Монохромный лес

                    Чуть тусклый свет настольной лампы немного озарял тёмную комнату. В который раз Антон сидел за столом, склонившись за ним, как обычно склоняются монахи перед статуей в немой молитве. Ненадолго оторвал взгляд от лежащей перед глазами книженции на будильник – вновь время за полночь. Вновь нет сна, а вместе с ним всё больше ощущалась накатывающая на тело слабость. День выдался непростым, как и большинство предыдущих. Сперва всё начиналось в привычной манере почти ежедневной рутины. То нужно что-то помыть и подмести перед выходными, что бы те прошли в лёгкости отдыха; то необходимо срочно пробежаться до магазина за хлебом и молоком. Домашние дела сменились не менее нужными задачами домашней работы, на которую школьник просто махнул рукой. Лишь к вечеру ближе удалось немного посмотреть телевизор вместе с Олей…       Вот только за привычной картиной домашней рутины виднелась иная – перед глазами весь день мелькал застывший труп старика, распластавшийся на полу собственного дома. И как бы Антон не пытался отвлечься, как бы не перебивал внимание на посторонние вещи, образ мертвеца всё ещё отчётливо стоял перед глазами.       Теперь же, сидя за столом, юноша долго разглядывал записи, листая страницу за страницей; вчитывался в каждое слово, внимательно разглядывал каждый неровный рисунок. Ещё в самом начале теплилась какая-то непонятная, призрачная надежда на то, что хоть что-то из написанного поможет понять природу происходящего в этом посёлке, но судьба, как обычно, поворачивалась к школьнику спиной. На жёлтых страницах, пожжённых временем, собирались в строки случайные записи, обрывки фраз, написанные торопливым почерком, словно мысли, выхваченные из головы телевизионных экстрасенсов и наспех зафиксированные на бумаге. Ничего. Ни единого, даже призрачного намёка…       И чем ближе подходили к концу страницы, тем больше книженция походила на бесполезный сборник сочинений, вперемешку с атласом растений и сказок. Начинало приходить горькое разочарование, словно после долгого путешествия по бесплодной пустыне, в конце которой должен был быть оазис, Антон не нашёл ничего, ни воды, ни тени. А вместе с тем юноша чувствовал себя обманутым, преданным своей собственной наивностью в стремлении познать то, что логически познать просто невозможно. – Ну да, конечно, – процедил он сквозь зубы, поправляя оправу очков. – Что я вообще ожидал найти? – и тут же злополучная книжка отправилась в глубины одного из ящиков под недовольный взор юноши. Тяжёлый выдох повис в тишине комнаты, а следом и лёгкий стук лба об дерево с унылым мычанием.       На часах стрелка перевалила за час ночи. Потухла лампа, скрипнули пружины кровати. Вот только сон, не смотря на навалившуюся на тело усталость, совсем не приходил. Глаза слипались, ноги и руки обессиленно лежали, прижатые к матрасу свинцом бессилия. Но темнота лишь окружала, обволакивала, но не уносила в потаённые миры сновидений.       Так прошла ночь, так прошло утро…    – Алё, Тохич, ты меня слышишь? Просыпайся, на! – настойчивый голос, с лёгким писклявым оттенком, словно у раздражённого комара, прозвенел над самым ухом, назойливо вторгаясь в полусонное царство. Открывать глаза совсем не хотелось, особенно отрываться от накатывающей истомы ради взываний этого прокуренного гопника. Вот только отступать тот, по всей видимости, не собирался, решив использовать более весомый аргумент - начал тыкать одноклассника в плечо, подобно дятлу, долбящему засохшее дерево. Толкнул раз, толкнул второй… Наконец, завидев на себе мутный, осоловелый взгляд белобрысого юноши, остановился, прекратив всякие попытки и движения. – Бля, Тох, выглядишь отвратно… – только и сумел выдавить из себя бурят, глядя на Антона, как на ожившего мертвеца.       Красные, воспаленные глаза, небольшие, но заметные припухлости под ними, слегка впалые щёки… Очередная бессонная ночь не прошла бесследно, оставив после себя букет незабываемых "сувениров": головную боль, сдавливающую виски, словно тисками, вперемешку с вялостью, сковавшей всё тело. – Бяшь, тебе чего? – тихо проговорил Антон, глядя на более бодрого одноклассника, который застыл над ним, как каменный истукан, и ощущая неподдающееся ворочение слов во рту. – Не, я конечно понимаю, что школа место не самое весёлое, но спать в столовке… До такого уровня даже я ещё не опускался. – Лёгкий, понимающий смешок сорвался с губ Игоря, который, подвинув стул, уселся напротив Петрова. Ещё одна тарелка серой каши, подозрительно напоминающей застывший цемент, и гранёный стакан розового киселя дополнили и без того унылое богатство стола. Антон лишь протёр глаза, чуть надавливая на веки, глубоко вдохнул и выдохнул, отпил остывшего чая, оглядываясь по сторонам - и вправду столовка. Знакомые обшарпанные стены, столы и хмурые лица школьников, вяло пережёвывающих утреннюю порцию серой пищи. А ведь он и сам не понимал, как оказался здесь. Наверное, ноги сами принесли его сюда, пока заспанный разум не мог осознать действительность. "Всё, дожили…" – пронёсся внутренний голос, с горечью подтверждая слова бурята, а вместе с тем и горестное положение самого школьника. Что уж что, но подобное с ним случается впервые. И ведь что случилось то - всего лишь прикрыл глаза посреди урока, на какое-то мгновение, буквально на секунду, и вот результат - дремлет, словно побитая собака, за столом в школьной столовой. – Кстати, Тох, я к тебе не с пустыми руками. Я ж те презент за вчерашнее принёс. – Игорь тут же, почти одним лёгким движением, поднял рюкзак с пола, кладя к себе на коленки. Звякнула молния замка. – Ток я Ромыча сегодня не видел, так что не обессудь, без лимонада пока будешь. Но это, я своё слово держу, так что лови аптечку.       Несколько упаковок разных сухариков упали на стол, нарушив серую монотонность реальности и добавив ей хоть немного красок. Простые "сухарики" и пара пачек "3 корочки" смотрелись уж больно пёстро на фоне чуть белёсого покрытия стола. – Ты хоть спал сегодня? – Что уж что, но такого вопроса от беззубого парнишки Петров совсем не ожидал. После всего пережитого было до крайности странным слышать в его речи отголоски… беспокойства? Лёгкая рябь тревоги в голосе показалась нелепой на фоне всего происходящего. Впрочем, понять, наверное, было не столь трудно - не каждый день увидишь человека, который больше походит на тень самого себя, призрачную и бесплотную, едва занимающую место на общем фоне. – Немного… – Ложь. Откровенная и беспринципная, скользкая, как змея. Совсем не гадкая, не отягощенная, но лёгкая и до безобразия убедительная, слетающая с губ, как выдох. Петров слегка отхлебнул из стакана, зачерпнул ложку каши из стоящей перед ним тарелки - жижа под названием обед оставалась той же безвкусной, постной мешаниной. Чуть ноющий от голода желудок, до этого тугими потугами выпрашивающий хоть что-то, ощутив, какое разочарование лезет в него, прекратил свои жалобные вопли, смирившись с участью.       Изрядно проморгавшись и протерев лицо ладонью, в попытках избавиться от липких сгустков дрёмы, Антон обнаружил пустующее место, на котором, он готов был поклясться, только что сидел его одноклассник. Впрочем, опустела и почти вся столовка, лишь редкие школьники всё ещё сидели за столами или попросту направлялись к выходу. Противная трель звонка раздалась где-то позади, оповещая о конце обеденного перерыва и начале нового урока. Запрокинув в себя остывшие остатки чая, Антон, с тяжестью в ногах, поплелся в кабинет.       И вновь всё было, как встарь: голос учителя, монотонно бубнящий о чём-то важном и нужном, но совершенно бессмысленном, разливался по классу; слышался тихий перешёпот одноклассников - всего лишь пустые дуновения, вибрации воздуха, слова в которых не имели значения. Цифры и формулы, плясавшие на доске под указкой сухощавой руки учителя, превращались в хаотичный набор символов, без всякого смысла. И без того уставший разум Петрова отказывался воспринимать информацию, отвергал её, как инородное тело.       Тетрадь, задние листы которой были щедро изрисованы разными набросками, причудливыми эскизами и забавными карикатурами, ныне пустовала, словно выжженная земля после пожара. Вдохновение никак не приходило, а попытки нарисовать хоть что-то, хоть какой-нибудь мало-мальски интересный образ, не увенчивались успехом: пара кривых линий так и оставались кривыми линиями, без всяких интересных мотивов. Лишь одно единственное солнышко, нарисованное когда-то давно, сияло возле угла, глядя на несчастного школьника лёгкой, едва уловимой улыбкой неказистого смайлика.

***

      Холод… Морозный воздух освежал и между тем слегка унимал боль в висках. Немного покалывало лёгкие, но Антон, казалось, на это совершенно не обращал внимание. Лишь брёл домой по улицам посёлка, гонимый лёгким ветерком и уже поднадоевшим хрустом снега. Мелькали перед глазами белые мушки, и не будь на небе серой завесы облаков, то всё списалось бы на простую игру света - всего лишь тысячи огоньков сверкают в белоснежном хрустале зимы под взором солнца. Но день был угрюм, а плывущая перед глазами пелена заставляла юношу божиться, что тот ляжет спать чуть ли не сразу, как придёт домой.       На подкорках сознания рождались мысли о том, как добравшись до дома, парень сбросит тяжёлую куртку и упадёт лицом в мягкую подушку. Провалится в её объятия, ощущая, как та впитывает в себя всю накопившуюся за последние дни усталость и тревогу. Закроет глаза, и вот уже темнота накроет его словно тёплым одеялом, унося прочь от этого серого, холодного мира.       А завтра, когда солнце поднимется над горизонтом, он проснётся совершенно другим человеком. Вся усталость улетучится, а в душе наконец воцарится спокойствие. Забудется многое из того, что юноша видел и слышал в этом проклятом посёлке, как обычно забывается кошмарный сон. Он вновь пойдёт гулять со Стасей по заснеженным улочкам, держа её за руку и любуясь красотой зимнего пейзажа. Вновь пронесётся звонкими колокольчиками её смех, и все мрачные события окажутся не более чем плодом больного воображения. Просто растворятся во времени, как дым на ветру, оставив лишь смутное воспоминание. И он забудет… Постарается забыть, и жить тогда станет легче, проще, понятнее.       Нужно только поспать… Нужно только заснуть… И тогда всё будет хорошо.       Реальность же была далека от того, что творилась в далёких мечтах разума. Белые мушки перед глазами сменялись тёмными, а ледяной шёпот мороза приникал под воротник, скользя по шее. Такое уже было в первые дни, когда юноша шёл по лесной тропе в потёмках. Вновь возникало это ни с чем несравнимое ощущение тревоги, опасности, точно кто-то вновь брёл по пятам, наблюдая за каждым шагом. На границе зрения мелькала тень, небольшая, почти незаметная, как зверёк, но юркая до такой степени, что неуклонно маячила, как надоедливое бельмо. Шныряла вдоль участков, не останавливаясь перед заборами, проходя дома в сквозь…        Юноша ускорил шаг и на мгновения показалось, что преследовавшая его тень осталась где-то позади, растворилась средь заледенелых кустарников и обветшалого штакетника. Но что-то вновь закопошилось уже на другой стороне улицы - неуловимо чужое, неестественное в очертаниях существо. Оно двигалось быстро, резко, пригибалось и пряталось от редких прохожих за тенью деревьев, в сугробах и за фонарными столбами. Шло за школьником по пятам, а после, обогнав и полностью попавшись на глаза в одном из переулков, выпрямилось, махая рукой.       Тень, показавшаяся на первый взгляд небольшим зверьком, к весомому удивлению стала становиться всё больше; приобретала знакомые очертания, цвета и повадки одного из тех зверят, что он видел в лесу, с которыми гулял и играл вместе с Алисой на снежных полянах - Волчик. А мальчишка в маске всё так же резко оглядывался по сторонам, не желая быть замеченным, махал рукой, настойчиво призывая Антона проследовать за собой вглубь улицы, уходящей к самой окраине посёлка.       Сомнения одолевали парня: что-то в глубине души просило не соглашаться на этот призыв - просто пойти домой, отоспаться, постараться отгородиться от всего произошедшего, а дальше будет видно, что делать и как жить - сейчас ему нужно лишь это, лишь покой и сон. Но иной шёпот, словно голос поехавшего разума твердил обратное. Волчик был здесь - в посёлке - звал юношу с собой, и наверняка неспроста. Быть может, его кто-то послал, хозяин или Алиса; наверняка нашлась серьёзная причина и повод, чтобы появляться средь белого дня в зверином костюме, рискуя быть увиденным или чего хуже - пойманным. "А будь я на его месте – смог бы так же рискнуть?" – задал сам себе вопрос школьник, всё не решаясь сделать шаг. Ответ был очень лёгок – "нет". Нет, не смог бы, не стал бы так поступать, зная, что в случае чего придётся объяснять весь этот маскарад; объяснять, откуда взялась эта маска и не дай бог делиться даже самой малой частью той магии, той сказки, что была приоткрыта Тайгой в ночи под лунным взором.       Не стал бы, и потому сделал шаг навстречу. Не стал бы, боясь потерять всё то немногое, что имел: лес - манящий и спокойный, Хозяина - того, кто защитит от всех кошмаров, погрузит в сказку, приоткрывая завесу тайны; Стасю…. Нет, Алису - плутовку, которая поймёт, которая искренне засмеётся, убирая прочь все тревоги, которая лишь одним своим появлением создаст праздник. Плутовку, которая стала юрким огоньком среди серой жизни.       Снег скрипел, и Петров шёл дальше, подгоняемый Волчиком. – Идём, др-р-р-руг! – кричал паренёк, оборачиваясь, и убеждаясь, что Петров поспевает следом. Вот только голос его, звучащий обычно громко, звонко, теперь был глухим, сдавленным, обречённым. – Должен видеть!       Антон не до конца понимал куда они идут, зачем, что же такого важного хочет показать ему Волчик. А всякие вопросы, брошенные мимоходом, оставались без ответа. Словно он выпрашивал секрет одного из фокусов у иллюзиониста, а тот, лишь чуть довольно улыбаясь, хранил молчание, готовясь к следующему трюку. И это молчание давило, неподдельно пугало, рождая в голове юноши тревожные мысли и неясные предчувствия чего-то плохого. Нечто ужасного настолько, что оно, подобно утреннему туману, клубилось, окутывало округу, закрывая солнце серым полотном облаков и зачерняя дома. И во всей этой картине Волчик был единственным, кто знал правду и хотел поделиться ею с юношей, прекрасно понимая, что ту правду нужно увидеть, ведь никакие слова не смогут её передать.       Темные силуэты деревьев, словно мрачные стражи, вырисовывались на фоне бледнеющего неба; возвышались их заледенелые верхушки над крышами редеющих домов. В воздухе таял аромат горящей в печках древесины и выпечки, уступая накатывающему запаху хвои и сырости. Даже сам воздух становился более тяжёлым, будто бы осязаемым.       Волчик больше не оглядывался, не останавливался на четвереньках возле забора, подгоняя юношу, наоборот - шаг его замедлился, становился более скованным. Он шёл вдоль последних домов полностью выпрямившись, совершенно не прячась, как в остальном посёлке. Улица закончилась, преграждая путь снежным завалом - результат неединичной работы местного трактора. Лишь пройдя дальше за своим провожатым, Антон заметил тонкую тропу, ведущую вдоль кустарников и заворачивающую в чащобу. – Там… – Проговорил мальчишка в маске, указывая рукой в сторону ряда кустарников, отделяющих то небольшое пространство от леса. А после нахохлился, чуть отбежал, вставая на четвереньки и по-звериному скрылся за ближайшим забором небольшой тенью.       Улица окончательно опустела, стоило Петрову вступить на узкую тропу, и направиться в сторону леса. Деревья начинали сгущаться, оставляя впереди нетронутой лишь небольшой клочок земли. Безветренная тишина давила на барабанные перепонки; серая гладь облаков, скрывшая солнце, лишала пейзаж малейшего намёка на жизнь, а белый снег и вовсе поглощал все звуки. Не слышалось ни скрипа деревьев, ни пения птиц… Тихо… Слишком тихо.       Юноша остановился, замер, словно в моменте пригвождённый к ледяной корке стальными гвоздями. Ноги окоченели, налились свинцом, более не подаваясь никакой реакции - не от мороза, не от того снега, что по пути попал в ботинки и теперь не спеша таял, обдавая ступни холодной влагой. Нет, совсем наоборот, снег и мороз тупили боль, ободряли, не давая заснуть. Он остановился, завидев возле одного из поваленных брёвен нечто, что слишком сильно контрастировало с белоснежным настом.       Знакомая рыжеватая шубка, обрамлённая белоснежным мехом, тёмные сапожки и чёрные кожаные перчатки… Дыхание перехватило, точно кто-то невидимый, но стоящий рядом, со всего маха ударил парня под дых. Воздух вышел с лёгким свистом, но обратно вдохнуть не получалось - в горле застыл горький комок, сдавливая трахею, лишая возможности дышать. Сердце бешено заколотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, рвущаяся на свободу. "Нет…" – отчаянно пронеслось в истерзанном разуме юноши, как только он с ужасом узнал этот дивный образ лежащей посреди заснеженной поляны девушки. – "Блять, нет!". Это не могло быть правдой. Всего лишь дурной сон, жестокая шутка, злая ирония судьбы… Но, к сожалению, реальность била наотмашь, не давая шанса на спасение в мире иллюзий.       И было уже наплевать абсолютно на всё: на головную боль, на свинцовую усталость, на рой проблем… Какие тут могут быть проблемы? Петров стремглав подбежал к лежащему телу, преодолев с десяток метров за считанные секунды. Припал на колени буквально в метре от девушки, ударившись о ледяную корку, но боли не было, не чувствовалась под тем накатом отчаянной лавины, что не просто покрывала юношу с головой, но и несла с собой, протаскивая его по замёрзшим утёсам. Чуть дрожащие пальцы дотронулись до чёрной перчатки, и несколько слёз, скатившись по щекам, упали вниз, окрашивая рыжеватую шубку в тёмно-кирпичные тона. – Алиса… – Тихо проговорил юноша, подавляя в себе порыв расплакаться. Верить в происходящее не хотелось. Хотелось поверить, что всё это розыгрыш, злая, очень жестокая шутка; что сейчас бестия повернёт к нему голову, улыбнётся и тихо спросит "испугался?".       Но девушка лежала неподвижно, смотря пустым взглядом серых глаз в такое же серое неподвижное небо. Её лицо застыло, Петров готов был поклясться, в целой палитре эмоций: непонимание, злость, смирение, понятное лишь ей одной. Смирение, словно плутовка прекрасно знала, что умрёт, должна умереть, и свою участь приняла с отчаянным спокойствием.       Юноша медленно, словно боясь нарушить тишину, протянул руку и коснулся её лица. Кожа холодная. Мёртвая. Бледная. Сердце сжалось от боли, а в голове закружились обрывки воспоминаний: её звонкий смех, её прикосновения, разговоры и прогулки с мимолётными встречами в школьных коридорах… Всё это сейчас казалось таким хрупким, таким далёким, словно сон, который был предательски развеян суровой реальностью. Хотелось закричать, завыть от боли, но из глотки вырывался лишь сдавленный хрип.       Антон опустил голову, уткнувшись лицом в её шубку. В нос ударил слабый, едва уловимый аромат - смесь пороха и бенгальских огней, шоколада и цитруса... Запах прошедшего праздника. И в этот момент его словно прорвало. Школьник зарыдал. Громко, надрывно. Плакал от отчаяния, от бессилия, от несправедливости этого жестокого мира. Рыдания эхом разносились по заснеженному лесу, словно крик раненого зверя, молящего о помощи. Но лес был нем и безразличен. Он лишь хранил молчание, словно соучастник этой трагедии, и тихо наблюдал.       А юноша продолжал рыдать, обнимая мёртвое тело, словно это могло хоть как-то помочь вернуть её к жизни. Но всё было тщетно. И вместе со смертью девушки ощущалось, как умирает часть и его самого.       Время растягивалось до неузнавания. Горло саднило от боли, слёзы переставали течь - их запас полностью иссяк; пальцы ломило от пронзающего холода. Вот только юноша ни на сантиметр не отстранился от тела любимой. Лишь протёр тыльной стороной рукава щёки, опуская взгляд на тёмное пятно, что неряшливой кляксой распласталось на шубке. Дрожащими руками распахнул прорезанную одежду… и замер в оцепенении. Белый свитер на девичьем теле приобрёл тёмно-бардовый оттенок кровавой корки, которая казалась чем-то чужеродным, противоестественным. Парень, словно парализованный, смотрел на эту жуткую картину, и в его голове пульсировала лишь одна мысль: "Кто? Кто это сделал?" Внутри поднималась ярость, слепая, неукротимая, подобная вулкану, готовому извергнуть смертоносную лаву. Она душила, сжигала изнутри, заставляя сжимать кулаки до побелевших костяшек.       Плачь прекратился, и вокруг вновь воцарилась тишина. Тишина, нарушаемая лишь собственным бешенным сердцебиением где-то в горле. Тишина, которая давила, словно каменная плита, усиливая и без того отвратительное чувство душевной пустоты.       Антон снова посмотрел на Алису, заглянул в её бездонные серые омуты, в которых совсем недавно плескалась жизнь, и аккуратно прикрыл их. Чуть наклонился вперёд, по-детски, почти ребячески поцеловав девушку в холодные губы в последний раз, и медленно поднялся на ноги. Боль в сердце никуда не делась. Хотелось снова припасть на колени, остаться рядом с плутовкой и просто ждать. Но клокочущая в душе ярость уже попросту не позволяла сидеть. Она бурлила, вытекала из глубин сознания тёмной смолой, заволакивая те крохи разума. На глаза попалась железка - ножик, чуть окровавленный и лежащий поодаль. Знакомое лезвие с двумя ножками негласно и бескомпромиссно подписало смертный приговор своему непутёвому хозяину-отморозку, что посмел покуситься на святое.        Теперь к ноющей боли в груди добавилась новая, более мощная и разрушительная сила - жажда мести.       Поправив душку очков, Антон в последний раз взглянул на Алису, слабо улыбнувшись ей на прощание, словно она видит его и понимает. Поднял нож-бабочку со снега, сжимая его в руке, и спешно зашагал в лес, туда, куда вела истоптанная тропа       С каждым шагом, погружающим юношу все глубже в ледяные объятия зимнего леса, ярость в сердце Антона разгоралась с неумолимой силой, подобно адскому пламени, пожирающему все на своем пути. Ладонь всё крепче сжимала душки ножа, а незамысловатый след в виде разбитых куч снега и нечётких отпечатков ботинков всё больше превращался в нить Ариадны, ведущую не к спасению, а к краю бездонной пропасти. Но в отличие от мифического героя, Антон не мог рассчитывать на помощь богов или мудрого советчика. Его единственным проводником была жажда возмездия, а компасом - разрывающая душу боль утраты.       Редкие слезы скатывались по замерзшим щекам, выпуская наружу всю боль, всю тоску, всю невыносимую горечь; оставляли влажные дорожки, которые тут же покрывались тонкой корочкой льда. А вместе со слезами из души вырывался поток самобичевания, который терзал разум, словно стая голодных стервятников, не давая покоя ни на секунду. – Я виноват… Это все моя вина… – шептал Антон одними губами, невольно обдумывая то, что всё можно было исправить, предотвратить. Наверняка можно было. Ох, если бы он только был рядом, если бы… "Если бы" вонзались в его сознание, как острые кинжалы.       Он вновь и вновь корил себя за то, что был слишком нерешителен, слишком глуп и погрязший в собственные проблемы, чтобы уберечь Алису от беды. Школьник чувствовал себя ничтожным и беспомощным, словно песчинка, брошенная в бушующий океан. Ведь, возможно, будь он просто рядом, держи он её за руку, то смог бы предотвратить эту трагедию. Смог бы заслонить её собой от удара... Но он не был там, опоздал, и теперь оставалось лишь горько сожалеть о том, что уже нельзя изменить.       Гнев рвался наружу, требуя выхода. Этот неукротимый порыв захлестывал его, лишая разума, превращая в одержимого мстителя, ведомого лишь слепым инстинктом. И тогда Антон остановился посреди заснеженной поляны, словно загнанный зверь, запрокинул голову к серому, низкому небу, нависшему над ним, как тяжелый саван, и закричал. Голос, полный невыносимого отчаяния и первобытной ярости, пронесся сквозь сплетение заснеженных ветвей, словно предсмертный крик раненой птицы, потревожив тишину зимнего леса, нарушив его вечный покой. – Какого чёрта, Хозяин! Где ты? Почему ты не спас её, почему допустил?! Хранитель, блять! – Ты же должен был защитить её! Ты должен был ее уберечь! Ты дал ей этот лес, обещал покой! За что ты так с Алисой?! Почему не помог ей?!       Голос Петрова срывался, переходя в хриплый шепот, полный горечи и разочарования. Он продолжал кричать, пока в горле вновь не засаднило, пока легкие не начали гореть от недостатка воздуха. Но Хозяин, как и лес оставался глухим и немым свидетелем, лишь безучастным наблюдателем.       Антон злился. Злился на всех. На себя, на Хозяина леса. На весь этот жестокий мир, в котором зло торжествует над добром, а любовь и счастье так хрупки и мимолетны. Но больше всего он злился на Рому. На этого ничтожного отморозка, чье имя отныне было проклято в его сердце; на отброса, который посмел посягнуть и отнять у него Алису, который разрушил их жизнь.       При мысли о Роме ярость в его сердце вспыхнула с новой, утроенной силой, превращаясь в слепую, испепеляющую ненависть. Он сжал рукоять ножа-бабочки в своей дрожащей руке до тех пор, пока костяшки не хрустнули, а пальцы не онемели от холода. Этот нож, некогда служивший гопнику верным инструментом для развлечения и гоп-стопа, теперь становился орудием возмездия, символом скорой и неумолимой вендетты. – Я найду тебя, – прошептал Антон, с трудом разжимая пересохшие губы. – Я найду тебя, где бы ты ни был… Перережу тебе глотку, клянусь… – Вторил себе под нос, идя по следу, который начинал приобретать слегка алый оттенок.       Зимний лес, величественный и безмолвный, окружал его со всех сторон. Высокие сосны, укутанные в пушистые шапки снега, стояли неподвижно, как каменные стражи, охраняющие свои древние тайны. Бледный свет пробивался через завесу облаков, ложился на снег серебристым покрывалом, создавая призрачный пейзаж. Но Антон не замечал ни этой красоты, ни скрытой суровости. Лишь шёл вперед, ведомый жаждой возмездия, превращаясь в безжалостного охотника, идущего по следу своей жертвы. И зимний лес, словно соучастник его замысла, молча наблюдал за тем, как юноша превращается в зверя, готового на все ради того, чтобы утолить свою жажду. Казалось, сама природа сочувствует его горю и готова помочь в свершении его кровавой мести, направляя по верному пути, указывая на всё больше алеющий след убийцы.       Алый цвет... Багровые мазки, небрежно разбросанные по белоснежному холсту, казались творением безумного художника. И этот цвет, столь чуждый и противоестественный в этом царстве льда и снега, пьянил Антона, словно запретное вино, пробуждая в его душе дремлющих демонов. Больше не было сомнений - он был на верном пути, приближался к тому, кто хладнокровно отнял у него все.       И вот, наконец, впереди, сквозь густую завесу сплетенных ветвей вечнозеленых ёлок , показалось тело. Рома. Лежащий под сенью одного из этих молчаливых стражей леса, словно брошенная кукла, изломанная и истерзанная, лишенная всякого подобия человеческого облика. Перегрызенная глотка на которой запеклась тёмной коркой багровая кровь. Разорванная куртка, обнажающая порванную рубашку и тело, испещренную рваными ранами. Вокруг, на девственном снегу, багровые лужи, смешанные с грязью, хвоей и обломками сломанных веток…       Зрелище гадкое настолько, что вызвало непроизвольный спазм в животе, заставив Антона ненадолго отвернуться. Внутренности скрутило болезненным узлом, а к горлу подкатила тошнота, но он заставил себя пересилить отвращение, не позволяя себе отступить. В голове пронеслась карусель противоречивых мыслей и чувств. С одной стороны, было отвращение, первобытный ужас перед смертью, инстинктивное желание уйти как можно дальше. С другой - удовлетворение, злорадная радость от того, что возмездие свершилось, что Рома, наконец, в достаточной степени поплатился за свои злодеяния.       Где-то в глубине своего израненного сердца юноша понимал, что не должен испытывать таких чувств, что радоваться чужой смерти - неправильно, что уподобляться убийце значит самому стать убийцей. Но боль и всепоглощающая ненависть, словно черная пелена, окутали его разум, заглушая голос совести и стирая грань между добром и злом.       Рома нашел свой заслуженный конец. Это было неоспоримо. Это было справедливо. Это было желанно. Но этого, казалось, было недостаточно.       Хотелось воскресить ублюдка, что бы он вновь вдохнул глоток свежего воздуха, с непониманием оглядываясь по сторонам. Он просто не заслуживал такого простого ухода. Хотелось, чтобы перед своей кончиной он в полной мере испытал хотя бы малую часть той боли, того отчаяния, той безысходности, которую причинял всем остальным; чтобы понял, что такое потерять все: увидеть, как умирает твоя любовь, почувствовать, как разрушается твой мир.       С этими мыслями Антон медленно, словно сомнамбула, подошел к трупу. Возвысился над ним, словно палач над осужденным, исполнивший приговор. Глаза его горели холодным огнем ненависти, а лицо исказила злобная гримаса. Ярость, клокочущая в душе, требовала выхода, требовала удовлетворения, требовала крови.       И тогда он сделал то, что, как ему казалось, должен был сделать. Он поднял нож и с силой вонзил его в грудь Ромы. Ровно туда, куда Пятифан ударил Алису. Туда, где когда-то билось её сердце, где жила её любовь, где теперь зияла лишь пустая, окровавленная рана. Нож вошел в плоть легко, словно в податливую глину. И в этот момент окончательной расплаты, Антон ощутил облегчение. Не полное, но все же. Словно выпустил часть пара, сбросил с себя тяжкий груз, ослабил напряжение, которое сковывало душу. Это было не торжество, не счастье, а просто облегчение. Нож так и остался зиять в груди.       Антон посмотрел на труп в последний раз, с легким отвращением и холодным удовлетворением. Всё. Конец. Больше нет ни смысла, ни цели, ни надежды. Ярость, толкавшая его вперед, выгорела дотла, оставив после себя лишь пепел усталости и равнодушия. Месть свершилась, справедливость восторжествовала.       Теперь, казалось, нужно было развернуться и уходить отсюда подальше. Но зачем? Куда ему идти? Алисы больше нет, а без неё мир окончательно потерял свои краски, превратился в серую, безжизненную пустыню. И что же ждало его впереди? Рутина, извечная унылая постоянность, одиночество и угрызения совести. Нет, лучше остаться здесь, в этом ледяном плену, вдали от людей и их жестокости. Пусть лес станет его спасением, пусть снег укроет его тело, пусть ветер оплачет его душу. Сколько раз юноша думал о том, что было бы неплохо спрятаться в тени деревьев, и вот он шанс воплотить мысли в жизнь.       Обреченно вздохнув, Антон прошёл несколько метров, опустился на снег, под густой сенью одной из елей, словно ища у нее защиты и утешения. Вспомнил, как однажды уже прятался под подобной с Алисой… Спина коснулась шершавой коры, а ноги, словно чужие, вытянулись вперед. Он больше не чувствовал ни холода, ни боли. Лишь усталость, всепоглощающую, вселенскую усталость, которая сковывала его тело и разум.       Дыхание становилось все более слабым, прерывистым, а в глазах начинало темнеть. Но было уже все равно. Он не боялся, не сопротивлялся, не молился. Не пытался согреть окоченевшие пальцы. Просто сдался, принимая судьбу, ведь устал бежать, устал сопротивляться, устал жить.       Мысли путались, сознание ускользало, и юноша медленно погружался в беспамятство. Последнее, что он увидел, был заснеженный еловый лапник, склонившийся над ним, словно заботливая мать, укрывающая своего ребенка. И, с тихой улыбкой на устах, Антон провалился в бездонную пропасть, навстречу вечному сну.