать тупиковый разговор. – Ты лучше расскажи, что там у тебя с Полиной? – Тоже ничего особенного, – Рома пожал плечами, стараясь придать лицу выражение равнодушия, но предательская полуулыбка выдавала его с головой. – Вчера вот посидели, порешали задачки. Потом чаю выпили, разговорились за жизнь. Вроде, даже неплохо получилось. – И это всё? – Игорь произнес это как-то удручённо, словно ожидая услышать более захватывающую и романтическую историю. Ромка лишь закатил глаза. Впрочем, чего еще можно было ожидать от прошлого вечера? Надеяться на большее было действительно глупо. Столько лет Морозова динамила его, не обращала никакого внимания, словно парень был для неё пустым местом, а тут вдруг должна бросаться ему на шею? Ага, конечно, жди у моря погоды и танцуй с русалками под луной. – Всё. – Твердо отчеканил Пятифан, глядя куда-то вдаль, в серую дымку февральского дня. И не смотря на легкую улыбку, что играла на его губах, в глубине души таилось щемящее ощущение, горькое предчувствие, что всё останется так, как и было, что чуда не произойдет, и Полина, скорее всего, навсегда останется для него лишь недостижимой мечтой до которой невозможно дотянуться. И словно подсыпая соли на рану неуверенности, сознание всё больше и больше разрисовывало картины того, как Полина сама берёт паренька за руку, как искренне улыбается от несуразных шуток, как устраивает импровизированные концерты на скрипке, а Рома дарит ей букеты подснежников и всевозможные вкусности к чаю...       Пути друзей расходились на ближайшем перекрёстке. Рома, хлопнув Игоря по плечу, с усмешкой бросил: "Ну, держи меня в курсе, как там твоя Мария." – После чего скрылся за поворотом, погружённый в собственные мысли. Игорь лишь поднял на прощание руку, и последовав примеру товарища, пошёл уже по своим собственным делам.       Пятифан не спешил домой... Образ одноклассницы не покидал его голову. Он снова и снова прокручивал в памяти вчерашний вечер, пытаясь уловить малейшие детали, знаки, которые могли бы подтвердить его надежды. Её улыбка, её взгляд, случайное прикосновения рук, когда двое потянулись за карандашом - всё это казалось ему сейчас исполненным особого смысла. Но вместе с тем юношу преследовала и нечто другое - страх. Страх, что всё это лишь его воображение, что Полина никогда не ответит ему взаимностью.       Пятифан не спешил домой... Лишь взгляд его зацепился за знакомый силуэт неподалёку. Знакомое пальто, футляр для скрипки, шапка с пушистым помпоном. Сердце на мгновение замерло, а после неприятно кольнуло в груди. В стоящей девушке шатен безошибочно узнал Полину.       Она стояла у фонаря и смеясь над чем-то, что говорил её спутник. Сперва гопник и вовсе не заметил его, после не мог разглядеть, кто был рядом с Морозовой... В голове крутились противоречивые мысли, звенел ящик Пандоры, призывая разглядеть всё получше. До раздражения знакомая шапка "Спорт", до сочащейся злости знакомая куртка и рюкзак. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, побелели костяшки, вздулись вены.       Внутри парня всё сжалось от нахлынувших эмоций, в голове закоротило. Глаза то и дело беспокойно метались по улице, в слабой надежде на то, что всё увиденное - всего лишь последствия лишней папиросы. Уж лучше так, чем поверить в реальность. Полина же запрокинула голову и что-то оживлённо рассказывала, её щеки разрумянились от мороза, а в глазах плясали искорки веселья. Антон внимательно слушал её, а после, словно по наитию, протянул руку и нежно взял её за ладонь. Поля не отпряла.       Рома чувствовал, как земля уходит из-под ног. Кровь начинала вскипать от ядовитой злобы. В голове то и дело всплывали вопросы самому себе: "Разве это правда? Полина и Антон? Вместе? Держатся за руки?" Он, наверняка, что-то не так понял. Но тут произошло то, что окончательно развеяло всякие сомнения. Полина, слегка смущаясь, прильнула к Антону и украдкой поцеловала того в щёку. Мир для шатена окончательно рухнул, вместе со всеми надеждами и мечтами.       Оцепенение внезапно сменилось жгучей болью и обидой. Хотелось развернуться и убежать как можно дальше, чтобы не видеть эту сцену, чтобы не чувствовать этих разрывающих эмоций. Однако ноги словно приросли к земле, не давая ему сдвинуться с места.       Полина и Антон, держась за руки, направились куда-то, скрываясь за поворотом. Пятифан, сам не понимая зачем, медленно пошёл следом. Шёл на безопасном расстоянии, стараясь не привлекать к себе внимания; шагал шаг-в-шаг, лишь бы не спугнуть "сладкую парочку" посторонним скрипом. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, а в голове пульсировала одна мысль: "Почему? Почему она выбрала его, а не меня?". Юноша готов был отдать всё на свете, чтобы оказаться на месте этого жалкого Петрова, чтобы держать Полину за руку и видеть, как она улыбается ему в ответ.       Рома следовал за ними, словно тень, обречённая вечно наблюдать за чужим счастьем, за счастьем, которое никогда не станет его собственным. Весь мир, будь то дома, деревья, сугробы - всё размывалось, становилось пустой картинкой. Лишь идущие впереди "голубки" заимели смысл: Антон, к которому Пятифан сейчас испытывал неподдельную ненависть и Полина... Его дорогая Полина, которую продолжал любить до беспамятства.       Двое свернули на лесную тропу, смеясь и подталкивая друг друга. Лепили на ходу снежки, перебрасывались незамысловатыми снарядами и, казалось, просто не замечали никого вокруг - просто наслаждались жизнью и взаимным временем. Лёгкий шаг перерастал в догонялки. Силуэты школьников начинали скрываться за оледеневшими кустарниками, Невысокими берёзами, за нахохлившимися елями. Роман, словно готовящийся напасть зверь, ускорил шаг; дыхание участилось, мысли заволакивало пеленой и с каждым шагом в сторону парочки становилось всё труднее контролировать себя. Да и было всё равно на то, что произойдёт дальше. Вот она его собственная месть и расправа над тем, кого уже так давно хотелось отправить в канаву; и уже наплевать на то, что подумает Полина. Плевать на то, что скажет Смирнова. Нужно лишь убрать конкурента, убрать помеху, которая бревном зияла на его глазах; и тогда всё в жизни наладится, будет идти так, как и должно идти.       Тропа, петляя между деревьями, внезапно вывела его на небольшую поляну. Заснеженное пространство, обрамленное высокими елями, казалось тихим и безлюдным. Однако ни Полины, ни Антона здесь не было. Ярость и разочарование одновременно захлестнули школьника. Он огляделся по сторонам, пытаясь уловить хоть какой-то звук, хоть какое-то движение. Но вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ветра в ветвях деревьев.       Прошло несколько секунд. Из-за спины раздался девичий голос. Тихий, мелодичный, словно вырванный из сна. Но от которого по спине Романа пробежал холодок. – Ты кого-то здесь ищешь, милый?       Парень обернулся. Перед ним, на поваленном бревне, под кроной ели, словно лесная царица, восседала девушка. В русых волосах и глазах цвета пепел, узнавалась дочь местного участкового. Вот только одета она была уж больно странно: коричневая шубка с белым мехом на воротнике, чёрные кожаные перчатки и сапожки... На одном из сучков, совсем рядом с ней, висела до чёртиков живая лисья маска, словно её хозяйка собиралась на таинственный маскарад. – Ты... Какого чёрта? – Я, – коротко отозвалась Станислава, слегка усмехаясь и медленно проводя рукой по насту снега, оставляя совсем уж тонкие борозды на ледяной глади. – Гуляю вот... А ты? – Что я?! Где этот гадёныш? – резкий крик, который должен был звучать грозно, басисто, как обычно и получалось у Пятифана, вышел на удивление сдавленно, словно он вот-вот готов был расплакаться. Стася лишь приподняла бровь, словно удивилась его тону. Ее глаза, обычно такие лукавые и веселые, вдруг стали холодными и проницательными. Вновь усмехнулась, и в этом смехе прозвучало что-то зловещее. – Ты про Тошу? – протянула она, словно смакуя это имя. – Он там, где и должен быть. Сидит у себя дома, пьёт горячий чай и читает заготовленный нами подарок. Надеюсь, ему понравится сюрприз, который мы для него припасли.       Из-за ярости, что клокотала в Роме, разум окончательно стало заволакивать туманом безрассудства. Сейчас в его голове бушевала лишь одна мысль, одно желание - месть, причем месть кровавая, жестокая, неумолимая. Антон, этот лох и очкарик, этот выскочка, посмевший покуситься на святое и ускользнувший из самых рук... Но теперь уже было плевать и на него. Безумный взгляд неотрывно приковался к девушке. К этой наглой девице, которая всюду была подле Петрова; которой он улыбался так же, как и Полине. Зарезать ее - вот что сейчас казалось шатену вполне достойным способом поквитаться. Рука машинально скользнула в карман куртки, нащупывая знакомый холод металла. Сложенная "бабочка" ждала своего часа. – Какой же он у меня хорошенький зайчик, неправда ли? – промурлыкала бестия, переведя взгляд на голубое небо. – Такой прыткий, умный. Самую малость трусливый и непослушный, но за идею жизнь отдаст... – Ты что блять несешь? Какой нахуй зайчик?! – выплюнул Пятифан, сдерживаясь на последних волевых. Девушка лишь неторопливо слезла со своего импровизированного трона, и всяко игнорируя заданные ей вопросы, продолжила: – А ты ведь хотел нас с ним разлучить. Даже какой-то "надёжный" план придумал. Эх, Рома, Рома, Ромочка... Ты действительно верил, что я позволю тебе просто так забрать у меня Тошу? Какой же наивный идиот...       Кипящая в груди юноши слепая ярость достигла своего апогея. Он сделал резкий шаг вперед, выхватывая из кармана ножик. Лезвие щелкнуло, раскладываясь и сверкая на солнце, словно оскал хищника. Но в ту же секунду мир вокруг словно взорвался. Острая боль пронзила грудь, а затем мгновенно распространилась по спине, будто парня одновременно ударили со всех сторон разом. Крик застрял в горле, не успев вырваться наружу. Перед глазами на секунду вспыхнул ослепительный белый свет, сменившийся затем калейдоскопом черных и цветных мушек, танцующих и переливающихся, застилая реальность.       Немного отойдя от удара, Рома прохрипел: – Ты… ты кто, блять, такая? – В голосе сквозило уже не столько звериной злобой, сколько простым непониманием. Стася, словно не замечая его состояния, лишь слегка склонила голову набок, ее губы тронула едва заметная усмешка, исполненная ледяного презрения, точно она играла с ним, как кошка с мышкой, наслаждаясь страхом и беспомощностью. – Я та, на кого похожа, – промурлыкала девушка, – простая лисичка, которая очень не хочет потерять своего зайчика. – Она сделала короткую паузу, словно смакуя возникшее у гопника замешательство и страх, а затем добавила с притворной нежностью, от которой по спине Пятифана пробежали мурашки. – Знаешь, Ромочка, а ведь я должна отдать тебе должное. Ведь благодаря тебе и таким как ты, Антоша окончательно разочаровался в людях. Именно благодаря тебе и твоим друзьям, мой милый зайчик увидел, насколько жесток и несправедлив может быть этот мир безо всякой причины. Мне даже делать ничего не пришлось, лишь молча наблюдать за тем, как ваша поганая шайка вместе со шлюхой Смирновой топчете Тошу в грязь ради собственных желаний. И ведь тем сильнее, отчаяннее он желал провести время со мной, укрыться от вашей жестокости и лицемерия в моих объятиях, прогуляться под лунным небосводом, забыть о своих проблемах и страхах, уйти от реальности… Именно благодаря тебе, он нашёл во мне спасение, искренность и понимание, которых не мог найти ни в ком из вас.       Плутовка вздохнула, словно вспоминая что-то прекрасное и сокровенное, и ее глаза наполнились каким-то неземным светом. – И знаешь, Рома, за то, что ты мне так помог, за то, что ты сделал моего зайчика еще ближе ко мне, я даже готова сделать тебе маленькое одолжение… Просто отдай мне нож, и умрёшь без боли. – Ее голос стал еще мягче, словно голос сирены, заманивающей моряков на гибель, обещая им покой от бушующей морской стихии. – Ты даже не успеешь понять, что произошло. Просто закроешь глаза и всё. – Сил сопротивляться у парня не было, тело банально не слушалось, продолжая лежать на холодном снегу. Сквозь пелену боли, Рома выдавил из себя слабый, дрожащий шепот. – Не… не убивай…       Слова дались ему с огромным трудом, словно выцарапывая их из самой глубины души. Стася, казалось, удовлетворённо улыбнулась. Она склонилась ближе к Роме, и её шёпот, словно ледяной ветер, коснулся его уха. – Жить хочешь, Ромочка? – Парень проронил тихое "да". – Готов на всё, чтобы сохранить свою жалкую жизнь? Ну хорошо. Тогда я предлагаю тебе забрать чью-то иную жизнь в обмен твоей. Скажем... Жизнь Полины. – Юноша с трудом сглотнул, пытаясь осознать услышанное, пока девушка всё продолжала. – Возьми свой ножик и перережь ей глотку. И тогда, так уж и быть, я сохраню твоё жалкое существование. Хотя я прекрасно понимаю, что такой отброс как ты вряд ли решится на подобное, поэтому, если не сможешь, то предоставь это моим друзьям. Уверенна, они то справятся с этим нехитрым делом... – Фурия взглянула в сторону тёмной чащи, и Рома, проследив за ней, похолодел от ужаса. В полумраке стали различимы с десяток пар горящих глаз. Силуэты крупных, хищных животных, казалось, выплывали из темноты, приближаясь к паре. В воздухе вновь повис мелодичный голос. – Хотя нет. Просто убить эту ягодку… это слишком скучно, Ромочка. Слишком банально. Нет, мы поступим иначе. Сначала мои друзья… немного развлекутся с ней, удовлетворят свои звериные потребности. И лишь когда они наиграются… – Она замолчала на мгновение, словно смакуя предстоящую картину, – …тогда мы начнём отрезать от неё по маленькому кусочку, даруя долгую и мучительную смерть. – Ну что, Рома, ты согласен сохранить свою жизнь? – прошептала бестия, склоняясь совсем близко к его лицу. – Готов пожертвовать Полиной ради собственного спасения? Да или нет? Выбирай, времени у тебя не так уж много. Мои друзья изголодались...       Шатен не произнёс ни слова. Лишь слабо покачал головой, безмолвно отвергая чудовищное предложение. В глазах скопились слёзы, тело трясло. Росло отвращение к самому себе и к той бездне, в которую его пытались столкнуть. Лисица недовольно нахмурилась. – Глупый, глупый мальчик, – прошипела она. – Я ведь тебе жизнь сохранить пытаюсь, а ты так бездарно разбрасываешься шансом. Впрочем, твой выбор - твои проблемы. А теперь отдай нож и умрёшь легко. – Тихонова подошла ближе, садясь на одно колено и протянула руку, готовясь забрать незамысловатое лезвие.       Дрожащая рука медленно протянула железку, после качнулась, ныряя вперёд. Раздался глухой, чавкающий звук.       Мгновение после словно застыло в воздухе. Лес ожил. Из темной чащи, словно черти из самой преисподней, вырвались те, чьи глаза горели безумными огнями в полумраке сосен. Вой, полный первобытного голода, разорвал тишину. Школьник не успел даже осознать произошедшее, не успел испытать ни страх, ни отчаяние. Клыки сомкнулись на его горле, словно челюсти стального капкана, разрывая трахею и артерии. Кровь вырывалась фонтаном, окрашивая и растапливая лежащий возле снег. Оборванная жизнь стремительно покидала тело, ослепительной вспышкой боли, медленно угасающей во тьме.       Девушка лишь неотрывно смотрела за тем, как стая, подхватив бездыханное тело, словно бревно, волокла его в самую чащу, в непроглядные дебри. Белоснежный наст жадно впитывал багровую кровь ненасытным вампиром, а ветер заметал следы произошедшей трагедии, стирая память о том, что здесь случилось.       Оставалась только боль, пульсирующая и надрывна, пронизывающая тело и лишающая сил. Девушка осторожно расстегнула пуговицы своей шубки. Из раны, вопреки ожиданиям, всё ещё сочилась тёмная кровь. Не алая, как та, что оставляла след от никчёмной тушки гопника - густая, тёмная, напоминающая маслянистую пасту. Она впитывалась в одежду, опадала на ледяной наст грязными каплями.       Бестия лишь тяжело выдохнула, понимая, что вскоре и это должно прекратиться. Потерпеть пару минут, и всё станет так, как и раньше. Однако тело всё больше и больше наливалось свинцом, а пальцы немели. Взгляд зацепился за след волочения, за то, что броско выделялось среди пятен крови. То, что противоречило её собственной природе. В её глазах вспыхнуло непонимание, а по телу пробежала новая волна боли. Одними лишь губами, девушка проговорила тихое "Дрянь".