Во единый погибельный круг

            Было темно и холодно. Свет свечей, играющий золотистыми бликами на полу и стенах, не обхватывал весь зал. Он прекрасно знал этот зал — тронный зал дворца Ушань. Стоило поднять голову и можно было увидеть величественно восседающего Императора, наступающего на бессмертных.       Он поднял голову. И обомлел.              На троне сидел не Тасян-Цзюнь.       Чёрное струящееся ханьфу с золотыми фениксами облегало длинные стройные ноги и тонкую талию. Изящные пальцы тихо постукивали по резным подлокотникам. Волосы цвета вороного крыла были аккуратно собраны золотой заколкой в высокий хвост. В мочке уха, не скрытом чёрными прядями, алой точкой сверкнула киноварная серьга. Фениксовые темные с янтарным блеском глаза были тонко подведены бордовыми тенями, подчёркивая форму. Взгляд, полный презрения, был направлен куда-то в пустоту зала.       Чу Ваньнин с нескрываемым удивлением смотрел на Чу Ваньнина.       Заметив гостя, Чу Ваньнин на троне перевёл взор на него и печально улыбнулся.              Образцовый наставник Чу спас уже так много людей.              Но кто спасет его?              В голове Бессмертного Бэйдоу звучал его же голос, тихий и скорбный, болью отдаваясь в висках.              Ты уже никого не можешь спасти.              Ты не сможешь избавиться от Цветка.              Прими это.              Спаси хотя бы себя.              Каждое слово — пульсация и боль. С каждым словом голос становился всё жёстче, мурашками пробегая по коже, леденящим холодом пробираясь внутрь, в самые потаенные глубины сознания.       Учитель не спас ученика.              Учитель позволил ученику ступить на тёмный путь.              Учитель лег под своего ученика и... наслаждался этим.              Чу Ваньнин хотел возражать, шипеть, кричать – все, чтобы доказать – себе – что все не так, но вместо этого мог лишь беззвучно открывать рот, хвататься за горло, внезапно охваченное пронзительной болью, и разминать пульсирующие виски.              Прекрати винить себя за все это.              Прими себя.              Последние слова фейерверком взорвались в голове, застлав собой иллюзорный зал. Чу Ваньнин проснулся. Во всем теле чувствовалась безмерная слабость, хотелось вытянуть все конечности, хотелось выгнуть все суставы. Тело прошибало мелкой дрожью – знобило, но было не холодно. Было тепло, даже жарко – лежать под одеялом и в объятьях крепкого мужчины, который бормотал во сне столь ласковое и заботливое «Ваньнин, не болей», что не оставалось ничего другого, как еще сильнее свернуться калачиком, прижимаясь к Мо Жаню и снова провалиться в сон – на этот раз сладостный и умиротворяющий.              Чу Ваньнин окончательно поправился через неделю. Тасян-Цзюнь посещал павильон Алого Лотоса только первые дни, чтобы проверить, принимает ли его наложница лекарства – а Ваньнин покорно принимал, чем успокаивал и удовлетворял императора.       За неделю Император, наступающий на бессмертных, несколько раз призывал в свои покои Сун Цютун, но постоянно в ярости грубо выставлял ее за дверь, чуть ли не за волосы выкидывая из комнаты. Что-то в глубине души серой когтистой тварью скверно скребло, но глупый Мо Жань не мог понять, что: ощущение хоть и было неприятным, но размытым.       Как только лекарь сообщил императору, что Чу Ваньнин поправился, Тасян-Цзюнь сразу же отправился в павильон Алого Лотоса. Внезапно даже для самого себя, он захотел вывести на прогулку вечно сидящего то в павильоне, то в библиотеке, изучая различные свитки и книги или мастеря непонятные для Мо Жаня механизмы. К счастью, день – один из последних тёплых осенних деньков – выдался солнечным и даже жарким, несмотря на утренний короткий дождь.       Надводный павильон встретил Тасян-Цзюня щебетанием канареек, пару дней назад подаренных императором, и сосредоточенным Чу Ваньнином среди вороха каких-то древних – по виду – свитков.       – В такую рань… – проворчал Чу Ваньнин, не отрывая взгляда от свитка и тяжело вздохнув. – Я еще слаб, лучше навести Её Величество.       Цвет лица был бледнее обычного – хотя куда еще бледнее – и мог сравниться с белоснежным плотно запахнутым ханьфу. Впалые щеки, покрасневшие глаза и тончайшие пальцы. Все-таки две болезни подряд для слабого тела Чу Ваньнина – перебор. Тасян-Цзюнь подошел ближе и аккуратно вытянул свиток из слегка дрожащих пальцев и выкинул куда-то в кипу таких же бумаг под недовольное шипение учителя и его тщетные попытки забрать обратно.       – Если продолжишь столько читать, не поправишься до конца, – на это замечание Чу Ваньнин только фыркнул, но немного успокоился и посмотрел на гостя.       – Зачем ты пришел?       – Этому достопочтенному не нужен повод, чтобы навестить свою наложницу. – От подобного обращения Чу Ваньнина передернуло, а затем он изогнул бровь, демонстрируя интерес. – Я отправляюсь в город и хотел бы взять тебя с собой. Не все же тебе сидеть на горе.       – Я еще слаб, – повторил Ваньнин.       – Если тебе станет хуже, просто переночуем там же, – пожал плечами Тасян-Цзюнь. Чу Ваньнин ненадолго задумался и кивнул:        – Хорошо.       Бессмертный Бэйдоу осторожно поднялся, чуть не врезавшись спиной в Мо Жаня и обеспокоенно осмотрел захламленную – сложно избавиться от своих привычек даже под чутким надзором старика Лю – комнату в поисках теплого плаща: он совершенно не помнил, куда его дел. Тасян-Цзюнь с интересом наблюдал, как Чу Ваньнин с упорством перебирал свитки, книги и детали, но не выдержал и кашлянул, стараясь обратить внимание на себя. И на меховой белоснежный плащ в своих руках.       – Ваньнин.       Мо Жань раскрыл плащ, чтобы сразу окутать Чу Ваньнина. Юйхэн заметил действия императора и застыл, недоверчиво глядя на мужчину словно бездомный кот, которого решили вдруг накормить. Вздохнув, Чу Ваньнин подошел к Тасян-Цзюню и позволил ему надеть на себя плащ. Как можно плотнее завернув худого мужчину в плащ, Мо Жань полюбовался своей работой: отчего-то покрасневшие щеки и уши Чу Ваньнина не могли не умилять. Мужчины молча вышли из павильона.       На пике Сышен уже вовсю царила осень. В воздухе витал запах прелой листвы и дождя. Опадающие листья – алые, оранжевые, золотистые и изумрудные – ковром застилали землю, несмотря на старания слуг. Легкий, уже прохладный ветер трепал редкие оставшиеся листья на тонких ветвях. Редкие облака на серо-голубом небе не скрывали солнца, лучи которого уже почти не грели.       Мо Жань и Чу Ваньнин не произносили ни слова: никто из них не знал, о чем бы можно было говорить. Но Тасян-Цзюнь держался как можно ближе и – удивительное дело – Чу Ваньнин даже не пытался отдалиться, только еще плотнее кутался в мех и изредка окидывал спутника ледяным взглядом.       – А-Жань, – за спинами раздался звонкий женский голос. – Слуги сказали, что ты хотел отправиться в город и взять с собой сестрицу. Но, кажется, они что-то напутали.       Услышав свою супругу, Тасян-Цзюнь развернулся и постарался спрятать Чу Ваньнина – за своей широкой спиной, за широкими рукавами императорского ханьфу, но вместо того, чтобы воспользоваться чужой защитой, образцовый наставник Чу, слегка вздрогнув от слов Сун Цютун, развернулся. Мо Жань сглотнул и тихо охнул от восхищения, а снизу расползался опаляющий жар.       Идеально ровная спина Бессмертного Бэйдоу, по которой струятся угольные волосы, забранные в высокий хвост, и расправленные плечи. Голова гордо приподнята, губы сжаты в тончайшую линию. Крылья носа чуть поддергиваются явно от злости, брови гневно сведены к переносице. А глаза… Тасян-Цзюнь в который раз подивился своему учителю: золотое ядро разрушено, тело слабое, почти постоянно болеющее, да еще приходится ложиться под неугомонного ученика – казалось бы, от гордости не должно остаться ни следа, но всякий раз Чу Ваньнин где-то достает силы, чтобы упрямиться и – как сейчас – выглядеть надменным небожителем.       Направленный на Сун Цютун – официальную супругу этого достопочтенного – пробирающий до костей ледяной и презрительный взгляд вызывал из глубин Мо Жаня какой-то щенячий ученический восторг, быстро сменившийся совершенно пошлым вожделением и жаждой покорить и растоптать.       – Ах, а я так хотела с ней познакомиться. Может быть, она в этот раз…       – Но мы уже знакомы, – от стального голоса образцового наставника Чу по коже пробежали мурашки: у Мо Жаня – от возбуждения, у Сун Цютун – от удивления и испуга. Сам Чу Ваньнин внутри кипел не то от злости, не то от обиды: на себя, на Сун Цютун, на Мо Жаня. Женщина перед ними безусловно была красива: ханьфу не скрывало округлые формы, длинные черные как смоль волосы собраны золотой заколкой, нефритовая кожа, на фоне которой особенно выделяются яркие губы и миндалевидные персиковые глаза – так похожа на Ши Мэя. И она определенно жаждала внимания Мо Жаня. Так какого черта…       – Что?..       – Мо Жань, – Чу Ваньнин почти вплотную прислонился грудью к руке Тасян-Цзюня, случайно или специально потершись пахом о него, и аккуратно положил свои ладони тому на плечо. Чуть приподнялся, дотянулся губами до уха Императора, наступающего на бессмертных, и продолжил, почти нежным и томным голосом, продолжая искоса уничижительно смотреть на удивленную Императрицу. – Мо Жань, если мы не поторопимся, то тебе придется отправиться в город одному. А я все-таки хотел бы прогуляться… С тобой.       Чу Ваньнин говорил, растягивая губы в язвительной улыбке и обжигая дыханием ухо, громко. Так, чтобы Сун Цютун слышала и видела: как темнеют от похоти фиалковые глаза Мо Жаня, как из его рта вырывается глухое рычание, как он внезапно грубо и сильно, до боли, хватает Ваньнина за плечо и, ни слова не сказав супруге, под ее оклики быстрым шагом уходит вместе с совершенно не сопротивляющимся и продолжающим держаться гордо и надменно Бессмертным Бэйдоу в сторону дворца Ушань.              Вихрем залетев в просторные лабиринты дворца, Тасян-Цзюнь затащил Чу Ваньнина в один из пустующих коридоров и прижал к стене, вытянув чужие руки вверх и обхватив их своей ладонью. Второй же рукой он хаотично оглаживал грудь, бока, бедра худого мужчины и судорожно – быстро, резко, больно – кусал тонкие губы и целовал, глубоко проникая языком. Бессмертный Бэйдоу извивался в попытках вырваться, тщетно пытаясь что-то сказать.       – Мо… Жань! – удалось лишь выдохнуть между поцелуями. – Мо Вейюй!       Образцовому наставнику Чу удалось придать своему голосу подобие стальной строгости, а взгляд слегка покрасневших глаз покрылся ледяной коркой. Мо Жань на мгновение остановился, но Чу Ваньнин не преминул этим воспользоваться и проговорил, чеканя каждое слово:       – Что ты будешь делать, если вернешь Ши Мэя? Стоит ли его возвращать в этот разрушенный тобой мир, где твои руки по локоть в крови, а ночи ты проводишь в павильоне Алого Лотоса?       Чу Ваньнин прекрасно видел, как с каждым оброненным словом менялось выражение лица Тасян-Цзюня. Как фиалковый похотливый взор наполнился безудержной яростью, как рука сильнее сжала запястья над головой, а второй рукой Император потянулся к чужому горлу.       – Считаешь его чистым и невинным? Его стоит любить и почитать, а не пятнать грязью? Ха, а честно ли будет признаваться в любви, а потом трусливо сбегать удовлетворять свою похоть ко мне?       – Да что ты понимаешь в любви?! – широкая ладонь обхватила Чу Ваньнина за горло, сжимая до синяков и вырывая из мужчины хриплый кашель. На секунду в глазах Бессмертного Бэйдоу промелькнула бесконечная грусть и он прикрыл глаза, будто собираясь с силами. А затем все с таким же леденящим душу взглядом и с усмешкой на бледных губах проговорил недрогнувшим хрипловатым голосом:              – Да, конечно, что такое бесчувственное бревно, как я, понимает в любви? Именно поэтому тебе и приходиться так стараться, чтобы выбить из меня реакцию?       Тасян-Цзюнь – глупая императорская псина не сильна в словесных перепалках – вместо ответа, глухо рыча от гнева, лишь сильнее сжимал пальцы на чужой шее, желая сломать и сломить.       – Прими это, Мо Жань: Ши Мэю не место в этом мире. В этом мире есть место только для тебя и меня. Только я могу дать все, что тебе нужно: ненависть, вожделение, покой…       С каждым словом голос становился все глуше и в конце почти затих, а сам Чу Ваньнин прикрыл глаза. И свалился на холодный пол почти бездыханной и закашливающейся тушей, когда Мо Жань резко выпустил его из своих рук под тихий рык: «Знай свое место, Чу Ваньнин» и ушел в сторону своих покоев, оглушая пустой коридор гулкими шагами. Прогулка явно отменялась.              Чу Ваньнин долгое время лежал на полу, восстанавливая дыхание. Становилось тошно и гудела голова: от нехватки воздуха, от высказанных слов, от собственного нескромного поведения. Он не был зол, наоборот – совершенно спокоен, а из глубин сознания поднималась только одна стучащая в висках мысль: «Я прав, Мо Жань, я прав». Собравшись с силами, Бессмертный Бэйдоу медленно поднялся с пола, отряхнул белоснежные одеяния и – не уныло побрел, нет – уверенными и грациозными шагами направился в павильон Алого Лотоса.       В последнее время Чу Ваньнин стал все чаще и чаще смотреть в зеркало, выискивая тонну мелких и не очень недостатков в своей внешности. И с каждым разом все чаще и чаще ловил себя на мысли, что не так уж он и плох: быть может, он не сравнится с женственной красотой Ши Мэя – и с истинно женским очарованием Сун Цютун – или мужественностью Мо Жаня, но разве не его собственная изящность и стройность восхищали окружающих? Он ведь замечал взгляды и слышал разговоры, хоть и не придавал им значения. Он знал, что все обманываются его внешностью – красивой? притягательной? чарующей? И пусть тело истощено болезнями, пытками и плотскими удовольствиями, но в нем сохранились и даже заострились прежние черты, которые Чу Ваньнин совсем еще недавно ненавидел, а теперь принимал, даже лелеял и понимал для себя одну немаловажную вещь: настоящая ненависть не держит в возбуждении всю ночь, настоящая ненависть не заставляет человека отворачиваться от желаемого и давиться «вонючим тофу», настоящая ненависть не гонит согревать в объятиях лихорадочное тело объекта этой самой ненависти. Проклятый цветок лишь все перемешал, запутал и усилил. А это значит…       – Ты всегда возвращаешься, Мо Жань, – тихим голосом проговорил Чу Ваньнин, глядя на свое отражение взглядом, слегка подернутым дымкой, и растянув губы в ядовитой улыбке.              Тасян-Цзюнь ощущал себя бешенной собакой, загнанной в угол. В нем вновь поднимались противоречивые чувства. Слова и поведение Чу Ваньнина разливались в сознании Мо Жаня восторгом – учитель заметил меня, беспокойством – я действительно сломал его? и яростью – грязная наложница Чу не имеет права сравнивать себя с Ши Мэем и произносить его имя.              Серая когтистая тварь в душе зашевелилась и захихикала, от чего императору хотелось рвать, метать и забыться в алкоголе и похоти. Поэтому порядком пьяный Мо Жань вызвал к себе свою супругу, но вот незадача – она бесила до трясучки, еще больше, чем его праведный учитель, а еще больше раздражала недостойная Императора, наступающего на бессмертных, вещь. Тасян-Цзюнь никак не мог дойти до пика наслаждения. Пока на месте Сун Цютун перед глазами не возник другой образ. С длинными стройными ногами, с несгибаемой изящной спиной, с тонкими дрожащими руками, с искусанными до крови губами, с покрасневшими от стыда, злости и вожделения янтарными глазами и сведенными к переносице острыми бровями. Излившись, казалось, Тасян-Цзюнь разозлился еще больше и, не сдержавшись, выволок супругу из комнаты. Он чувствовал: ему не найти успокоения. И от этого становилось еще хуже, от боли раскалывалась голова, тошнило. А мелкая подлая тварь внутри все заходилась хохотом…       На следующий день слуги смиренно прибирались в разгромленных покоях императора, а сам император, придя в себя после бессонной ночи – но все равно оставался похожим на лохматого пса, устремился в павильон Алого Лотоса.              Там Тасян-Цзюнь с порога столкнулся с запахом свежей крови и ворохом птичьих перьев. Перьев от тех самых канареек, которых Мо Жань недавно подарил. Возле позолоченной клетки с распотрошенными птичьими трупиками стоял Чу Ваньнин в белом нижнем халате. Равнодушный взгляд со стальными бликами был направлен на клетку. Мужчина окровавленными пальцами водил по приоткрытым губам, размазывая кровь словно помаду, а затем немного протолкнул их в рот, медленно облизывая и переведя взгляд, в котором заплясали искорки любопытства, на гостя.       Император, Наступающий на бессмертных, сглотнул. Вчерашний безумный водоворот чувств вернулся, с новой силой захватывая Мо Жаня. Однако сегодня явно преобладало одно вполне различимое и узнаваемое Тасян-Цзюнем – вожделение. Странное, неприсущее праведному наставнику поведение было завораживающим и соблазнительным. Хотелось приникнуть к губам, слизывая птичью кровь. Хотелось взять эти тонкие длинные пальцы и положить на свой член. Хотелось снять с него лёгкий халат, открывая взору стройное и подтянутое тело. Хотелось взять это тело, грубо и глубоко, вырывая редкие приглушённые стоны. Хотелось Ваньнина. И к черту эту хихикающую серую тварюшку в глубинах сознания.       – Готов признать, что я был прав? – алеющие губы Чу Ваньнина растянулись в ухмылке, а плечи немного дрогнули, из-за чего белое одеяние немного спало с них. Мо Жань приблизился к Чу Ваньнину и, наклонившись, лизнул его губы. Взяв руку учителя, он поднес ее к своей груди, к сердцу, и глухо прошептал, почти рыча:       – Избавь меня от этой боли, Ваньнин. Утоли эту жажду.       Покрасневшие от бессонной ночи фиалковые глаза с невыразимой мукой заглядывали в темные, искрящиеся удовлетворением и интересом глаза наставника. Пальцы Юйхена Ночного неба слабо схватили ткань императорского одеяния, и, резко отпустив её, Чу Ваньнин слегка оттолкнул Мо Жаня.       – Твоя честность заслуживает награды, – Бессмертный Бэйдоу провел рукой по гибкой бледной, с синяками шее, оставляя на ней красноватые пятна, и отвел края халата, приоткрывая алебастровую грудь с заживающими следами страсти императора. Изящные пальцы опустились на пояс нижнего одеяния и ловкими движениями развязали его, из-за чего уже наполовину сползший халат полностью упал на пол, оголив стройное тело. – Сегодня будет немного по-другому, Мо Жань. Только будь терпелив.       Тасян-Цзюнь загорелся похотью – уже давно – и интересом: что задумал этот несгибаемый человек, который всё не даёт покоя измученной душе императора, наступающего на бессмертных? А потому он, с игривой улыбкой на губах, покорно прошёл за сосредоточенным учителем, который повел его к кровати, обхватив за запястья, и покорно же упал спиной на белоснежные простыни, когда Чу Ваньнин слабо – после череды болезней сил ни на что не хватало – толкнул императора.       Вопрос, уже столько дней крутящийся в глубине сознания – «Что с тобой, Ваньнин?» – продолжал оставаться невысказанным, на потеху серой твари. Но даже если Мо Жань задал его, Чу Ваньнин не смог бы ответь. Можно ли было подобрать нужные слова, чтобы объяснить человеку, съедаемому проклятием?       Ваньнин слишком долго терпел боль и вину. Сдерживающие грани наконец разлетелись на осколки под напором – а может, этому способствовали ещё и различные зелья – запутанных, терзающих душу чувств и образцовый наставник Чу оказался сломлен. Но это вызвало не заламывание от отчаяния рук и не попытки умереть, а принятие. Себя, нового мира, проклятого Мо Жаня… И Чу Ваньнин решился жить, отринув самобичевание и утонув в собственных желаниях.              Чу Ваньнин навис над Мо Жанем, упершись коленями в кровать по обе стороны от бедер лежащего мужчины. Стыдливый румянец разлился по лицу, шее и даже плечам Бессмертного Бэйдоу, который уверенными движениями распахнул черные императорские одеяния и провел ладонью по широкой покрытой многочисленными шрамами груди, вздымающейся от участившегося дыхания. Чу Ваньнин окинул взглядом лицо Мо Жаня: заострившиеся, но все еще приятные черты лица, брови вразлет, плавный изгиб носа, немного пухлые губы, застывшие в ухмылке, и ямочки на щеках, так не подходившие жестокому нраву Тасян-Цзюня.       Чу Ваньнин почти невесомыми касаниями провел пальцами ниже, по подтянутому животу и, приспустив штаны, высвободил возбужденную плоть императора. И сразу же немного отстранился, глядя прямо в глубокие темные глаза Мо Жаня.       – А ты сегодня смелый, Ваньнин, – хрипло хохотнул Тасян-Цзюнь, огладив стройные икры. – Неужели ты принял афродизиак?       – К этой дряни я больше даже прикасаться не хочу, – Чу Ваньнин сморщил нос и сдвинул брови, демонстрируя неприкрытое отвращение. – Или Ваше Высочество внезапно решил, что без этих зелий он не в состоянии сделать приятное этой наложнице?       На последних словах он немного наклонился вперед и прижался бедрами к бедрам Мо Жаня, потершись своим – тонким и изящным, как и хозяин – членом о пульсирующую могучую плоть Мо Жаня. И, неприкрыто застонав, снова отстранился, прикрыв глаза.       – Какая же ты шлюха, Ваньнин, – крепкие мозолистые ладони скользнули вверх по бедрам и остановились на ягодицах, сминая их и разводя в стороны. Чу Ваньнин закусил нижнюю губу и вскинул голову верх, сверху вниз оглядывая Тасян-Цзюня подернутой дымкой надменным взглядом фениксовых глаз, в котором уже явственно плясали искорки похоти.       Одной рукой он провел по алеющей от румянца и засыхающей крови шее, по выпирающим ключицам, по груди, обводя шрам с левой стороны и ореол соска. А затем наклонился, чтобы в простынях найти бутылек с маслом. Смазав им пальцы, он завел руку за спину, слегка стукнув Мо Жаня по ладони и прохрипев:       – Я сам.       Тасян-Цзюнь охнул от удивления и похотливо улыбнулся – какой же Ваньнин красивый, прекрасный, охуительный, но рук не убрал. Юйхэн Ночного Неба недовольно фыркнул, но промолчал. Он наклонил голову, и черные волосы от движения упали на грудь и лицо, слегка занавесив нефритовую кожу. Чу Ваньнин пальцами провел, слегка надавливая, по сжатому колечку ануса, а затем медленно и осторожно протолкнул в себя один палец. Вздрогнул и закусил нижнюю губу, начав двигать пальцем. Мотнул головой, словно отгоняя наваждение, и разжал губы, стараясь дышать как можно тише. Он двигался медленно, немного двигая бедрами, от чего его член продолжал тереться о член Мо Жаня, хищно наблюдающего за очаровательной – для него – картиной и не сдерживающего глухих стонов. Император продолжал стискивать своего наложника за ягодицы, жаждая оставить еще больше следов – укусов, засосов, синяков, чего угодно – на столь желаемом теле.       Чу Ваньнин также медленно ввел второй палец и уже хотел было снова закусить губу, но передумал и издал слабый стон, прогибаясь в спине. Он водил пальцами внутри по кругу и разводил их, ускоряя темп. Под собственные уже несдерживаемые тихие всхлипы и стоны, Бессмертный Бэйдоу протолкнулся третьим пальцем, застыв на мгновение и затуманенным от вожделения взглядом посмотрев на Мо Жаня. Продолжил теперь уже снова неторопливые движения, склоняясь над Тасян-Цзюнем все ниже и ниже.       Когда Чу Ваньнин наклонился настолько близко, что его губы могли соприкоснуться с чужими жадно ухмыляющимися губами, он прошептал, глядя прямо в темные фиалковые глаза:       – Я хочу тебя, Мо Жань. Выеби меня.       Похотливому псу повторять дважды не надо. Похотливый пес только и ждет, когда сможет овладеть чужим телом. Поэтому он приподнял Чу Ваньнина за бедра и аккуратно – Ваньнин заслужил немного нежности – опускал, проталкивая свой выдающийся размерами член внутрь разгоряченного тела под – наконец-то – нескрываемые стоны этого самого тела. Когда плоть вошла полностью, Чу Ваньнин тихо вскрикнул и обхватил Мо Жаня за шею, продолжая смотреть тому в лицо. Тасян-Цзюнь начал двигать бедрами – сначала медленно, а когда заметил, что учитель пытается сам двигаться в такт, перестал сдерживаться, ускоряя темп.       Чу Ваньнин кричал и стонал, не закусывая губ, не кусая пальцев, не утыкаясь в простыни. Чу Ваньнин не отрывался от полных безумства глаз Мо Жаня, обжигая дыханием чужие губы. А на одном из сильных толчков, Ваньнин одной рукой нежно погладил ученика по щеке и срывающимся голосом затараторил:       – Ты мой, Мо Жань. Мой ученик, мой любовник, мой супруг, мой император. Мой. И никто – слышишь? – никто не изменит этого.