6. пунцовая примула
27 января 2023 г., 20:45
невозможно прожить жизнь, ни разу не оступившись. все люди когда-нибудь ошибаются - аксиома.
ошибка джейка и сонхуна была, однако, отнюдь не в том, что они любили друг друга, а в том, что ни разу не попытались поговорить. после инцидента старший винил себя и боялся, что пак тоже обвинит его, а сонхун не искал встречи, потому что, как бы не хотелось говорить этого, жить стало на толику спокойнее, когда рядом не было невозможного австралийца с малопонятным юмором.
сонхун всегда был искренен с джейком в своих чувствах, ему одному раскрывался полностью, даже если жутко стеснялся, причём во всех смыслах. шим выбивал из колеи, выводил из зоны комфорта и неимоверно часто смущал, но сонхун рядом с ним, несмотря ни на что, чувствовал себя очень безопасно. именно безопасно, комфорт приходит следом, потому что пак настолько привык ощущать тревогу или даже угрозу в своём классе, что практически помешался на этом чувстве.
джейк мог нарвать камыша и говорить, что это прекрасные благоухающие пионы, и сонхун бы даже не стал с ним спорить, себе дороже, да и, в конце концов, когда влюбляешься, неизвестная красота почему-то мерещится во всём. серый мир окрашивается плывущими цветами радуги, а полная бессмыслица может казаться самой романтичной речью на свете. пак любил старшего за то, каким он был, пусть порой странным и даже смешным, и любил за то, каким с ним становился сам. наверное, это в некотором роде даже зрело и осознанно: понимать, что другой человек позволяет тебе раскрыться и ценить такой его вклад в ваше совместное будущее, если рассуждать о подобном уже дозволено, ведь и стойким первоцветам, плюющим на непогоду и холод, всё равно нужно немного солнца, чтобы выбраться из-под снега. австралийского солнца сонхуну как раз было достаточно, даже иногда чересчур.
но смотреть на луну можно с разных сторон, не так ли? причём одна из них всегда более тёмная. несколько недолюбленные родителями дети по типу сонхуна постоянно неосознанно ищут любви, отрицая всё, особенно её жаждут, и шим, казалось бы, был идеальнейшим вариантом, так как мог дать младшему то, в чём он так сильно нуждался, однако погоня за одной целью заставляет отвлечься от другой, более важной на данный момент, как считали все взрослые, и, может, даже в некотором смысле они были правы. но только совсем чуть-чуть. фокусироваться на одной учёбе и спортивных достижениях, забывая о развлечениях и отдыхе, тоже плохо, но сонхун, казалось, порой мог забыть вообще обо всём, полностью фокусируясь на одном лишь джейке.
говорят, лучше избежать влюблённости в подростковом возрасте, вместо этого лучше читать книги и познавать самого себя, рефлексируя, чтобы суметь стать более устойчивым, обрести гармонию с собой, а после эмоционально зрелым войти в отношения и, если вдруг что, менее болезненно из них выйти. однако это неинтересно. легко говорить, когда через всё уже прошёл и испытал на собственной шкуре. в моменте же хочется всего и сразу, не караемые законом запреты кажутся гораздо менее значимыми, а шестнадцать - тот возраст, который только спустя годы кажется ничтожно маленьким для отношений.
сердце чистое, не склонно ещё подвохи искать, и умение радоваться от всей души и до слёз пока не пропало.
джейк и сонхун правда как два недостающих пазла в картинках друг друга: шим растворяет всякое беспокойство, под него не нужно подстраиваться, а пак избыток эмоций старшего немного сдерживает, словно лёгкий ветер, что усиляет пламя, но тем не менее тушит свечу. по-разному действующее успокоительное, баланс весов или, быть может, тех самых детских качелей, на которых бесполезно в одиночку кататься.
и всё бы хорошо, если бы не одно "но", помимо того, что подобным чувствам лучше оставаться для всех секретом, разумеется.
сонхун влюблялся и временами совершенно забывал о том, что взвалил на себя тяжёлый груз чужой мечты. начинающие фигуристы должны быть особенно собранными и дисциплинированными, а не расхлябанными, а потому пути только два: либо сначала посвятить своё сердце льду и уже спустя какое-то время, быть может, отдать его часть любимому человеку, либо наконец признать, что внутренние цели отличны от поставленных перед тобой почти ультиматумом. но сонхун всё равно не мог сделать ни того, ни другого: откажись от фигурки - родители заберут назад из сеула, ибо нечего делать, а вариант отказа от джейка просто не хотелось рассматривать, когда шим так нежно и заботливо перебирал сонхуновы волосы, спутанные ветром и трепетно целовал в уголки глаз, когда казалось, что вот-вот истерикой из-за выгорания снова накроет. тут, впрочем, к сожалению, есть ещё несколько подводных камней: если пак мог остаться фигуристом без джейка, то остаться с джейком, бросив кататься, нет. ведь джейк, пускай называть его так совсем не хочется, был одним из элементов этой самой столичной жизни, а потому уход из фигурного катания автоматически предполагал бы разрыв со старшим или, по крайней мере, переход к так называемым отношениям на расстоянии, что, безусловно, достаточно трудно и неудобно. сонхуна в любом случае более-менее устраивало и то, что у него на тот момент было, а потому хотелось оставить всё, как оно есть. даже если в конечном итоге это окажется лишь пуском ситуации на самотёк, что обычно не заканчивается ничем хорошим. паку просто очень и очень не хотелось потерять.
если терять страшно, потерять нужно. смотреть страху стоит прямо в глаза, так ведь? избегать потерь всю жизнь всё равно не получится. затянутость решений сонхуна, правда, привела к тому, что, как ему казалось, потерял он вообще абсолютно всё, что когда-то имел. конечно, из этого и рождаются самые уродливые мысли: "лучше бы шим просто так же, как все, смеялся или в упор не обращал внимания, словно перед ним не человек, а пустое место", "лучше бы мы никогда не общались и не встречались", "стоило продолжать совершенствоваться в фигурном катании, чтобы стать счастливым, а не искать подлинного счастья в совсем ином месте" - и так круг за кругом.
когда джейк внезапно исчез, паку поначалу чудилось, что он даже не скучает. перебинтованная голова с парой швов так и говорила: "не скучай", но сердце всё равно тихо и скромно лелеяло воспоминания о дорогом когда-то человеке. чем ты моложе, тем голос сердца отчётливее, и оттого внутри вереницей сомнений разрастается странная путаница. разум ведь тоже слушать необходимо, но как поступать, когда собственное тело внушает совершенно противоположные вещи?
подростковый возраст такой откровенно стрёмный, честно говоря. в голове вечно полная неразбериха, что бы ты ни делал, и принимать решения ещё очень тяжело, потому что раньше за тебя это всегда делали члены семьи, и это ещё без учёта полового созревания, резких скачков роста и прыщей. сонхуну всего-то хотелось наконец понять себя и то, чего он на самом деле хочет, а для этого, вероятно, первоначально стоило бы привести мысли в порядок. и для этого бы наверняка лучше подошёл теперь на неопределённое время отложенный лёд, монотонное и размеренное скольжение, чем парень-вспышка, способный в два счёта ввязаться в какую-нибудь авантюру или выкинуть что-то ошеломляющее, к чему просто невозможно привыкнуть, сколько бы времени ни прошло. например, однажды джейк предлагал, прошептав на ухо, после тренировки сонхуна вместе пойти в душ, чем спровоцировал жуткое смущение и тычки себе же под рёбра (но тем не менее они это сделали), а ещё он неугомонный и вечно лезет на деревья, вроде как пародируя одного супергероя, но пародируя явно очень посредственно - сонхун едва успевает старшего ловить. больше похож на человека, живущего где-то вне цивилизации. но и тарзан из него, конечно, быть может, только относительно обезьянничества хороший выйдет.
ну а, впрочем, какая разница. сейчас сонхуну ничего из вышеперечисленного не доступно: выход на лёд под запретом, а шим джейк - настоящий хаос. он заставляет улыбаться, с ним тепло и уютно и одновременно так интересно и незабываемо, однако это всё же не меняет того факта, что шим более инфантильный и ребячливый по сравнению с младшим. он, несомненно, жалеет того внутреннего ребёнка пака, которому пришлось рано повзрослеть, но пока не может помочь справиться с другой проблемой - неопределённостью, только усугубляет будто, заставляя метаться в собственных мыслях меж двух огней и лишь больше застревать в липкой паутине сознания. шим ведь на самом деле такой же.
поэтому пак и не искал встречи, однако и не избегал её - вечная позиция нейтралитета, которая никогда не бывает выигрышной. джейк сам не пришёл, а то их юное влюблённое счастье застыло, прямо как насекомые в затвердевшем щербете.
однако чёткой точки в этих недоотношениях поставлено не было, и, вероятно, от этого и не получалось до конца разлюбить, как бы ни хотелось. а любить, обречённо любить, становясь старше, к слову, сложнее.
после удара головой об лёд, паку казалось, его жизнь кончена. не только потому что с карьерой фигуриста бы пришлось повременить, в большей степени как раз именно из-за того, что прямо в момент падения появилось очень много мыслей об очередном разочаровании родителей в собственном сыне. как же по-чёрному смешно: ребёнок получает травму и в первую очередь думает не о себе и своём здоровье, а о пошатнувшемся будущем, прописанным за него старшими.
семья сонхуна знала о джейке мельком: даже когда разговаривали по телефону, нельзя было не услышать этой несдерживаемой улыбки в тот момент, когда рассказываешь о важном для тебя человеке, что совсем недавно появился в собственной жизни. но для них он всё равно был лишь шим джеюном, новеньким в классе, с которым сонхун иногда проводил вместе время, а потому не успевал ответить на звонок с первого раза. узнать о том, что тот самый шим джеюн на самом деле был небезответно влюблён в вечно угрюмого и упрямого сына, не доводилось из-за дальности как физической, так и духовной. по телефону ведь всегда можно наплести что угодно, и плевать, что скрывается за трудно подавляемой дрожью в голосе в действительности.
должно быть, так правильно: родители боятся за состояние своего ребёнка сильнее, чем за потраченные деньги или собственные планы на него. хотя бы иногда, что же. миссис пак казалось, она вот-вот сойдёт с ума, когда позвонили из больницы. конечно, она приехала, не раздумывая. мама ведь. сонхун не очень любил думать об этом, но он на самом деле невероятно сильно её любил, даже когда мама ругалась, отчитывала и недостаточно хвалила за те успехи, которых пак добивался ради неё в том числе. это чувство просто теплится внутри, и от него будто невозможно избавиться - заложено с рождения. мамины блестящие от слёз глаза бесконечно красивые, и беспокойный тремор её рук отчего-то вызывает куда больше эмоций, чем нахлынувший прилив нежных объятий. всё-таки она тоже любит и волнуется очень, даже если порой думалось совершенно иначе.
миссис пак настаивала на том, чтобы после выписки сонхун вернулся обратно к ним, и к чёрту всё остальное - коньки эти проклятые, престижную школу. ведь деньги всегда можно накопить, а новую жизнь и здоровье не купишь. где она, правда, раньше была - неизвестно. когда в голове ещё не было установок на безостановочную работу и труд, лишь бы только родители замечали, любили, гордились. сонхун бы отказался от её, на первый взгляд, заботливой идеи под любым предлогом. он сам верил, что сможет любой ценой вернуться на лёд, и знал, что в глубине души семья всё равно желает ему того же. они уже просто привыкли к мыслям о том, что их сын фигурист в будущем.
пак не хотел возвращаться к прошлой жизни, однако всё же сделал несколько шагов назад по своей тропе хронологии. ведь когда он вернулся в школу, джейка там уже не было, словно его и вовсе никогда не существовало в жизни сонхуна. остались только мелкие записки с временем назначенных встреч, тайные буквы инициалов на обратной стороне столешницы парты, чтобы никто не заметил, и странный попеременно появляющийся и пропадающий силуэт фантома с поразительно памятными чертами лица в каждом углу, где когда-то сонхун и джейк были вместе.
шим нередко просыпался в четыре утра с застывшей солью на висках, потому что вновь снились ночного цвета кудри, снежная кожа, усыпанная родинками-звёздами, и ледовая крошка, похожая на замёрзшие озёрные брызги. голова словно лопнуть могла от всех тех сожалений, которые внутри себя переживал джейк. и длился этот кошмар подряд день за днём на протяжении месяцев.
возможно, поэтому шим и стал писать всё, что томилось на душе, стал придумывать. в его рассказе и родители были добрее, не было мерзких одноклассников - лишь природа, солнце, покой и лёгкость, которых хочется в любое время. джейк пил вино, много вишнёвого вина пил, и только пачкал листы бордово-чёрными чернилами - неозвученные чувства можно рассказать хотя бы бумаге, она не скажет ничего против; стал украдкой курить, пока не достиг совершеннолетия, там уже всё равно, кто что подумает, причём сигареты с ментолом - более вредные по сравнению с обычными из-за эффекта холодка во рту, что при затяжке оседает на горле. пришлось начать носить очки, но чаще линзы - зрение с возрастом чуть село, потускнели веснушки, и волосы почему-то больше не были такими мягкими, как в юности. из-за осветления, наверное.
джейк не пытался искать любви, никому не спешил отдавать свою - в какой-то степени стал подобен прошлому сонхуну, зацикленному лишь на достижении результатов. любовь для поэтичных меланхоликов - недостижимая муза, но никак не воздыхательница в крепких объятиях. отношения, однако, порой никак не коррелируют с любовью. в самых извращённых смыслах.
родители, заметив нынешнюю приземлённость сына, даже стали меньше тревожиться, несмотря на прошлое, считая, вероятно, что джейк наконец повзрослел. но на деле шим только в плотном иллюзорном коконе спрятался. быть может, маме с папой просто хотелось верить в то, что всё наладилось, что непонятный период жизни их ребёнка прошёл, этакая зона подростковой турбулентности, они ведь нигде не ошиблись, воспитывая сына достаточно гуманно и многое тому разрешая, и джейк бы тоже с радостью хотел поверить во всё это и, в конце концов, смириться, если бы только не дурацкие сны. он даже, чёрт возьми, своих родителей, на которых был страшно обижен - а джейк, к слову, ненавидел обижаться - со временем понять сумел - закоренелая консервативность, которую во взрослых людях уже никак не исправить. детской обиды, быть может, данное понимание и не унесло, родители ранят сильнее всех грубых ровесников, однако джейк буквально на стену хотел лезть, оттого что понял их, но так и не понял самого себя.
бесполезно спорить, конечно, с годами кажется, что чувства улетучиваются, любовь мерещится настолько призрачной, словно её и не было никогда, а крохотные детали общего прошлого одна за другой постепенно стираются из памяти. забывается чужой запах, морщинки в складках век, тембр голоса путается. всё это, в общем-то, вполне может и измениться. неизменным остаётся только ощущение, что этот кто-то когда-то был для тебя действительно важным. настолько, что затмевал собой всех.
джейк почти через "не могу" попытался строить новые отношения, нужно было как-то выходить из безэмоционального застоя, а любовь всё-таки может прийти и после обозначения себя как пары. в универе шим познакомился с ли хисыном, парнем необычайной красоты с холодным рассудком и дюжиной таланта. хисын был отличным студентом, а также прекрасным вокалистом и танцором, и шим уже мысленно проклинал и ненавидел себя с этой самой грёбанной точки, ведь подсознательно сравнивал: "сонхун тоже был талантлив безмерно". от самого себя после такого тошно. когда закрываешь глаза и представляешь с собой другого человека, когда на языке постоянно вертится чужое имя, когда мысленно оправдываешься перед новым партнёром за то, что его просто не любишь. хисын был ласковым, воспитанным, терпеливым, джейк с его несправедливым и легкомысленным отношением к старшему просто не был его достоин, и он сам прекрасно понимал это. оттого, наверное, их роман и не продлился долго. хисын нисколько не виноват в том, что шим его не любил, и джейк тоже не виноват, что не смог полюбить, да и в общем и целом обвинять в попытке "начать заново" нельзя, должно быть. все когда-нибудь пытаются.
однажды испытав безумно яркие эмоции, далее постоянно неосознанно ищешь их снова. сонхун - первая любовь, к тому же в подростковом возрасте - самая запоминающаяся и совсем-совсем трогательная. если бы пак жестоко разбил сердце, возможно, сейчас было бы куда проще: плохое, конечно, помнят лучше хорошего, но в таком случае наверняка бы удалось хоть попробовать построить что-то новое, светлое, потому что просто не осталось бы того, за что можно держаться в прошлом. но чувства сонхуна и джейка, напротив, всегда были бескорыстными, тёплыми, наполненными нежностью, самоотдачей и поддержкой, а потому всё остальное теперь казалось таким тусклым, точно сквозь призму дальтонизма, и чёрного к тому же в этой картине, увы, много-много. шиму не хватало именно его, младшего, и он бесконечно сожалел о давно упущенном шансе объясниться, даже если хотел отрицать в себе это. всё прояснило очередное чувство вины: джейк корил себя за то, что искал в хисыне своего рода замену, а потом нативно вспоминал, из чего, собственно, родилась эта вина. липкая недосказанность, словно мокрота в горле, в результате которой ничего так и не расставилось по своим местам.
пожалуй, тётушка квон была самым чудесным персонажем джеюновой истории. она взаправду была крайне доброй и сердобольной женщиной, что никогда не отказывала в помощи. возможно, она даже догадывалась о чём-то, но почему-то всё равно не препятствовала тому самому "ненормальному" сближению двух ребят. когда мистер шим перед переводом джейка в другую школу вдруг грубо спросил, куда смотрели её глаза, ведь ей доверяли присматривать за племянником, тётя квон лишь слегка равнодушно пожала плечами и сказала, что она простой учитель корейского, в чьи обязанности не входит следить за личной жизнью подростков. для неё счастье её учеников было важнее стереотипов. в понурой голове джейка в тот момент отчего-то резко пронеслось восторженное "героиня", несмотря на всю печальность ситуации, а после моментально накрыло тревогой - что, если отец настоит на том, чтобы тётушку уволили? хотя, в конце концов, даже из-за несколько опосредованной, двоюродной родственной связи мистер шим всё равно не посмел этого сделать.
тётя квон будто оберегала ребят, оберегала от того самого несколько пагубного влияния взрослых с их безостановочными запретами и гиперопекой. у неё самой детей не было, женщина выбрала посвятить себя работе, равно как и её муж, но даже так отчего-то многие ученики и ранее малыши в детском садике могли шуточно, но при этом с безумной нежностью назвать её "мамой". несмотря на то, что миссис квон была учителем, в первую очередь она хотела, чтобы дети были добрыми, а не умными, и именно поэтому во время её занятий парадоксально даже самые заносчивые ребята становились лапочками. она всегда умела создать нужную атмосферу, где учёба действительно реализовала познавательные цели, а не давала почву внутриклассовому соперничеству.
и, может, кто-то из родителей бы сказал, что миссис квон неправа, но она почему-то поддержала идею рассёкшего голову фигуриста не сходить с дистанции и попытаться снова выйти на лёд. ведь сонхун сам сказал, что он так хочет, принял решение. она будто знала наперёд, что со временем пак одумается, ведь это никогда не было его подлинной мечтой, но, чтобы к этому выводу прийти, необходимо какое-то время, которое подростку изначально просто дать нужно. для сонхуновой безопасности миссис квон в любом случае немного поговорила с его тренером, чтобы тем самым и успокоить маму пака, и снизить для парня, думающего лишь о цели, но никак не о средствах её достижения, нагрузку.
шим чувствовал себя жалким. хотелось самому себе хорошенько так врезать за всю ту бесконечную трусость и беспомощность, которыми шим практически насквозь пропитался. поверить невозможно, что словно по щелчку пальцев человек из мальчика-фейерверка-лампочки-солнца превратился во что-то слабое, недоверчивое и никчёмное. от подобных мыслей в собственной голове выворачивает. как можно было так глупо растратить впустую всю старшую школу и почти половину первого года универа, вечно убегая от незаконченной первой любви, а в итоге вернуться в самое начало. столько раз была возможность прийти к знакомой коммунальной комнате младшего, но джейк ни разу этого не сделал, а теперь и неизвестно, живёт ли он вообще ещё там. хотя, впрочем, сейчас сонхун, как и джейк, предположительно должен быть студентом, а у тех на жильё особо никогда денег нет, так что вероятность крохотная, но всё же имеется.
на дворе стоял май, но последний месяц весны по ощущениям всегда так невообразимо похож на лето. одежда лёгкая, повсюду ютятся красочные цветы в клумбах, и воздух такой чистый и свежий: пахнет чем-то фруктовым, пряным, и, разумеется, повсеместно слышится аромат солнца, масляного и нежного, с примесью недавно скошенной травы.
все молочные зубы давно выпали, беззаботная ранняя пора юности подходит к концу, но погода прямо как в былые школьные дни, когда двое отвергнутых подростков взбирались на горку на велосипеде и вместе встречали рубеж беззвёздной ночи (все звёзды обыкновенно собирались в глазах), а после - персиковые рассветы.
всегда любопытно наблюдать за тем, как некогда счастливый улыбчивый ребёнок на глазах угасает. та тонкая грань между милым дурашкой и дураком отнюдь не только в картах.
когда становилось тепло, воспоминания почему-то всегда нахлынивали с особой силой. сонхун холодный, воистину ледяной принц, но так на самом деле необычайно похож на лето. соулмейтов, конечно, не существует, равно как и истинных - всё это слишком слащаво, но по необъяснимым причинам джейку казалось, что они с паком всегда мысленно связанны, что их подростковая первая любовь - это не бунт гормонов и тайных постыдных желаний, это очень светлые и по-особенному родные чувства, которые можно прожить настолько ярко и трогательно лишь единожды. бывает так, два человека могут жить совершенно разные жизни, но, встретившись, они оказываются невероятно похожими и сразу же необъяснимо близкими, будто познакомились ещё до собственного дня рождения. "родство душ" - всё же красиво звучит.
хотелось думать, что давным-давно обо всём позабыл, уже и не больно совсем, нет, может, только иногда под сердцем что-то колко жжётся. но это только потому что кровь и плоть человечьи, а людям страдать свойственно. однако, пусть признавать это больно, раны первой любви никогда не затягиваются окончательно, ведь невозможно забыть человека, который и научил тебя этому самому чувству - способности любить и ответно принимать чужую любовь.
а в случае шима всё было предельно очевидно. что тут скрывать или молчать, он любит его, это ясно. это камень на собственной шее, и он идёт с ним на дно (потому что объясниться не получается), но любит этот камень и жить без него не может.
влюблённые взаправду безумны, и все люди в принципе тоже. так сказал даже чеширский кот. всем известно, что любовь вполне может ранить, но почему-то каждый тем не менее продолжает неистово её хотеть. возможно, людские сердца - настоящие мазохисты, но без них ведь, однако, не получается жить.
сонхун, пожалуй, за время разлуки единственно сделал кое-что действительно очень важное, а, главное, наконец сделал это для самого себя. он наконец-то выбрал свои мечты, а не чужие, даже если это были мечты дорогой сердцу семьи.
потребовалось всего-то влюбиться в парня, размозжить об лёд голову и окончить школу. но сначала наступить на одни и те же грабли десяток-другой раз.
в области затылка под волосами остались шрамы от швов, а в медкарте типично корявым почерком врача начиркано заключение о сотрясении мозга, но, в общем-то, для фигуристов, выступающих на олимпиаде, такая травма, вероятно, почти ничто. вот и сонхун рассуждал подобным образом, никак не реагируя на тошноту и звон в ушах. только тренер разрешал в основном лишь кататься, не более, никак сложных комбинаций или прыжков. проклятье.
упрямство - палка о двух концах. в некоторых ситуациях полезно настаивать на своём, местами лучше этого избежать, однако непоколебимая твердолобость в любом случае открывает глаза на многое. сонхун всё равно украдкой выбегал на лёд, затыкал наушниками уши и лишь лезвиями отрывающихся от земли коньков поднимал в воздух искрящиеся ледяные осколки. пак падал много раз, но только заново поднимался и продолжал начатое, кружился в одиночестве на ледяной арене, слушая ненавязчивую, но тем не менее заряжающую энергией музыку, и мысленно доказывал незнамо кому, что он молодец, что он не сдался, даже если в ущерб себе. нет, было в фигурном катании что-то, что определённо сонхуну нравилось, иначе бы, наверное, он не смог держаться так долго, как бы покойную бабушку порадовать ни хотелось. пак любил коньки как одно из классических зимних хобби, любил танцевать, вырисовывая на катке причудливые спирали, даже если считается, что танцы на льду относятся исключительно к парному катанию. сонхун на самом деле любил не прыжки и не баллы, которые выставляли за чистоту их исполнения, они нравились ему лишь за возможность получить похвалу и одобрение.
выпускной класс старшего звена, куда пак тоже, к слову, идти не хотел: после школы вечером, катаясь по прямой как-то раз, сонхун, долгое время игнорируя своё головокружение, просто рухнул в обморок из-за переутомления и тревоги. из-за этого ему почему-то даже стало смешно. вполне возможно, что истерически. еле-еле перевалиться на спину и лежать вот так вот, распластавшись на ударяющем холодом, по ощущениям, прямиком в позвоночник катке, глазеть в высокий, недосягаемый потолок и считать расплывчатые пятна перед глазами, что вполне себе сойдут и за звездопад. сонхун тогда рассмеялся, подложив под голову руку и нащупав там шрам. удивительно странно это, пытаться всю жизнь быть тем, кем тебя хотят видеть, но никак не самим собой.
сонхун, кажется, не притворялся только тогда, когда был рядом с джейком - признался себе.
возвращаться на малую родину отнюдь не безболезненно: уже в поезде, завидев знакомые с детства пейзажи, начинаешь невольно погружаться в воспоминания, а не все они светлые. уезжая оттуда для перевода в сеул, пак бы в принципе предпочёл забыть это место - хвататься там почти не за что, если не брать в счёт родителей и сестру. а о семье так и так всё равно никогда не забудешь.
но было кое-что, как казалось сонхуну, что он просто обязан был сделать. поговорить с бабушкой, донести до неё свою мысль, даже если она уже при этом не сможет ответить или возразить. просто самому так было нужно для личного душевного успокоения, такова собственная воля. сонхун ехал не повидаться с близкими, иначе бы, должно быть, делал это гораздо чаще, пак поехал сказать самому дорогому для себя родственнику о том, что отныне не будет извиняться за свой выбор. в противном случае рискует прожить жизнь несчастно. ведь хочется верить, что счастье и здоровье всё-таки первостепенно для тех, кто вкладывал все силы в то, чтобы вырастить тебя достойным человеком.
пора пойти своей дорогой, и лет на это уже достаточно - короткий интервал между жизнью школьника и студента. начать, конечно, не поздно никогда, но вот юность - самое подходящее время. сонхун, правда, не сразу признался в своём решении, никому сначала не хотел рассказывать, кроме неё. бабушка, в конце концов, больше всех хотела от него этого.
над местом захоронения праха возвышается низкорослое аккуратное дерево, и, в целом, всё достаточно прибрано - мама, несмотря ни на что, не забывала отдавать дань уважения усопшей и регулярно ухаживала за могилой. там также было много гостинцев от отца и сестры. вспоминая о прошлых препираниях и ссорах, сонхуну отчего-то вновь захотелось криво усмехнуться. почему так часто, чтобы что-то нормализовалось, должно пройти длительное время?
разлив макколи, напоив мертвенно-живую почву, парень кое в чём признался:
— возможно, когда-нибудь я пожалею об этом решении, но зато оно всецело моё. я всегда пытался стать лучшей версией себя, чтобы мною можно было гордиться, но в итоге в погоне за несуществующим идеалом лишь заблудился. даже потерял однажды кого-то настолько моему сердцу важного. я люблю коньки, обещаю, не брошу их, но я не хочу соревноваться, не умею проигрывать, а в таком случае ничего не приносит удовольствия и радости от жизни никакой нет. это просто не дело всей моей жизни. мне жаль, что не удалось оправдать возложенных надежд и все средства на мою реализацию были потрачены, выходит, зря. знаю, хотелось хотя бы раз увидеть меня на пьедестале, однако, пожалуйста, каким бы дальше ни был мой путь, не переставай наблюдать за тем, как я катаюсь, даже если я катаюсь бесцельно, для себя. ты ведь любишь меня просто за то, что я твой внук, а не за то, что твой внук - фигурист. мне же так и не удалось им стать, но безмерно любить от этого ты не переставала. прошу, смотри за тем, как лёд остаётся неотъемлемой частью моей жизни, но не становится её единственной целью. я со всем справлюсь, и у меня будет свой пьедестал.
тогда сонхун подарил могильной земле несколько белоснежных кувшинок, что по-особенному сильно некогда любила пожилая женщина. пак, казалось, сам не до конца доверял тому, что делал и говорил, а общаться с тем, кто не даст ответа, наверное, и вовсе странно и бессмысленно, однако почему-то это казалось таким нужным, необходимым и обязательным, чтобы банально получилось двигаться дальше. даже если заведомо понятно, что никакого одобрения и осуждения не последует, совсем ничего, сонхуну нужен был этот шанс наделить свои поступки уверенностью, голос - твёрдостью, а собственные слова - решимостью и готовностью выйти из панциря. с возрастом, однако, в любом случае начинаешь активнее отстаивать свои интересы и мнения.
впоследствии сонхун стал танцевать. сам не понимал, почему выбрал данное увлечение, но это, по крайней мере, расслабляло, а ещё временами напоминало выступления на льду. когда пак с концами уходил из фигурного катания, тренер с грустью говорил, что всегда будет рад увидеть сонхуна в ледовом дворце снова, хоть просто так, однако пак отчего-то решил не возвращаться в то место, предпочитая время от времени появляться на общественном катке. лёд - часть жизни, но он парадоксально не мил сердцу, если переходит в рутину.
пак никогда не ощущал себя настолько свободным. например, консервативные родители всегда отказывались понимать и принимать покраску волос мужчинами, ведь подобное - исключительно "женские штучки", но сонхуну даже не столько нравилось, сколько подсознательно хотелось нарушить запрет. это каким-то магическим образом позволяло почувствовать себя лучше, счастливее. запутавшаяся в волосах холодная ночь обратилась солнечным днём - пак стал блондином, и ему на удивление безумно шёл этот цвет.
чтобы меньше чувствовать себя обязанным семье, сонхун устроился на работу. не то чтобы доставка жареной курицы - предел карьеристских мечтаний, однако начинать с чего-то всё-таки нужно, тем более платят не так уж плохо, а паку за его "прекрасное лицо без единого изъяна" - клиентки нередко отзывались подобным образом - удавалось получать вполне себе приличные чаевые. но даже если бы никаких случайных приятных надбавок к зарплате не было, сонхун бы всё равно чувствовал себя неимоверно счастливым, полося улицы на скутере и развозя еду. было в этом какое-то неведомо странное ощущение жизни.
сонхун попытался жить для себя, однако это совсем не означает, что он забыл джейка.
пак по натуре был однолюбом, но почему-то ни в одном из вариантов всё равно не получалось представить кого-либо рядом с собой, кроме старшего. новые отношения завести несложно, особенно с такой внешностью, но сонхун, странным образом, был уверен - всё не то. никто бы не смог занять его место, даже если бы шим тогда не перевёлся в сонхунов класс, пак теперь не сомневался в своих чувствах - он бы его одного ждал. да, с джейком местами трудно, он ребячливый и часто чересчур наивный, а ещё будто живёт одним днём и совершенно не думает о последствиях. в конце концов, он тоже парень. и первое время, после того как сонхун оказался в больнице, и вовсе казалось, что шим сломал ему жизнь. пак позволял подобным грязным мыслям просочиться в голову всего на миг, от них самому было мерзко, но почему-то когда кажется, что всё кончено, всегда хочется искать корень проблем в ком-то другом.
но шим единственный, кто распознал подлинное нутро, сонхун в любом случае не мог его ненавидеть. просто когда джейк вдобавок исчез, никак не объяснившись, изменив номер (отец принудил сменить мобильный, а шим, к сожалению, не из тех романтиков, что помнят цифры любимого наизусть; оттенок глаз в точности - вот что важно), когда джейк ни разу не попытался вновь встретиться, паку нелепо казалось, что всё это будто нарочно, что ли. злая шутка судьбы. только миссис квон спустя какое-то время объяснила, что родителей старшего крайне встревожила увлечённость их сына тихоней одноклассником, она отличалась от дружеской, переходила во влечение, а потому хотелось лишь искоренить эту гадость в своём ребёнке, пока слишком поздно не стало. семья шим наскоро переехала, стараясь успеть в период пребывания пака в больнице, и среднюю школу джейк кое-как оканчивал уже на домашнем обучении, потому что было страшно лишний раз выпустить сына из дома. родители достаточно много позволяли шиму в детстве, разбаловали, а теперь было страшно, что в подростковом возрасте над ним потеряют контроль. в старшей школе, однако, своеобразный домашний арест кончился - джейк стал осознаннее, сдержаннее и никогда впредь не зарекался о прошлом - почти заслужил прощение. хотя впоследствии на высшее по-любому пошёл, миссис квон внутренне была в этом уверенна, только чтобы в общежитие от родителей съехать. к универу ведь ближе.
и вот по прошествии лет сонхун уже и не думал, что они с джейком в принципе когда-нибудь встретятся - разные отныне жизни живут, однако пак был готов почти клясться - он бы вечно хранил его в своём сердце. сонхун понял: старший не разрушил его будущее, он лишь помог выйти из тумана, наоборот, найти истинно своё среди всех навязанных. в конце концов, судьба человека - обломки, из которых постепенно снова и снова возводится что-то новое. а прежде за недостатком материала нужно старое превратить в пыль.
пак не надеялся, но всегда знал: если вдруг случайно в толпе джейка заметит, как маленький и несмышлёный, но верный щенок, которого в приюте оставили, к нему сразу же бросится - никогда своего единственно первого хозяина не забудет. сонхун любил джейка преданно, благодарно и даже немного самоотверженно - минута с ним была важнее, чем любые тренировки и соперничество с ча джунхваном, которое пак для них с фигуристом просто выдумал, чтобы только новый повод был себя поругать. сонхун, становясь старше, впустил в свою жизнь людей, доверять попробовал, однако никому больше так и не давал милых прозвищ, ни для кого не был готов так жертвовать своим временем. потому что шим один знал, какой младший на самом деле, видел того во всех ипостасях: и озлобленным на весь мир, и зашуганным, и ужасно ранимым; обнажённым во всех смыслах, красивым со вздутыми на лбу венами от гнева на себя за то, что в очередной раз что-то не получается, со слезами и красными пятнами раздражения по всей коже. сонхун не притворялся рядом с ним, а ещё был счастливым. поэтому и любил, даже за плечами ничего не имея.
переходный возраст сложен не только изменением пропорций тела, но и изменением сознания - это поиск вечных ответов, поиск себя, это осознание своих страстей и желаний, их принятие. это генезис всех тех идей и проблем, что, вероятно, возникнут в скором будущем. взрослые считают подростков глупыми, подростки, впрочем, и сами себя таковыми иногда считают, но тогда почему каждый взрослый всё равно так мечтает вернуть свои юные годы?
у юности весенне-летний солнечный запах с нотками первой любви и первых сердечных ран вместе с тем. ведь первую любовь дважды не встретишь, это уже навсегда. а от этого и печально, и тепло на душе одновременно. можно не вспоминать каждый день, но случайно услышать где-нибудь на улочке аромат вишнёвой выпечки, доносящийся из кафе неподалёку, и мгновенно перенестись туда, где, казалось, был некогда запредельно счастливым. сразу скучаешь. подростковая любовь к тому же очаровательна тем, что в этом возрасте вы и дать, по сути, друг другу ничего не можете, кроме самих себя, а потому всё какое-то более чистое, нежное и искреннее.
джейк хотел запечатлеть всё то, что когда-то прочувствовал рядом с сонхуном, более красивым, романтичным и атмосферным. он писал, когда, казалось, хуже уже и не станет - закрывшись в собственной голове и вместе с тем в спальне, тихонько слушая подозрительный родительский шёпот: "думаешь, стало получше? вроде успокоился". шиму так хотелось, чтобы хоть где-нибудь их общая летняя мечта исполнилась, чтобы был прекрасный финал, даже нет, прекрасное начало - чтобы джейк возвращался к сонхуну снова и снова, год за годом; чтобы завершения никогда не последовало. почти сказка, где всё хорошо, где старший открыл бы свои чувства, в деталях и красках поведал бы, что сонхун для него на самом деле значит, а не зажимался и не прятался, словно его эмоции - преступление и нигде на свете нет для него места, делая при этом, однако, больно обоим. единственное - выражать свои чувства бумаге гораздо легче, когда тебе больно, точно фантомной кровью пишешь и слезами, потому что банально случается переизбыток всего того, что копилось внутри долгое время. грусть хочется выплеснуть поскорее, а счастье, напротив, удерживать как можно дольше.
шим обещал купить младшему статуэтку на собственный заработок, и он это сделал. пришлось на кассе постоять месяц, конечно, чтобы получить быстрые деньги, а так работать джейку, признаться, ну очень не понравилось, тем более что студентов часто не воспринимают всерьёз и ни во что не ставят. и всё же шим был безмерно горд собой, когда держал в руках жабу из настоящего качественного нефрита, которая, как ему казалось, была точь-в-точь как та, что мелькала в рассказах сонхуна. увы, дарить больше было некому, правда.
но даже собственный страх оказаться противным любимому человеку достигает точки невозврата тогда, когда вдруг начинаешь видеть его в чужих лицах на улице. это уже конечная - наверное, сумасшествие.
во время обеденного перерыва как-то раз джейк уже в каком-то доставщике около своего университета увидел сонхуна. он стоял далеко, ждал оплаты наличными (студенты часто заказывают еду прямо к универу, чтобы далеко не ходить - времени не так много), и на нём, в общем-то был мотоциклистский шлем - разглядеть черт лица толком невозможно, однако шим почти поклясться мог, что это точно он, и от этого тело в момент покрывалось холодным потом. тот профиль перепутать, вероятно, ни с одним другим невозможно, хотя, нельзя отрицать, вполне могли уже начаться галлюцинации. когда неожиданно встречаешь, например, давних приятелей или бывших одноклассников, становится жутко неловко, потому что вроде и сделать вид, что незнакомы совсем, нельзя, но останавливаться и болтать ни о чём тоже не шибко хочется. а что делать, когда тебе твоя первая любовь встречается снова? причём ощущение, что уже чудится - ущипните, пожалуйста, проснуться бы только. ноги в такие моменты врастают в землю, а язык пришивается в нёбу.
доставщик тогда, конечно, сделав свою работу, исчез так же быстро, как и появился, но почему-то это стало для джейка таким мощным пинком под зад. то самое накрывающее с головой осознание, что ты уже не ребёнок и достаточно самостоятелен, чтобы не продолжать до сих пор бояться своих родителей и того, что они вдруг резко захотят отыскать какого-то там пак сонхуна со старой школы, которого, кажется, уже и не вспомнят. хотя джейк убеждён был, его забыть нереально. причём всей семье шим.
и вот сейчас, кто бы мог подумать, по прошествии стольких лет, джейк крепко сжимает подарочную коробочку с нефритовой жабой в одной руке, а в другой - стопку своих странных любительских очерков; стоит около давно знакомой комнаты, с большой вероятностью ни на что не надеясь, только переминается с ноги на ногу и пытается пересилить себя, чтобы нажать на звонок. даже в лучшем из исходов джейк не ждал, что пак будет с ним, просто нужно было положить конец этим недомолвкам раз и навсегда, чтобы наконец получилось идти по жизни дальше с высоко поднятой головой, а не виновато склонённой, прижатой к груди.
вероятно, можно сказать, с возрастом джейк и сонхун будто поменялись местами, перенимая черты друг друга. и неважно, что не все из них хорошие.
лёгкий ветер создаёт приятный слуху шелест листьев и играет в пепельных волосах, ласково ероша. шиму цвет сигаретного "праха" нравился, да и этот оттенок ему как нельзя кстати удачно подходил. иногда, правда, отмечая подобные изменения во внешности сына, на семейных встречах отец шутил, что тот поседел слишком рано, но джейку парадоксально нравилось смеяться в ответ с таких нелепых подколов с одной только ехидной ненароком вброшенной фразой: "да? интересно, почему же?". чтобы потом лишь смеяться громче.
ладони от волнения мокрые, запах соли въедается в бумагу вперемешку с флёром парфюма, а сердце медленно, но верно плавится в какое-то неизвестное вещество - смесь перетёртых когтей страха, яд клыков подсознания и текучее беззвёздно-звёздное небо в форме межпозвоночной жидкости - собственной опоры воспоминаний, всех в трещинах, из которых сочатся слёзы. на улице чёртов четверг, будний день, да и время на часах ещё рабочее, на что шим вообще надеется - непонятно. боже, да это нонсенс! столько лет убегать от воспоминаний, чтобы потом, случайно встретившись с триггером, сорваться с места и погнаться на первых порах обратно за прошлым. да даже нет никаких гарантий, что сонхун всё ещё живёт здесь!
— вы кого-то ищете? — отчего-то донельзя родной изумлённый голос слышится со спины, а пробирает-таки прямо до дрожи. как будто дыхание ощущается уже на задней стороне шеи.
шим точно посмотрел в глаза медузе горгоне - тело каменное, повернуться совсем нет сил, а пальцы словно приросли к своим письменным мыслям. отступать только поздно, правда, когда сонхун едва касается плеча, пытаясь привлечь внимание, и произносит давнее:
— икы? — почти медово.
— привет.
— привет.
неловко.
говорить-то в таких ситуациях что?
— как жизнь? — джейк смущённо опускает глаза на пакет с курицей в чужих руках, после смотрит на миндального цвета волосы. у пака спина ещё шире, чем раньше, и он, кажется, снова вырос, но глаза тем не менее всё такие же ясные. он безумно красивый.
— потихоньку. твоя?
— так же. — шим тут же осекается, губы кусая. глупо, наверное, стоять не пойми что мусолить, так и не приближаясь к сути. — сонхун, я…
— не просто так здесь?
— очевидно, видимо. — неуверенно. будто они снова дети, и это первое джеюново признание. по факту, в общем-то, так оно и есть. — принёс вот. тебе. возьми, пожалуйста, прочитай.
— может, в гости зайдёшь? у меня тут свежая курочка.
— тебе никуда не нужно разве? учёба, работа там…
— по вторникам, четвергам и субботам я работаю до обеда, а вечером танцы. пока время есть, так что проходи. где всё располагается ты, надеюсь, помнишь. — сонхун похлопывает по спине и, приобнимая за плечи, заводит внутрь комнаты. комично. словно и никакой пропасти во времени не было. всё так же, как в школе. пак деловито берёт из рук джейка его подарки и по диагонали изучающим взглядом скользит по чужим строкам. — ты сам это написал? почерк твой ведь. что это?
— полистай - узнаешь.
джейк, разуваясь, замечает на входной двери плакат с питером паркером. удивительно. он столько раз обещал посмотреть с сонхуном этот фильм, а младший, выходит, сам это сделал. ну, справедливости ради, джейк бы и сам не стал столько ждать, чтобы посмотреть фильм не ради фильма, а ради человека рядом с собой. а, в целом, всё вокруг то же самое: полка для обуви, на которой затесались коньки, передвижная вешалка вместо шкафа и одноместная кровать с тёмным постельным бельём, потому что светлое очень быстро пачкается. те же оливковые занавески, чайник на конфорке-однушке и маленький холодильник, весь в магнитиках с буквами из упаковок детских йогуртов.
— как тебе человек-паук? знаешь, выходили ещё альтернативные версии с другими актёрами, но моя любимая всё равно с тоби. — разговоры отвлечённые и неловкие.
— а? — сонхун почему-то чересчур увлечённо ныряет в вручённый шимом текст и улыбается непонятно. — так я не смотрел ещё. в одном журнале просто постер в подарок шёл, вот и повесил. ты же сам обещал, что как-нибудь вместе обязательно посмотрим.
— помню. — глаза в пол. — знаешь, я ведь ещё кое-что обещал. открой вот это, пожалуйста. — кто знает, будет ли время на объяснения ещё когда-нибудь.
сонхун озадаченно выгибает бровь, но тем не менее слушается: аккуратно снимает крышку белой коробочки-футляра из плотного картона, пробирается сквозь пузырчатую плёнку, которую определённо можно лопать в качестве антистресса, и зелёную спинку видит с торчащей сверху лупоглазой милой мордочкой.
— статуэтка жабы бабушки была чуть поменьше. — сонхун лицом расцветает. — спасибо. а ещё… ты не против, если я прочту всё сейчас? я просто не могу оторваться, уж больно эти герои с нашими именами милые.
— не смущай. — старший легонько толкает в бок. — только не вслух, умоляю.
— узнаю моего икы.
шим непроизвольно краснеет. потому что пак, конечно, ведёт себя довольно галантно и сдержанно, но тем не менее у него ведь вполне уже может быть кто-то. самонадеянно сразу строить планы на что-то, ничего друг о друге не узнав толком. однако это "мой икы" такое сладкое, что от взволнованности и растерянности, прям подростковое комбо, рот резко переполняет слюна и джейк шумно сглатывает.
— хочешь чаю? или питьевой йогурт, это всё ещё твой самый любимый напиток? да и курица стынет уже, давай сейчас чуть-чуть подогрею.
— йогурт да, любимый, но спасибо, я не голоден и не хочу пить. просто на кровати рядом посижу, ладно?
— ну, как хочешь.
шим с ногами забирается на постель, всегда сидит только так, ещё с детства, но сонхун почему-то садится не рядом на саму кровать, а лишь около, на пол, должно быть, воспринимая отказ от угощения, как слабый незримый барьер. старший его быстро разбивает, правда, когда вдруг внезапно смелеет, собирая всю сталь своего характера в кулак, и перемещается ближе к паку. свешивает ноги аккуратно по разные стороны от читающего сонхуна, и руки тому на плечи кладёт. мало ли, шанса больше не представится, а, вновь встретив пака, джейк нагло солжёт, если скажет, что не хочет к нему прикоснуться. он в этом практически нуждается.
— не подумай ничего, у тебя ведь репетиция вечером, просто мышцы немного помну, чтобы не потянул ничего. ты всё равно пока занят. если не хочешь, не буду.
— да нет. массаж это полезно, а от такого отказываться грех. — глаза у сонхуна, конечно, немного удивлённые и растерянные, но запрокидывает голову он, встречаясь с джейком взглядами, однако, совершенно уверенно. вверх-вниз получается. — только не дави сильно.
— как скажешь. — шим проводит большими пальцами по шейным позвонкам, бережно сминает кожу от плеч и ниже в обоих направлениях - сначала к ключицам, после к лопаткам. — могу я задать вопрос?
— ты уже спросил. так что тебе интересно? — сонхун шумно выдыхает через рот с каким-то расслабленным, даже приторным полустоном, и от этого, если честно, джейку очень хочется попросить приоткрыть окно.
— ты сейчас встречаешься с кем-то?
— нет. — отрезает младший, точно не позволяя ни себе, ни джейку с этого момента продолжить. но напоследок, однако, всё равно аналогично интересуется: — что насчёт тебя?
— тоже нет. думаю, догадаться ты уже успел.
— тогда не отвлекай меня от чтения. хочу не догадываться, а знать точно.
постель, как успевает заметить джейк, тоже пахнет по-старому. видимо, сонхун относится к тому типу людей, что даже товарам остаются преданными и всегда покупают, к примеру, один и тот же кондиционер для белья с ароматом морозной свежести. шим не позволяет себе лишнего - проводит ладонями в основном только от шеи к плечам, но всё же украдкой считает взглядом знакомые родинки, ищет где-то на макушке остатки ночи, запутавшиеся между прядками, и совсем незаметно и тихо самим сонхуном жадно дышит. его всегда мало.
иногда из-за нервного тика у шима едва дёргаются ступни, на что пак только накрывает чужую ногу ладонью на пару минут, недолго поглаживая указательным пальцем зачем-то, но от этого отчего-то действительно скоро легчает. сонхун читает внимательно и неотрывно, но всё равно отвлекается та то, чтобы подуспокоить старшего.
так странно, всё будто по-прежнему.
в окно всё ещё жалобной птицей бьётся пахучий проказливый май. он определённо ребёнок долгожданного лета, что наступит совсем-совсем скоро. оглянуться не успеешь, как все начнут собираться в поездку к морю, слушать говорливых прожорливых чаек и собирать на побережье пёстрые ракушки, чтобы затем сделать бусы. и этот предлетний воздух, странным образом, так заставляет слезиться глаза. потому что, кажется, пак совершенно не изменился, по крайней мере, в своём отношении к джейку. он даже живёт в том же месте, кожа так и не загорает, и одевается младший, в целом, примерно так же, как раньше, только причёску сменил: цвет другой и чёлку теперь зачёсывает набок, но джейку, признаться, в любом из вариантов очень нравится. шим снова его касается, слышит дыхание, и от этого сердце громче стучит, а уголки губ сами собой поднимаются. былая любовь стремительно распускается в сердце багровыми розами с каждой новой переглядкой, робким случайным касанием или обменом улыбкой, а шипами от них, пожалуй, становятся лишь сожаления о том, что джейк не пришёл к паку раньше. даже если в итоге ничего не получится, самое простое дружеское объятие с сонхуном уже будет стоить всего пережитого. и от этого, вероятно, наконец должно стать легче на душе.
так проходит примерно час. прочитанные не сшитые вместе листы постепенно складываются один на другой чуть в сторонке, джейк умиляется очаровательной озадаченной морщинке у пака на лбу, сверху за ним мельком подглядывая, а сонхун так и норовит щёлкнуть бесстыжего старшего по носу, чтобы тот не подсматривал. и так до тех пор, пока из рук, в конце концов, не пропадает последняя страница. они снова перед дорогой в (не)существующее лето.
— эй, шим джейк, я закончил. знаешь, ты просто нечто. избегать меня столько лет, чтобы в итоге написать целую книгу-любовное признание из общих несбыточных мечт и старых воспоминаний. — голос звучит немного неоднозначно, слишком серьёзно, что пугает, и вдобавок эмоции считать трудно, потому что пак вечно отводит взгляд. к тому же это, кажется, на памяти первый раз, когда сонхун зовёт полным именем после более близкого знакомства.
— ты меня презираешь? — джейк теряется и млеет на месте. на самом деле у пака, возможно, есть на ненависть полное право, после того как его бывший-небывший исчез бесследно, потом ни разу не пытался связаться и только спустя четыре года заявился на порог незнамо зачем.
младший, промолчав, собирает ноги и поднимается с пола; идёт к подобию рабочего стола на подоконнике, отрывает салатовый стикер и что-то на нём карандашом быстро царапает. рядом горшки с примулой - мамины цветы с родного сада, которые даже при всей нелюбви не получается выкинуть. пак давно знает, что сказал бы джеюну, но старается загадочно отворачиваться, лишь бы только старший не сразу заметил щёки - они ярко-пунцовые, прямо как лепестки той самой примулы, цветка молодости и юной любви.
— тоже напишу тебе свой ответ. только прости, я не столь многословен. — протягивает мелкую бумажку с одной лишь фразой.
"я (всё ещё) люблю тебя".
— и что будем делать? — джейк вмиг считывает чужое послание, прижимает записку к сердцу и улыбается так же лучезарно и широко, как улыбался в свои шестнадцать, когда сонхун первым поцеловал его.
— сейчас просто поцелуй меня.
