Монохромный лес

                    Тьма и тяжесть.  Свет и лёгкость… Вот и лес отвалился, оставаясь позади тёмным контуром жизни; ушёл в сторону мороз вместе с его колким нравом и буйными снегопадами в ночи; растворилась свежесть. Последнее, что помнил Антон перед тем, как окончательно погрузиться в небытие - брошенная миру беззлобная, пустая улыбка.       А после всё, как в тумане - расплывчато, неосязаемо и непонятно. Всё вокруг окутало мраком таким, который до этого мига Петров просто не наблюдал. И если бы был цвет чернее-чёрного, то это оно и было бы. Мрак… Безграничный, всепоглощающий, в котором не было ни света, ни звука, ни жизни. Лишь пустота, давящая своим безмолвием и лишающая всякой надежды. Он не понимал, где находится, что будет дальше. Сознание было словно вата, забитая в черепную коробку, не позволяя даже единичной мысли пробиться наружу.       Но даже в этой кромешной тьме, в этом царстве абсолютного небытия, что-то происходило. Смутные образы, словно призрачные тени, мелькали перед закрытыми глазами яркими пятнами. Неясные силуэты, обрывки лиц, фрагменты воспоминаний, не связанные между собой, не имеющие никакого смысла. Они появлялись и исчезали, словно искры от костра в ночном небе, оставляя после себя лишь ощутимый привкус горечи.       И вместе с тем было ясное понимание того, как тьма и тишина медленно, но верно поглощают тело и остатки разума, стирая грань между жизнью и смертью.       Щелчок… Лёгкая, покалывающая боль сквозь густой туман, глухая канонада голосов…       Сквозь мрачную пелену пробился слабый луч света. Сначала еле заметный, почти неуловимый, но с каждой секундой становящийся все ярче и ярче. Вместе со светом начали возвращаться далёкие ощущения. Сперва они походили на груз, так неудачно свалившийся на тело или на крышку гроба, давящую на юношу, точно его заживо похоронили под толщей льда. После боль смягчалась, пока окончательно не стала лишь неприятным отголоском того, что пришлось испытать раньше.       Теперь всё ощущалось более чем естественно, ощутимо. И затруднённое дыхание, словно лёгкие были наполнены застывшим цементом, и тупая боль в конечностях, и голоса, почти чёткие и звучащие совсем рядом.       С огромным усилием, словно поднимая неподъемный груз, Антон попытался открыть глаза. Веки слиплись, и понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы их разомкнуть. Мир предстал перед ним размытым и нечетким - нарисованным акварелью пейзажем. Яркий свет резанул не хуже ножа, заставляя глаза снова закрыться.       Белый потолок, чуть пошарпанные временем слегка-сероватые стены и голос, ударивший стальным колоколам по ушам, так привыкшим к тишине. – Мария Витальевна, Мария Витальевна! Он очнулся… Да-да, всё в порядке… – Взволнованный голос, принадлежавший, по всей видимости, молодому интерну, звучал облегченно и радостно.       В коридоре зазвучал отчётливый цокот каблучков, отбивающий чёткий ритм на кафельном полу, а за ними вновь послышался скрип дверных петель, которые до этого момента, в полусонном бреду своего разума, Антон расценил, как крик какой-то далёкой птицы, затерявшейся в лесной чаще. – Живой, парень? – спросила вошедшая в палату женщина, склоняясь над ним. Её голос звучал грубовато. Чуть приоткрыв глаза, и вдыхая стойкий запах лекарств, пропитавший всю палату, Петров взглянул на вошедшую медсестру, как показалось на первый взгляд. На вид лет тридцати, с короткой светлой стрижкой и в белоснежном халате, она подошла к новоявленному пациенту, оглядывая его с профессиональным интересом. – Да… Вроде… – Прошептал юноша, вновь прикрывая глаза, словно отгораживаясь от нахлынувших ощущений. Говорить было тяжело, горло словно пересохло, а язык казался непослушным и чужим. – Это хорошо. Смотри мне тут, не от… – Но разобрать сказанное Антон не смог - резкий звон заполонил уши, перебивая звуки всего происходящего вокруг, словно кто-то ударил в огромный медный колокол прямо у него над головой. И шаги в коридоре, и голос врача, и удары собственного сердца в груди - все потонуло в этом оглушительном гуле. –… И ещё, Карина, поменяй ему капельницу. – Успел он услышать, прежде чем звон немного утих, а Мария Витальевна ушла, оставляя школьника один на один с молодой медсестрой.        После вечернего осмотра был поставлен весьма утешающий надежды для медицинской статистики вердикт - жить будет. Подмёрзший, в некой степени истощённый, но чудом спасённый парень точно не отдаст концы ближайшей ночью, и потому на следующий день было объявлено о переселении в общую палату. "Чудесное спасение" вновь вернуло его в то серое существование, от которого Антон так хотел уйти. "Чудесное спасение", смысла в котором школьник попросту не видел…       Три недели тянулись в своей рутинной постоянности и ежедневной бесконечности. Лишь первые дни прошли почти незаметно, проплыли в полузабытьи под действием обезболивающих. Тело, как и голова, было пустое - ни желания встать, ни аппетита, а вместе с ним и сил занять себя чем-либо. Только желание уснуть, чтобы сбежать от реальности в иллюзорный мир, шепчущий спасение.       Часы без сна тянулись долго, слишком долго. Не смотря на лечение, на уколы и горькие лекарства, тело всё ещё не слушалось, слегка потрясывало в обессиленном треморе. Никуда не сходить, ничего не поделать. Оставалось коротать время незамысловатым плеванием в потолок и попытками осмыслить произошедшее. Однако воспоминания были обрывочными и пугающими, не приносящие ничего кроме боли. Зимний лес, кровь на снегу, перегрызенное горло Ромы и воткнутый в его грудь нож, тело Алисы, лежащее на холодном снегу…       Расспросы у Марии Витальевны о том, что произошло, не давали никакого результата. В ответ зачастую звучало "не знаю, тебя таким нашли" и больше ничего. Впрочем, и так было понятно, что же случилось. Хрупкая надежда, тот укромный мирок, упал, как карточный домик под дуновением ветра, навсегда упокоившись в ледяной глади тайги.       Серая пелена вновь накатывала на разум, лишая всякого желания что-либо делать, а в груди зияла пустота.       Медработники - медсёстры и медбратья, на пару с докторами сновали туда обратно по коридорам. Заходили в разные палаты, леча больных. Кто-то выписывался раньше, другим приходилось ещё немного полежать в стационаре.       Первая неделя прошла в тумане препаратов, а вместе с ней прошли и боли в мышцах. Больше не сводило судорогой пальцы на ногах и кисти рук, больше не ощущался обволакивающий тело мороз….              Втора неделя Марии Витальевне показалась гораздо продуктивнее на вопрос выздоровления. Горячее питьё, свежий воздух, прогулки под присмотром медсестры Карины, да пара уколов витаминов с противовирусными, и вот уже воспалённое горло с зачатками бронхита отступили под натиском советской медицины…       Третья неделя начинала приобретать хоть какие-то краски. За двое суток до своей выписки Антон, после непродолжительной прогулки, обнаружил на прикроватной тумбе, где покоилась книга "Тихий Дон" вместе с очками, небольшую конфету "Маска". Было странным и немногим приятно найти её, и вместе с тем лёгкая горечь ударила по сердцу. Вновь вспомнилось лицо Алисы, когда она, звонко смеясь в раннее утро, протягивала горсть подобных конфет. Всего лишь два дня оставалось до выписки, а за спиной протекло уже больше двух недель…       Очередное утро закончилось последним осмотром и заполненной картой лечения. – Итак, Антон, могу тебя поздравить, мы тебя выписываем, – проговорила Мария Витальевна, закрывая небольшую папку и наблюдая за тем, как юноша собирал в рюкзак те немногочисленные вещи, привезённые родителями ещё тогда, когда он лежал в палате без сознания - тот единственный раз за все три недели, когда родители вообще приезжали к нему. – Теперь осталось пройти одного доктора. Он скажет, что ты здоров, и можешь смело ехать домой… – А что за доктор? – безэмоционально поинтересовался школьник, наконец сложив вещи и встав по стойке смирно. – Его зовут Егор Николаевич. – Женщина бросила на парня оценивающий взгляд, словно видела его впервые, и после небольшой паузы добавила. – Он работает на втором этаже, в двести втором кабинете. К слову – твой папа уже там, так что поторопись.       Юноша лишь тяжело выдохнул, кивая в знак согласия. Вышел из палаты, а оттуда и к лестнице. Наскучившие коридоры, казалось, тянулись предательски долго, словно кто-то там, впереди, спешно пристраивал новые стены, лишь бы юноша побродил в застенках больницы лишние пару минут. Блеклый бело-зелёный фон уже тошнотворно въелся в глаза, а местами вздутый линолеум всё шлёпал под многочисленными шагами медперсонала и таких же больных, чей удел был пролежать здесь ещё несколько дней. Впрочем, Антон уже не знал, что лучше - оставаться здесь, или ехать обратно домой.       Что здесь, что там - одинаковые застенки, серая, безвкусная еда и абсолютная скука в четырёх стенах, столь щедро предоставляющая возможность смотреть в потолок или окно. А дома… Дома не было, он пропал ещё с переезда в посёлок. Некогда настоящий дом был забыт, сменившись на убогое пристанище. А новое, совсем непохожее на иное место - зачарованный лес с его сказками - вмиг перестал быть таковым. Весь мир рисовал на жизни парня серыми красками неказистые узоры, и лишь одна единственная лисичка, удостоившая его цветной палитрой, навсегда покинула этот мир.       Нет… Отправляться в деревянный домишко не хотелось. Даже простые мысли давили неподъёмным грузом, становилось уныло, лишь от одного осознания. Впрочем, и здешние стены не казались чем-то лучшим.              До кабинета юноша дошёл без всяких проблем. "Заходите" – прозвучало с той стороны, стоило постучаться в дверь. – А, Петров Антон, – проговорил мужчина, кивнув в его сторону, словно оценивая прибывшего. Голос его был ровным, в какой-то степени даже мелодичным. – Проходи, проходи. В дверях правды нет…       Антон, испытывая непреодолимую усталость от происходящего, машинально ответил: – Я думал, обычно в ногах нет правды. – Мужчина слегка улыбнулся, но улыбка его не достигла глаз. – Да её вообще нет, если так судить… – Пробормотал он, жестом приглашая школьника присесть в кресло напротив. И в этих словах, брошенных словно бы между прочим, прозвучала такая вселенская грусть, что Антону стало не по себе. – И да, прежде чем мы с тобой начнём беседу, – продолжил доктор, потирая переносицу, словно пытаясь прогнать усталость, – хочу сказать, что всё сказанное останется только между нами. Ты можешь быть со мной абсолютно откровенным. Тебя никто не поругает и не накажет. Можешь говорить всё, что чувствуешь и думаешь. – А где мой отец? – спросил Антон, бросив мимолетный взгляд на пустующий стул в углу кабинета. – Мария Витальевна сказала, что он здесь ждет. – Понимаю твоё удивление, – отозвался доктор. – Я отправил твоего папу ждать в холл. Всё же с ним наш диалог не будет таким уж и конфиденциальным. А после того, как закончим - спустимся вниз, я передам ему рекомендации, если таковые потребуются и можешь быть свободен. – Хорошо. – Итак, Антон, – начал доктор, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на животе. – Можешь рассказать, что произошло с тобой? А то мне поведали только то, что ты в лесу потерялся. – Юноша нехотя кивнул. – Я… Да… Просто гулял и заплутал немного. А когда выйти пытался – лишь сильнее заблудился. – А имя Рома тебе ни о чём не говорит? – школьник взглянул на доктора с лёгкой тревогой, чувствуя, как в груди защемило от этого имени. Взгляд забегал то к столу, то к окну с видом на стоящие квадратом дома. – Наш диалог точно останется лишь между нами? – Я ведь обещал… – повторил Егор Николаевич. Его глаза оставались непроницаемыми, но голос звучал успокаивающе. Антон глубоко вздохнул, собираясь с духом, и начал свой рассказ. Он рассказывал о лесе, об Алисе, о своих чувствах, обо всём увиденном и пережитом. Говорил долго, сбивчиво, с трудом подбирая слова. Доктор же внимательно слушал, не перебивая, не задавая вопросов. Лишь изредка делал какие-то пометки на листке бумаги, лежащем на столе.       Когда юноша закончил свой рассказ, в кабинете повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Доктор несколько минут молчал, словно переваривая услышанное, тщательно взвешивая каждое слово, каждое признание, пытаясь проникнуть в самую суть сознания парня. Затем, с тихим вздохом, он поднялся со своего кресла и неспешно подошёл к окну.       Серые, хмурые облака заслоняли солнце, бросая на город унылый, тоскливый свет. Доктор долго смотрел в окно, словно ища ответы в бескрайнем небесном пространстве. Наконец, он обернулся к Антону, его взгляд был серьезным и печальным. – Знаешь, Антон… – Начал он. Голос звучал мягко и сочувственно. – Думаю, тебе придется ещё пару недель побыть в одной больнице. – Почему? – в голосе Антона прозвучало отчаяние. – Вы же сказали, что я здоров… – Так-то оно так. Физически тебя вылечили. – Доктор невесело улыбнулся, словно извиняясь за предстоящее. – А твой рассказ лишь подтвердил мою догадку. Видишь ли, когда тебя привезли, вежливые люди в погонах рассказали в каком состоянии нашли тебя в лесу, неподалёку от Ромы… – Мужчина медленно развернулся к парню, облокачиваясь спиной на широкий подоконник.       За окном, несмотря на серый день, жизнь продолжалась. Мимо проезжали машины, спешили прохожие, где-то вдалеке слышался гул города. – Все эти рассказы про полёты ночью к звёздам, про говорящих зверей, про таинственного Хозяина леса… Про девушку-лису по имени Алиса... – голос доктора стал более твердым, более решительным. – Ты пойми меня, Антон, я ведь хочу помочь, и первый шаг – указать тебе на проблему. – Вы хотите сказать, что я шизик? – в голосе Антона прозвучала смесь страха и отчаяния. – Нет, ни в коем случае, – резко возразил доктор, оттолкнувшись от подоконника и вновь подойдя к своему столу. Он открыл принесенную с собой карту пациента, внимательно изучая какие-то записи. – Я уверен, что всё пережитое тобой, во многом, лишь следствие отмены препарата, который ты принимал последние пару лет. – Я не понимаю… – Прошептал юноша, чувствуя, как в голове начинает кружиться. – Видишь ли, Антон, многие седативные препараты обладают эффектом, в простонародье известном, как эффект розовых очков, – пояснил доктор, поднимая на парня взгляд. – Когда мир кажется не таким, какой он есть, чуть лучше, чуть ярче, нежели на самом деле. Ты слишком резко перестал принимать лекарство, и розовые очки исчезли. Вкупе с твоим богатым воображением и тем социумом, что тебя окружал последний месяц… Реакция вполне объяснимая и, я даже не побоюсь сказать, вполне ожидаемая.       Мужчина замолчал, давая Петрову время переварить услышанное. В кабинете вновь воцарилась тишина, давящая и гнетущая. Антон не верил ни единому слову доктора. Не мог поверить, что почти всё пережитое, что девушка, которую он видел почти каждый день, которая училась с ним в одной школе, которую он явственно касался и ощущал её тепло – лишь плод воображения. Это было абсурдно, звучало до безобразия невозможно. – Но как же? – взмолился Антон, чувствуя, как в его голосе нарастает отчаяние. – Но ведь Алиса дочка участкового. Вы можете, например, подать запрос и вам подтвердят. Ну не может же быть такого, чтобы человека, который прожил жизнь, просто не было.       В голове проносились обрывки воспоминаний: девичья улыбка, её смех, её прикосновения. Всё это было таким реальным, таким живым. Как можно было утверждать, что этого не было? Как можно было отрицать существование человека, который значил для него всё?       Но доктор лишь покачал головой, словно выражая сожаление. – Я понимаю, Антон, тебе трудно это принять. Но, поверь мне, я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть. Я хочу помочь тебе. И первый шаг к исцелению – это признать проблему. – Но это не проблема! – закричал Антон, не выдержав напряжения. – Это правда! Всё, что я рассказал, всё это было на самом деле! Алиса была! Она существовала! – Юноша готов был поклясться чем угодно, лишь бы его услышали, лишь бы ему поверили. Но доктор оставался непреклонен. Его взгляд был твердым и уверенным, словно он смотрел сквозь юношу в глубину и видел болезненное состояние его разума. – Антон, я вижу, что ты очень переживаешь. Но тебе нужно успокоиться и довериться мне. Я знаю, что делаю. Давай просто сядем и спокойно поговорим… – Спокойно?! – взвизгнул Антон, вскакивая с кресла. – Как я могу быть спокойным, когда вы говорите, что я сумасшедший?! Что всё пережитое - лишь не существовавший бред?!       Сквозь захлестывающий крик, Петров не услышал, как скрипнули петли кабинетной двери, не уловил тихих шагов двоих санитаров. Лишь в тот момент, когда сильные руки сомкнулись на его плечах и локтях, сжимая их в стальной хватке, вновь закричал, отчаянно пытаясь вырваться из этого нежданного плена. – Не трогайте меня! – Но было уже поздно. Один из санитаров достал из нагрудного кармана шприц и поднес его к руке буйного мальчишки. Игла ужалила кожу, и тело через несколько мгновений обмякло. Мир вокруг начал расплываться и кружиться, как калейдоскоп, потерявший свой узор. В глазах сгущалась темнота, шум в голове, словно рой разъяренных пчел, постепенно затихал, уступая место звенящей пустоте. Тело становилось легким, невесомым, готовое взлететь в небеса, оставив позади все земные страдания. – Что с ним?! – сквозь накатывающую пелену забытья пробился басистый, взволнованный голос отца, зашедшего в кабинет вместе с каким-то незнакомым человеком. – Не переживайте, Борис. – Отозвался ровный голос Егора Николаевича. – Просто ваш сын немного перенервничал. Пришлось ввести ему успокоительное. – Но что случилось? – Боюсь, мои подозрения подтвердились, – ответил доктор, сдержанно вздохнув. – Есть основания полагать, что у вашего сына шизофрения. Во всяком случае, чётко наблюдаемо двигательное и эмоциональное возбуждение, а также искажение восприятия реальности. Поэтому Антону потребуется пройти обследование и, скорее всего, лечение в психиатрическом центре…

***

      Безумие - оно не приходит внезапно, не обрушивается громом среди ясного неба, не взрывается в сознании, подобно разорвавшейся гранате, оставляя лишь хаос и разрушение. Нет, оно подкрадывается тихо, незаметно, словно густой, всепоглощающий туман, окутывая сознание, искажая реальность, вытравливая остатки рассудка, медленно, но верно превращая человека в узника собственных иллюзий. И Антон, подобно кораблю, попавшему в шторм, медленно, но неотвратимо погружался в эту пучину, теряя остатки надежды и разума, с каждым днем приближаясь к краю пропасти, откуда уже не было возврата.       Жизнь в психиатрической клинике, стены которой казались холодными и бездушными, была монотонной и безрадостной, словно день сурка, повторяющийся вновь и вновь, без цели и смысла. Пустая череда однообразных дней, затянутых в бесконечную паутину, заполненную приемом таблеток, бессмысленными процедурами, больше напоминающими пытку, и нудными, бесплодными беседами с врачами, у которых в глазах читалась лишь усталость и равнодушие. Время здесь текло по-другому, тянулось мучительно долго, словно резина, растягивая каждую минуту, пытаясь разорвать, вывернуть наизнанку, не давая вырваться из этого замкнутого круга, где реальность переплеталась с кошмаром, а грань между правдой и вымыслом стиралась, превращаясь в иллюзию.       Утро неизменно начиналось с таблеток. Затем следовал завтрак, состоящий из безвкусной, пресной каши, отдающей больничным духом, и чай. После этого - обход врачей, во время которого каждый пациент должен был отчитаться о своем состоянии. Антону задавали одни и те же вопросы: как он себя чувствует, что он думает, не мучают ли его галлюцинации. А парень отвечал - односложно и неохотно, желая поскорее закончить этот спектакль в "лечение".       Соседи по палате - надломленные люди - с первого взгляда было понятно, что у каждого из них были свои психические причуды: один постоянно разговаривал сам с собой, другой часами смотрел в потолок, не моргая, третий страдал от мании преследования и видел в каждом врага. Антон чувствовал себя чужим среди этих людей, не понимал их, не принимал их страдания, не разделял их безумия. Они казались ему действительно, по-настоящему больными, а он, до последнего цепляющийся за остатки рассудка - нормальным. Юноша пытался отыскать хоть что-то общее, хоть какую-то связь между собой и лежавшими рядом пациентами, но безуспешно.       Однако врачи, не желающие видеть правду, думали иначе. Считали, что парень отрицает свою болезнь, что не хочет признавать свои проблемы, что его сопротивление - лишь проявление его недуга. Шептались меж собой, утверждая, что все услышанные рассказы о загадочной девочке в маске лисы, о девушке, с которой Петров делился надеждами и мечтами, о событиях в лесу, о смерти и мести - лишь плод его больного воображения, галлюцинации, вызванные психическим расстройством. Для них все было просто: есть диагноз, есть лечение, а правда - очередная помеха на пути к выздоровлению, которое, как понимал Антон, никогда не наступит.       Юноша сперва искренне пытался доказать им свою правоту, пытался убедить их в том, что он здоров, что его отправили сюда по ошибке, что он не заслуживает этой участи. Врачи лишь слушали его с профессиональной учтивостью, кивали, записывая что-то в свои медицинские карты. Но в ответ школьник видел лишь сочувствующие взгляды полные понимания, и приходило простое осознание - для них он лишь очередной пациент, витающий за гранью реальности. Время пребывания в клинике продлевали снова и снова. Сначала на неделю, потом на две, а затем и на месяц. – Антон, – говорил лечащий врач во время очередного приёма. – Я понимаю, тебе трудно это принять. И я вижу, парень ты хороший, спокойный. Как ты и просил, я созванивался с милицией из твоего посёлка и факты говорят сами за себя. Никто не знает никакой Алисы, никакой Стаси, никто и в помине не слышал про участкового Тихонова…       Эти слова, словно тяжёлые молоты, разбивали последние надежды, лишали опоры, заставляя сомневаться уже не просто в сущем, но и в себе. Ведь если Алисы не было, то что было? Где была грань между реальностью и вымыслом? Антон начинал терять связь с миром. Может быть, доктор прав? Может быть, Алисы действительно не было? Может быть, он действительно сошел с ума, потерял рассудок, превратился в существо, которого нужно изолировать от общества? Может быть, все это – всего лишь плод его больного воображения, мираж, созданный его разумом?       Эти мысли преследовали его днем и ночью, не давая покоя. Проникали в его сны, превращая те в кошмары, терзая разум и пожирая изнутри остатки спокойствия. Юноша чувствовал, как сознание медленно распадается на части, как он теряет себя и вместе с тем теряет свою личность. С каждой новой неделей, с каждым новым уколом и выпитой таблеткой силы иссякали, воля ослабевала, а безумие, подобно черному змею, обвивало его своим смертоносным кольцом.       Прошла зима, оставив позади вьюгу и холод. Прошёл март с первой капелью и оттепелью; апрель с первыми набухшими почками и первой зеленью, пробивающейся под солнечным взором. Март дышал в стекло, но назначенное "лечение" всё не приносило плоды. Время пребывания в диспансере продлили ещё на три месяца. Услышанный вердикт уже не удивлял юношу, но от того Антон все больше замыкался в себе, переставал общаться с другими пациентами, проводил все время в палате, сидя на кровати и глядя в окно. А там, за стеклянной преградой, перекрытой стальной решёткой, текла жизнь - яркая, красочная, полная событий и возможностей. Петров смотрел на ту жизнь и чувствовал себя словно в аквариуме, не имея возможности в ней участвовать.       Бессонница стала постоянной спутницей, единственным верным другом и одновременно с тем - палачом. Почти каждую ночь парня мучили кошмары, в которых он вновь и вновь переживал трагедию в лесу. Он видел Алису, умирающую у него на руках, шепчущую его имя; видел её глаза, полные страха и боли, видел Рому, окровавленного и изуродованного, его злобную усмешку; видел себя, заблудившегося и потерянного в этом бесконечном монохромном лесу.       Антон чувствовал, как медленно умирает. Не физически - морально. Душа изнывала от боли и отчаяния. За те месяцы, что протекли в каменных застенках, шильник окончательно потерял всякий смысл в жизни, не верил в будущее, не видел выхода. Он просто ждал конца, ждал, когда серость бытия и безумие окончательно поглотят его, похитят остатки разума, погрузив во тьму забвения. И в этой тьме, быть может, он наконец-то обретет покой.       Очередная ночь опустилась на психиатрическую клинику, словно зловещий занавес, скрывая за собой ее уродливые черты, решетки на окнах, колючую проволоку на ограде и унылые, однообразные пейзажи внутреннего двора, больше напоминавшего тюремный плац, нежели место для исцеления.       Юноша вновь не мог уснуть. Лекарства, обычно погружавшие его в искусственную дрему, в мир сновидений, где можно было хоть на время забыть о реальности, потеряли свою силу, перестали действовать. Юноша ворочался на больничной койке, смотрел в потолок. В голове мелькали обрывки его жизни в посёлке, а между тем и весёлые похождения с рыжей бестией, которая никак не желала уходить из его воспоминаний, и от которой не хотел избавляться сам школьник.        А-ли-са… Ее имя, словно заклинание, звучало в ушах, эхом отдавалось в каждой клетке тела. Она жила в его сердце, и была повсюду: среди ночных теней, в каждом отблеске лунного света, в каждом вздохе и в каждом ударе сердца. С трудом поднявшись с кровати, словно преодолевая невидимое сопротивление, Антон подошел к окну. За решеткой простиралось ночное небо, усыпанное мириадами звезд. Полная луна, серебряная, холодная и безучастная, смотрела на него свысока, словно насмехаясь над юнцом, что некогда свято клялся допрыгнуть до одинокого светила, а теперь сидит за решёткой, точно узник.       Полная луна… Невольно в памяти проплывали обрывки воспоминаний ночных прогулок с плутовкой под серебряным взором. Их разговоры и смех, проносящийся по всей долине. Как они прыгали выше сосен, держась за руки, веря в то, что всё это будет вечным, нерушимым счастьем. Вспомнилась и мелодия, что обычно звучала на периферии разума, доносясь из самой глубины леса - лёгкая, мелодичная игра флейты. Мелодия, то уносящая к самым облакам, то взывающая в безудержный пляс на снежной поляне.       А вместе с мелодией вспомнился… Нет, донёсся откуда-то сладкий, знакомый аромат. Он тянулся лёгким, почти незаметным шлейфом сквозь устойчивый запах хлорки и эфира, насквозь пропитавшие кирпичные стены. Приятный контраст шоколада, цитрусов и бенгальских огней… Запах, воскрешающий в памяти все счастливые моменты, что уже успели покрыться пылью забвения.       Может быть, ему это кажется? Но аромат становился все сильнее, все отчетливее, все реальнее. Он проникал в каждую клеточку тела, как живительный эликсир, наполняя душу радостью и болью одновременно.              В голове зазвучали голоса. Те голоса, что разрывали ночь в лёгком обещании - их голоса. "Я всегда буду с тобой..." – Говорил Антон, глядя в серые омуты плутовки, и ведь не врал - обещал и ей, и себе, что не бросит, так же, как обещала и она. Улыбаясь, искрясь от счастья и переполнявших чувств.                   Алиса ушла, а он остался, отделённый от неё кирпичной стеной… "Что бы не случилось, всегда вместе..." – Вновь повторил данное обещание, осматривая тёмную палату.  Двоих соседей выписали. Третий крепко спал после вколотых успокоительных, привязанный за кисти и щиколотки к постели. Взгляд скользнул по серым стенам, по решетке на окне, по пустующей кровати, по простыне, что упокоилась в руках.       Прошло не больше чеса, как Антон бросил чуть хитрый взгляд с отстранённым подобием улыбки на белоснежные лоскуты, которые в руках неторопливо стягивались в плотный жгут. Подвинул к стальной решётке окна совсем уж небольшой деревянный столик, забрался сверху. Шею сдавило подтянутой петлёй. В последний раз парень глубоко вздохнул и выдохнул, выпуская из лёгких остатки холодного, больничного воздуха. – Вместе навсегда. – Шепнул юноша и, закрыв глаза, дёрнул ногой, срываясь с места.       Столик с гулким стуком ударился о линолеум, отозвавшись эхом в тишине ночной палаты.       Тело обмякло. Кокон был прорван, и мотылёк, ощутив долгожданную свободу, устремился ввысь...